Оцепеневшие Варго Александр

– Что надо?

– Мы должны проверить дом. Извините, но в вашем квартале участились случаи перебоев электроэнергии, существует опасность пожара.

Дверь открывается, и мы проходим внутрь. Куст, или столб, или собака, которая привезла домой мальчика, сейчас проверяет и осматривает пожарную безопасность.

– Здесь кухня, – говорит он и ведет нас за собой.

Мы пробираемся через свалку пустых бутылок, пластиковых стаканчиков. Липкий пол поскрипывает под резиновой подошвой ботинок.

Он говорит, что никаких проблем с электричеством не замечал. Говорит, что и не пользуется электроприборами.

«Не пользуется», – без слов говорит мне Соня и морщит нос от неприятных запахов.

– Как вас зовут, мсье? – спрашиваю я и продолжаю изображать пожарного проверяющего.

– Кирилл.

– Русский? – говорю быстро, стараюсь не подать вида, что его ответ выбил меня из равновесия.

– Да. Много лет назад переехали.

– Мы с коллегой тоже. – Я перехожу на русский язык и слежу, как лицо мужчины меняется. Брови его приподнимаются, морщинистый рот оголяет желтые зубы.

Он хлопает меня по плечу, подвигает стул Соне, предлагает сесть. На грязном столе тут же появляются рюмки и бутылка.

– Давайте за знакомство! – Он протирает пальцем грязные рюмки и разливает на троих.

Я смотрю на Соню, она понимает без слов. Маскировка работает, мужчина уверен, что мы выпили его угощение.

Не дожидаясь, он наливает вторую и снова выпивает.

– Кирилл, вы не помните эту женщину? – Соня показывает свою фотографию мужчине.

Он внимательно разглядывает, двигает пальцем по снимку, словно что-то узнает, и мотает головой – нет, не помню.

– Посмотрите внимательно, для меня это очень важно, – Соня опять показывает снимок. – Это моя сестра.

Кирилл еще раз смотрит на снимок.

– Нет.

– Мы можем подняться наверх? – Я показываю на второй этаж.

– Там ничего нет. Я туда не поднимаюсь никогда.

– Мы должны все проверить.

– Я сказал – нет!

– Вы понимаете, если случится пожар, пострадают соседи. Могут погибнуть люди, – подключается Соня.

Вместо ответа мужчина показывает рукой, мол, проваливайте. Я показываю Соне – пойдем, не надо настаивать.

Мы выходим на свежий воздух.

– Зачем? Надо было его отвлечь и все проверить!

– У меня дурное предчувствие…

– Я должна все проверить.

Соня собирается вернуться в дом, я ее останавливаю.

– Я чувствую. Практически уверен, что нам не стоит туда подниматься. Не надо.

Соня смеется.

– Чего еще бояться? Мы все сдохли!

Она идет к двери. Я иду следом. Соня смеется и применяет маскировку. А я уверен, что там, на втором этаже, что-то похуже смерти.

* * *

Мне душно.

В просторном номере, хорошо проветриваемом, с несколькими кондиционерами, мне душно.

Все идет не по плану.

Только что вернулись в гостиницу с нового задания. Всю последнюю неделю наша задача – влиться в социум без маскировки. Это и глупо, и бесполезно, и опасно…

Все идет не по плану.

Я не так себе представлял наше будущее.

Соня окончательно теряет над собой контроль, а Киря лишь поощряет ее. Раньше он постоянно твердил, что мы не должны причинять вред окружающим, говорил, как важно оставаться в тени общества и не отсвечивать, предупреждал о последствиях и сейчас, когда мы получили запредельную силу, лишь подбадривает и оправдывает бессмысленные выходки.

И эти его новые занятия без маскировки.

Можно сказать, Кирилл сам подталкивает и провоцирует и меня и Соню.

Идем по улице, он выбирает из толпы человека.

– Хочешь? Убей! – говорит, обращается к Соне.

Я качаю головой. Он нарочно ее дразнит. Тычет пальцем в прохожего, косо посмотревшего на нас, и предлагает убить. За простой взгляд.

К маскировке быстро привыкаешь. Обычное дело, что никто не замечает нас, движемся, словно тени. А сейчас, когда запрещено прятаться, кажется, что все вокруг пялятся и глазеют. От всех этих лиц становится не по себе.

К чему вообще эти упражнения? Почему нельзя просто использовать маскировку, как раньше?

Соня не выдерживает. Ее провоцирует все, от запахов до звуков. Не дай бог, кто-то заденет ее плечом…

Мне душно.

Страшно подумать, сколько обычных прохожих умерли в муках, пока мы прогуливались.

В номере нечем дышать.

Это все Кирилл. Он провоцирует… Прыщавый и меня так расшатывал, когда я убивал его и вошел во вкус. Я был готов убивать всех подряд, калечить все, что движется. Но тогда у меня хватило чего-то… Здравого смысла или человечности…

Я смог сказать себе и ему «нет».

И сейчас я обязан помочь Соне.

Мне душно.

В гостиничном номере нечем дышать. Она тоже это чувствует. И она ждет, что я скажу. Соня знает меня. А я знаю ее и догадываюсь, что она мне ответит. Но я все равно говорю. Говорю спокойно, насколько это возможно в моем нынешнем состоянии.

– Перестань, – после долгого молчания получается сказать хрипло, прокашливаюсь и добавляю неожиданно для себя громко, почти криком: – Хватит уже!

Я говорю и продолжаю смотреть в открытое окно.

– Не указывай мне!

Я и не собирался, хотел мягко начать, чертово першение в горле. Она и без того раздражена.

– Нашелся мне тут командир…

Соня разворачивается и собирается выйти из номера.

Я смотрю на Кирилла, ищу поддержки.

Прыщавый молчит. Смотрит на меня. Кажется, ему нравится, как реагирует Соня. Кажется, он этого и добивается.

Она выходит, громко захлопывает за собой дверь.

Я иду за ней следом. Догоняю. Молча едем в лифте, не смотрим друг на друга. Слушаем музыку, я слежу за цифрами. Четвертый этаж. Третий.

Спускаемся на первый.

Соня проходит в ресторан и садится за столик. Я, не дожидаясь разрешения, сажусь рядом.

Закуриваю.

Она знает, что я не отстану и что разговора не избежать. Заказывает два кофе и готовится парировать мои доводы.

Времени у нас полно, но я не привык к долгим прелюдиям, начинаю, не дождавшись напитков, сразу с главного. Говорю, что то, как мы сейчас существуем, неправильно. Это сумасшествие. Я пытаюсь объяснить, что чувствую себя соучастником. Что мне неприятно наблюдать, как она убивает ни в чем не повинных людей.

– Все просто… – Она смотрит прямо в глаза. – Не ходи со мной. И все.

Она специально смотрит пристально. Она хочет меня убедить в своей правоте и показать, что проблемы никакой нет. Она это специально, я хорошо знаю Соню.

Нам приносят кофе, и я делаю глоток.

– Дело не во мне. Как же остальные?

– Перестань, – она перебивает. – Назавтра никто из них ничего не вспомнит. Это стадо. Бесконечное стадо овец и баранов.

Соня жестом просит не дымить на нее. Я тушу сигарету, и она тут же закуривает свою.

Я поджигаю новую и пытаюсь переубедить запутавшуюся в своей правоте. Говорю, пусть завтра они ничего не вспомнят, пусть завтра они хоть тысячу раз воскреснут, но сегодня она погружает обычных людей, которые, по сути, ничего ей не сделали, погружает в ад минимум на целые сутки. Заставляет пройти через муки, заставляет родителей хоронить детей. Говорю, что она должна уважать окружающих…

– Не тебе указывать, что я должна, а чего нет.

– Поставь себя на их место.

– Послушай… – Она садится ближе и уже спокойным тоном продолжает: – Я совершаю разные поступки. Возможно, они тебе не нравятся. Но. Я всегда за собой «прибираю». На тебе это никак не отражается.

Я хочу возразить, но Соня не дает вставить и слова.

– Когда Киря вешался на каждом фонарном столбе при любом удобном случае, – она делает паузу, – ты молчал… Ведь молчал! Хотя вот тут понятно было бы. Из-за него приходилось постоянно переезжать.

– Что было раньше, не важно. – Я все еще пытаюсь достучаться до ее рассудка. – Сейчас можешь себе позволить жить как хочешь. Но…

– Какие ко мне претензии? Я уже говорила, это стадо. На следующий день никто и не вспомнит, что случилось вчера. Лично тебе я мешаю?

Понятно. Когда Соня кричит, бесполезно продолжать разговор. Она не хочет слышать меня и не услышит.

Мне душно.

В прохладном, практически безлюдном зале ресторана мне нечем дышать.

Я допиваю кофе. Зову официантку.

– Можно еще черный без сахара?

Девушка кивает и удаляется.

– Ну все! – Соня окончательно теряет контроль. – Эта мразь сама напросилась… – шипит себе под нос и закатывает глаза.

– Ты о чем?

– Эта тварь не заменила пепельницу на чистую. Она не спросила, может, я тоже чего-то еще желаю… и я видела, как ты пялился на ее сиськи.

Я говорю, что Соня совсем свихнулась. Зову ее уйти. А она хитро подмигивает: скоро уйдем.

Нужно что-то предпринять. Как-то успокоить ее…

– Ваш кофе. – Официантка ставит чашку на стол, меняет пепельницу. – Мадам что-нибудь еще желает?

Слава тебе господи, смышленая официантка, «вежливая и внимательная», сама разрешила конфликт. Еще б чуть-чуть, и Соню было бы не остановить. Нужно побольше чаевых оставить.

Соня хватает нож, подскакивает и приставляет лезвие к горлу официантки. Держит девушку за волосы и что-то шепчет ей на ухо.

Официантка замирает. Она сжимает дрожащие губы, зажмуривает глаза, боится пошевелиться. Молчит, стоит, слушает Соню и плачет.

– Мадам желает! – кричит ей на ухо Соня. – Желает, сука, чтобы ты сразу обращала на нее внимание, чтобы ты не трясла сиськами перед ее соседом, чтобы ты сдохла, мелкая тварь!

Полупустой ресторан замирает. Бармен застывает в нерешительности, то ли звонить в полицию, то ли звать охрану, то ли самому бежать на помощь.

Сейчас Соня перережет девушке горло. От уха до уха. Я вижу ее взгляд, знаю это обезумевшее выражение лица.

Ну уж нет! Я должен помешать.

В тот момент, когда Соня тянет ножом по шее, я успеваю поменять лезвие в ее руке.

Слишком все быстро происходит.

Все, что я успеваю придумать, может, от шока, но первое, что приходит в голову, – длинное гусиное перо. И теперь Соня вместо ножа сжимает в кулаке мягкое перышко и гладит им по шее официантку.

Вот так-то лучше.

Соня швыряет мне его в лицо и выходит из кафе.

Я успокаиваю всхлипывающую официантку. Мол, это все шутка, мы актеры и так глупо шутим, все в порядке, чаевые щедрые – посмотри. А она все всхлипывает. Говорю, что мы устраиваем розыгрыши и она сможет посмотреть на себя на нашем канале.

Так больше продолжаться не может.

Я расплачиваюсь, извиняюсь и ухожу.

Наши пути расходятся. Кирилл с Соней как хотят, а я уезжаю подальше от каждого из них.

Возвращаюсь в номер.

Мне душно.

В этом мире нечем дышать.

Соня сидит у телевизора, как ни в чем не бывало смотрит очередной футбольный матч.

Я наливаю выпить. Протягиваю один стакан ей.

– Что будем делать с полицией? Уверен, официантка сейчас их вызывает.

Она молча отключает телевизор и поворачивается ко мне.

– Киря говорит, ты собираешься нас покинуть.

Естественно, он говорит. Еще бы… Он, естественно, знает, о чем я думаю. Скорее всего, он даже знает, о чем я подумаю после.

– Тебе нравится играть в богиню, Афина? – уклоняюсь от прямого ответа. – Хочешь – играй. Я не участвую.

Кирилл молчит. Он даже не смотрит в нашу сторону.

Соня совершенно спокойна, даже странно. Вероятно, прыщавый подготовил ее, объяснил, как со мной говорить и чего ожидать.

– Да. Я уезжаю.

– Ладно. Пока-пока. – Она улыбается, машет рукой и возвращается к телевизору.

Опять странно.

Я был готов к любой реакции. Разбитый стул о мою спину, подставка с ручками, торчащая у меня из глаза… Да к чему угодно готов, кроме короткого «ладно».

– Ладно, – говорит она, а я прищуриваюсь и жду удара. – Будь по-твоему.

Она говорит и включает обратно свой матч, Кирилл молчит, а я ушам своим не верю.

Выхожу, закрываю за собой дверь. Стою и слушаю. Жду. Ну закричать-то она должна. Или стол опрокинуть.

Тишина…

Настораживает. За эти годы, проведенные вместе, я слишком хорошо ее узнал. Соня не из тех, кто просто смирится и отпустит.

«Бабах». Что-то тяжелое валится на пол. Со звоном разлетается зеркало. Из номера доносятся крики и брань девушки.

Вот так-то лучше.

Жму на кнопку, лифт открывается.

Вот так сразу спокойнее. Прощай, Соня. Прощай, прыщавый Киря. Наши пути расходятся.

Всегда есть выход, успокаиваю себя. Лифт отвозит меня к этому выходу.

Не знаю. Часто думаю, а может, лучше никогда не встречать их, не знать, спать спокойно… Вот что имеют в виду, когда говорят «меньше знаешь – крепче спишь».

Быстрым шагом иду прочь, подальше от гостиницы.

Возьму билет на самолет, на поезд, на велосипед, плевать. Вернусь к себе. Скорее, подальше от этого места.

Всегда есть выход, успокаиваю себя. Успокаиваю себя и возвращаюсь в гостиницу. Тело само идет обратно.

Соня видит меня, прыгает с ногами на меня и обнимает.

– А я боялась, что Киря обманет и ты не вернешься.

Прыщавый смотрит на меня и подмигивает. Он знает, что мне некуда идти. Знает, что теперь меня не устроит мирно жить в своей квартире и бегать трусцой по утрам. Он знает, что мне нужны ответы…

– Не уходи больше. Мы должны держаться вместе. – Соня, кажется, сейчас заплачет. – Мы семья!

Киря разводит руками, говорит, что приходится чем-то жертвовать. Я не совсем понимаю, о чем он, но думаю о моем решении вернуться.

– Я клянусь, что не буду никого убивать. Я пообещала, и ты пообещай, что не сбежишь.

– Он не сбежит. И он вернулся не ради тебя.

Соня разжимает объятья и смотрит то на меня, то на Кирилла.

– Ему нужны ответы. Он и сам теперь это понял. – Мелкий сверкает своей брекетовой улыбкой. – Понял… Ведь так?

Я молчу. Прыщавый прав.

– И пока он не получит свои ответы, будет с нами.

Кажется, слова Кирилла, сказанные мне, заставляют Соню задуматься. Она не до конца понимает, о чем это он, но чувствует, о чем это я. Она тоже ощущает этот дискомфорт, в глубине ее сидят сомнения, словно чешется и не можешь почесать, знаешь, что что-то беспокоит, но словами не получается рассказать.

Прыщавый прав, я остаюсь. Некуда идти.

Мне душно.

Нечем дышать.

– Да, – говорю, – Я останусь.

Соня понимает, как неприятно мне это говорить. Кирилл понимает, что я почти сорвался с его крючка. Я стою посреди комнаты как оплеванный, как побитая дворняжка и понимаю, что от Кирилла помощи больше ждать не приходится.

– Зря ты так. – Кирилл переходит на отцовский тон. – Помогу чем смогу. В конце концов, именно благодаря мне ты сейчас тот, кем являешься.

Он снова читает мои мысли. И смеется. Не издевательски смеется, скорее самодовольно. Словно он так и хотел, словно наконец сработала его многоходовая комбинация.

Душно.

Я не так представлял будущее.

* * *

Мы продолжаем притворяться, поднимаемся на второй этаж.

Мужчина идет следом, но больше с нами не разговаривает. Он что-то недовольно бубнит себе под нос и ведет нас наверх.

Возможно, он сейчас принимает нас за детективов, осматривающих место преступления, или считает нас экскурсоводами, которые проводят его по Лувру. Или нет?

Второй этаж весь покрыт пылью. Похоже, папа Кирилла не соврал. Сюда не ступала нога человека несколько десятков лет.

Мы останавливаемся.

– Давай.

Соня указывает на дверь спальни и предлагает мне открыть. Я подхожу ближе, отодвигаю в сторону мужчину. Рука тянется к замку, но что-то внутри меня подсказывает – не надо, не открывай.

– Вежливый и приветливый, – бубнит мужчина у меня за спиной.

– Что? – Я оборачиваюсь и переспрашиваю.

– Внимательный и почтительный, – говорит мужчина и продолжает смотреть в пустоту перед собой.

Внимательный и почтительный? Холодок пробегает у меня по спине.

– О чем это он?

– А мне откуда знать? Я замаскировала нас под его родственников. Он сейчас считает нас своими близкими, родней какой-нибудь.

– Что ты хочешь сказать? – Встаю вплотную к мужчине так, чтобы он наверняка смотрел прямо на меня, и обращаюсь к нему: – Почему ты это говоришь?

– Солнышко, – он расползается в нежной улыбке, – ты же сама повторяла эти правила. Сама повторяла… Сама… Услужливый и внимательный. Помнишь?

Его глаза слезятся. Он плачет. Смотрит на меня и плачет.

Соня машет, мол, хватит возиться, открывай уже.

А я не могу оторвать взгляд от рыдающего человека. Мне отчего-то знакомо его лицо.

– Тормоз. – Соня отталкивает меня и идет к двери. – Сама открою.

Мы заходим в комнату, мужчина остается плакать на ступеньках. Я на всякий случай оставляю дверь приоткрытой.

Обычная спальня.

Детская.

– Судя по всему, в этой комнате жила девочка, – говорит Соня голосом опытного детектива. Она ходит по комнате и описывает, что видит. – Куклы, мягкие игрушки, зеркальца, розовые занавески.

– И что? – перебиваю ее. – Ты хоть что-то понимаешь?

Соня разочарованно разводит руками и смотрит на меня.

– Нет.

Я рассматриваю обстановку.

Все ответы должны быть здесь. Или нет?

На столе коробочка с наклейками, самодельные открытки. На стенах детские рисунки. Кровать аккуратно застелена, и сверху на покрывале расставлены разноцветные плюшевые игрушки.

Ничего не понимаю.

– Смотри. – Соня протягивает фоторамку. – Наверное, это она здесь жила. А это, наверное, ее мама.

На снимке женщина обнимает девочку. Они улыбаются. Фотография отличная, живая. Персонажи не позируют, удачный момент.

Я непроизвольно улыбаюсь.