Перелом Фрэнсис Дик

– Понятно, – сухо сказал я. – Возвращайтесь к своим лошадям. Уже пора выводить.

– Да, сэр, – прозвучало в ответ, и, то и дело оглядываясь, все неохотно разбрелись по двору к своим подопечным.

– Да пропади все пропадом, – вслух выругался я, но не могу сказать, что это сильно помогло. Мунрока мой отец использовал для верховой езды – это был вышедший на пенсию звездный участник скачек с препятствиями, которого отец почему-то любил. Теперь этот конь был, в общем, наименее ценным обитателем конюшни, но его потеря расстроила бы отца больше, чем любая другая. Все лошади были застрахованы. Однако никто не застрахован от болезненных эмоций.

Я поплелся к стойлу. Пожилой конюх, который следил за жеребцом, стоял в дверях; свет изнутри падал на его углубившиеся от озабоченности морщины, избороздившие черепашью кожу, так что они казались трещинами, расщелинами. Услышав мои шаги, он оглянулся. Расщелины перемещались и менялись местами, как в калейдоскопе.

– Плохо дело, сэр. Он сломал скакательный сустав.

Машинально кивнув, я вошел в денник. Старый конь стоял, привязанный за недоуздок, на своем обычном месте. По первому впечатлению все было как всегда: он повернул ко мне голову и навострил уши, в его влажных черных глазах не было ничего, кроме знакомого любопытства. Пять лет в центре внимания газетных заголовков дали ему свойство, которое, похоже, формируется только у умных, весьма успешных лошадей, – своего рода сознание собственного величия. Он знал о жизни и о скачках больше, чем любой представитель золотой молодежи главного двора. Ему было пятнадцать лет, из которых последние пять он был другом моего отца.

Его задняя, ближняя ко мне нога была в идеальном состоянии. Он опирался на нее всем своим весом. Другую заднюю ногу он слегка поджимал.

Он был потен – на его шее и боках виднелись большие темные пятна, – но в настоящий момент он выглядел достаточно спокойным. Охвостья соломы застряли в его попоне, которая была непривычно пыльной.

Рядом с ним стояла Этти Крейг, главный конюх моего отца, – она поглаживала коня и обращалась к нему со спокойными и убедительными словами. Она посмотрела на меня, и на ее приятном обветренном лице выразилось сожаление.

– Я послала за ветеринаром, мистер Нил.

– Черт бы все это подрал, – сказал я.

Она кивнула:

– Бедняга. В свои лета мог бы вести себя и разумней.

Я сочувственно хмыкнул, войдя, погладил влажную черную морду и как можно внимательнее осмотрел его заднюю ногу, не прикасаясь к ней. Абсолютно никаких сомнений – скакательный сустав поврежден.

Лошади порой катаются на спине по соломе в своих стойлах. Иногда, когда им не хватает места, они разворачиваются поперек стойла и упираются ногами в стенку, а застряв, начинают метаться, чтобы высвободиться. Большинство отделывались ссадинами и растяжениями, но лошадь могла вывихнуть ногу или сломать ее при сильном ударе. Хуже ничего не придумаешь, однако, к счастью, такое случалось редко.

– Он все еще лежал, когда пришел Джордж, чтобы убрать за ним, – сказала Этти. – Он позвал парней, чтобы они помогли оттащить старика в центр стойла. Джордж говорит, что конь с трудом поднялся. И тогда, конечно, все увидели, что он не может ходить.

– Чертовски жаль, – сказал Джордж, кивая в знак согласия.

Я вздохнул:

– Мы ничего не можем сделать, Этти.

– Ничего, мистер Нил.

В часы работы она уважительно называла меня мистером Нилом, хотя в детстве я был для нее просто Нил. «Так лучше для дисциплины во дворе», – сказала она мне однажды, а в вопросах дисциплины я никогда не стал бы ей перечить. Когда мой отец повысил ее до старшего помощника, в Ньюмаркете был настоящий переполох, но, как он объяснил ей свое решение, она была преданной, она была знающей, она ни от кого не потерпит глупостей, она заслужила это уже одним своим старшинством, и, будь она мужчиной, эта должность автоматически досталась бы ей. Поскольку он был справедливым и трезвомыслящим человеком, то решил, что пол не имеет значения. Она стала единственной женщиной – старшим конюхом в Ньюмаркете, где женский пол был, в общем-то, редкостью, и все шесть лет под ее началом конюшня процветала.

Я вспомнил те дни, когда ее родители приходили на конюшню и обвиняли моего отца в том, что он разрушил ее жизнь. Мне было около десяти, когда она впервые появилась во дворе, а ей было девятнадцать, и она получила образование в дорогой частной школе-интернате. Ее родители раз от разу все больше сокрушались, что конюшня лишает дочку шансов на достойное замужество; но Этти никогда не хотела замуж. Если она когда-либо и приобрела сексуальный опыт, то никак это не афишировала, и полагаю, что, скорее всего, этот опыт показался ей неинтересным. Похоже, ей, в общем, нравились мужчины, но она относилась к ним так же, как к своим лошадям: с живым дружелюбием, огромным пониманием и с лишенной сантиментов прохладцей.

После несчастного случая с моим отцом Этти, по сути, полностью взяла на себя ответственность за конюшню. И хотя именно мне была выдана временная лицензия на то, чтобы официально командовать этой крепостью, но и Этти, и я знали, что без нее я пропаду.

Наблюдая, как ее умелые руки спокойно скользят по гнедой шкуре Мунрока, я подумал, что меня толстяк может считать слабаком, но его сына Алессандро ждут в качестве ученика большие проблемы, связанные с мисс Генриеттой Крейг.

– Тебе лучше вывести лошадей, Этти, – сказал я. – Я останусь и подожду ветеринара.

– Хорошо, – сказала она, и я понял, что она сама собиралась это предложить. С точки зрения распределения обязанностей это было разумно, так как лошади уже готовились к предстоящему сезону скачек и она лучше меня знала, что должна делать каждая из них.

Она кивнула Джорджу, чтобы теперь он держал Мунрока за недоуздок и успокаивал, и сказала мне, выходя из стойла:

– Что насчет заморозков? Похоже, все может растаять.

– Отведи лошадей в Уоррен-Хилл – там сама решишь насчет кентера[4].

Она кивнула:

– Хорошо. – Она оглянулась на Мунрока, и ее рот дрогнул. – Мистер Гриффон будет огорчен.

– Я ему пока не скажу.

– Понятно.

Одарив меня легкой деловитой улыбкой, она направилась во двор, невысокая и ладная фигурка, выносливая и компетентная.

Мунрок и при Джордже сохранил спокойствие. Я последовал за Этти обратно в главный двор и посмотрел, как выводят лошадей: тридцать три из них в первой партии. Парни выводили своих подопечных из денников, прыгали в седла и скакали по двору в первые распашные ворота, затем через нижний двор и дальние ворота – в общий паддок. Быстро светало, и я подумал, что Этти, вероятно, права насчет оттепели.

Минут через десять, распределив лошадей по своему усмотрению, она, миновав деревья и забор, вывела коней из паддока и направила прямо к Пустоши.