Тэмуджин. Книга 3 Гатапов Алексей

За излучиной, на месте, указанном им сородичами, бывшими в походе, в широкой ровной низине между тремя холмами, редкими кочками под снегом еще лежали трупы, а большинство погибших были подобраны и увезены – сплошь и рядом виднелись вырытые в сугробах ямы.

– Сколько их еще тут осталось! – схватился за голову Гулгэн. – А говорили, что всех привезли.

– Своих взяли и поскорее бежать, – махнул рукой Халан. – А другие им не нужны.

Старики наскоро стреножили коней и принялись за дело. Подходили к засыпанному снегом бугорку, разрывали кнутовищами, переворачивали мертвого заледеневшего воина, оглядывали, рукавицами счищая снег с белого, будто высеченного из камня лица. Не узнавая, укладывали обратно, засыпали снегом и шли к другому бугорку. В четвертом или пятом покойнике они узнали пожилого воина из рода оронар, потом нашли одного бесуда и двоих мангутов.

– Вот как теперь бросают своих, – печально качал головой Халан, устало присев возле присыпанного мертвого мангута, оглядываясь вокруг. – Мы в наше время так не делали…

– Что ты, как можно было бросить своих, старались каждого подобрать, увезти и похоронить, – согласно закивал Гулгэн. – Подлый пошел народ, бросить сородичей и самим убежать теперь и за грех не считается.

Они осмотрели место от реки шагов на восемьдесят и перебрали около пятнадцати мертвецов, когда далеко на юге, в конце низины, шагах в четырехстах от них, показались двое всадников – как и они, с заводными конями. Старики нагнулись было над очередным бугорком и тут Гулгэн толкнул Халана в плечо.

– Смотри-ка!

Всадники, выехав из-за увала, тоже заметили их, придержали коней и застыли неподвижно; видно было, что опасаются их.

– Не иначе, керуленские, – догадался Гулгэн, – видно, тоже пришли искать своих.

– А кому здесь больше быть, – проворчал Халан, прищурив глаза, пристально всматриваясь в них. – С южной стороны больше некому и делать тут нечего, кроме как убитых искать.

– Что будем делать?

– А что нам больше делать, мы своих ищем, они пусть ищут своих… Ну, давай разгребать, чего ты на них уставился.

Они снова взялись за дело, мельком поглядывая на нежданных людей. Те, помедлив и поговорив о чем-то между собой, слезли с лошадей, стреножили и начали разгребать бугорки на своей стороне.

– Такие же старики, как и мы, видишь, как спины сгорблены, – говорил Гулгэн, искоса поглядывая на них. – Детей так же вот потеряли, вот и мыкаются.

– Ты еще пожалей их, – зло усмехнулся Халан. – Кто бы нас пожалел… Ну, пошли дальше, чего ты опять встал?!

Он подошел к бугорку рядом с одиноким ивовым деревцем. Копнул два раза кнутовищем, смахнул снег и тут увидел знакомый край наплечника из двойной бычьей кожи, когда-то по краю изгрызанный мышами, вздрогнул. Переведя дух, он сбросил рукавицы и голыми руками стал разгребать слежавшийся снег, очистил, всматриваясь в лицо.

– Сын… Ну, вот где ты оказался… – Халан опустил руки, словно враз обессилел.

Он посидел молча. Лицо его стало строго, брови тяжело нависли над глазами, дрогнувшим голосом он сказал:

– Ну, сын мой, где твоя рана, лицом ты встречал врага или спину ему показывал?

Покойник лежал на боку, слегка согнув ноги под снегом, сложив перед собой руки, словно он мирно спал под овчинным одеялом. Халан взял рукавицы, начал счищать от смерзшегося твердого снега каменные от мороза доспехи и тут разглядел темное пятно на левой груди. Кожаный хуяг был продырявлен – он был пробит копьем – и кровь широким кругом очернила старую бычью кожу.

– Ну, вот, – зазвенел высоким голосом старик, – я знал, что мой сын не покажет спины врагу. Погиб лицом к лицу с врагом, по мужскому обычаю… Теперь все увидят, как он погиб, никто плохого не скажет… А сотника я за руку приведу и покажу… при людях спрошу у него, как он это оставил своего воина…

Старик Халан стоял на коленях перед мертвым сыном и говорил, говорил без умолку, будто забывшись в бреду, а Гулгэн смотрел на него, стоя в трех шагах, сочувственно качал головой.

– Ну, давай пока прикроем его снегом, – сказал, наконец, Гулгэн, – надо ведь и моего сына найти.

– Давай, давай… прикроем, – оторвался от забытья Халан, – и вправду, до темноты надо успеть все осмотреть… Полежи, сынок, мы тут рядом будем.

Присыпав труп снегом, они пошли дальше по низине. Копали молча, быстро переходя от одного к другому. Трупы валялись в самых разных позах: одни лежали ничком, уткнувшись лицами в землю, другие смотрели в небо – глаза были выклеваны птицами, у многих изгрызаны носы и щеки. У кого-то руки и ноги были согнуты и беспорядочно разбросаны, видно, были ранены и их добивали, перед смертью они отчаянно отбивались от своих убийц.

Сын Гулгэна все не находился. Они терпеливо рыли, изредка узнавая погибших воинов из других родов.

Время от времени старики оглядывались в сторону керуленских. Те так же, как они, переходили от одного бугорка к другому, копали. Расстояние между ними понемногу сокращалось. Гулгэн отошел от закопанного трупа, устало присел на кочку и, задумчиво глядя через поле, промолвил:

– Сойдемся с ними, и придется ведь поговорить. Хоть и война, а поздороваться обычай велит.

– Там видно будет, – проворчал Халан, присаживаясь рядом. – Смотри, как бы за разговором с ножами не набросились. Люди озверели за эту зиму…

– Раньше в племени со всеми как с братьями встречались, в каждом роду не дядья, так сваты, – Гулгэн тяжело вздохнул. – А теперь вот как зверей увидели, того и гляди, нападут.

На середине поля мертвых было поменьше и они стали быстро сближаться с керуленскими. Между ними оставалось уже шагов сорок.

Керуленские поздоровались первыми. Один из них, седобородый, видом чуть постарше их, лет пятидесяти пяти, вышел вперед и сказал простуженным голосом:

– Хорошо ли живете, братья-борджигины?

– Наверно, жили бы неплохо, если не война между нами… – неприязненно ответил Халан.

– Сыновей не теряли бы, – мирно добавил Гулгэн, стараясь сгладить неприветливое обращение сородича.

– Так и не начинали бы войны, – усмехнулся другой керуленский, помоложе, лет сорока пяти, – тогда и не было бы такой беды.

– Одно небо знает, что у нас впереди, – вздохнул Гулгэн. – Думаешь, ровное место, а окажешься в болоте.

Халан лишь сплюнул в снег, промолчав.

– Ладно, что уж теперь говорить, – примирительно сказал старший. Он поправил на голове старую тарбаганью шапку и перевел разговор: – Скоро стемнеет, а осмотреть все сейчас не успеем.

– Да, видно, не успеем, – Гулгэн выжидающе посмотрел на него; Халан с равнодушным видом помалкивал.

– Как ночевать будем, вместе или врозь?

– Можно и вместе, – сказал Гулгэн, посмотрев на Халана, – дров поблизости мало, на два костра может не хватить, а один хороший костер и четверых согреет.

– Вместе, так вместе, – согласился тот.

Сложившись, стали готовиться к ночевке. У темневшего на замерзшем берегу десятка старых скученных ветрами ив наломали сухих сучьев, с подветренной стороны, в затишье, разожгли огонь. Быстро наступали сумерки.

Гулгэн, доставая еду из переметной сумы, на короткое время задумался, а потом решительно вынул тяжеловатый туесок с хорзой. Халан и двое керуленских вытряхивали на один потник съестное из своих сум. Керуленские, увидев в руках Гулгэна туес, переглянулись и вынули свой туес с арзой.

Гулгэн первым открыл посудину, встал перед огнем с южной стороны и, налив на донышко деревянной чашки, обратил лицо к небу.

– Пятьдесят пять западных и сорок четыре восточных, – громко и надрывно крикнул он в темнеющую муть облаков, – все мы, и северные и южные монголы, дети одного племени, ваши потомки, ходим под вашим присмотром. Но не можем мы ужиться между собой, нет мира между нами. Грыземся из-за куска, как звери, воюем и теряем сородичей, а благополучия в жизни никто из нас не видит. Запутались мы, бродим как в темном лесу и выхода не находим. Вразумите же наши головы, укажите нам путь, научите нас, никчемных и глупых людишек, найти мир между собой, а большего просить мы и не смеем.

Он брызнул на запад, потом на восток, обронил несколько капель на огонь.

– Лучших слов нельзя и придумать, – кивнул головой старший керуленский. – Кроме мира ничего нам не нужно.

– К таким словам и добавить нечего, – согласился второй.

Гулгэн налил всем по полной. Высоко поднимая чаши, приветствуя друг друга, выпили. Молча закусывали, разогревая над огнем куски вареного мяса.

По второй чаше налили керуленские. Стали знакомиться.

– Мы из рода баяут, – сказал старший старик, – меня зовут Зэрэн, его имя Гунан, а вы из какого рода?

– Мы арулады, меня зовут Гулгэн, а это Халан.

– Ну, поднимем чаши за наше знакомство.

Выпили.

Едва успели закусить, как с восточной, наветренной стороны послышались конские шаги.

– Кто-то едет, – первым сказал Халан, всматриваясь в темноту, – один, будто бы…

Подождали, опасливо оглядываясь вокруг. Скоро в свете костра показался белый конь, и на нем всадник небольшого роста – видом шуплый, молодой, в волчьей дохе. Подъехав, он сдвинул со лба лохматую выдровую шапку, и на лицо оказался совсем еще юным, лет двенадцати, парнем. Старики у костра изумленно смотрели на него. Тот, помедлив, разглядывая их, с достоинством произнес:

– Хорошо ли живете, соплеменники?

Старики насмешливо переглянулись, керуленский Гунан ответил:

– Живем хорошо, видишь, есть что выпить и поесть. А ты не заблудился? Одному ездить в этой степи опасно. Ну, слезай с коня и садись к огню, потом расскажешь нам, из какого ты рода и какие у вас новости. А пока возьми вот и выпей, разом согреешься, – он налил в свою чашу вина.

Юноша слез с коня и, не стреножа, лишь привязав поводья к стремени, отпустил его пастись. Присев к жаркому костру, он принял чашу обеими руками, брызнув небу и огню, выпил, не морщась, и принял из рук одного из стариков разогретый над огнем кусок мяса.

Старики выпили еще по одной. Закусывая, они теряли первую напряженность между собой, заговаривали то о том, то о другом, о проходящей зиме, о видах на весну.

Скоро, как обговорили новости, разговор о войне продолжился.

– Почему же это у нас так получается? – глядя поверх пламени куда-то вдаль, в темноту, и недоуменно пожимая плечами, спрашивал керуленский старик Зэрэн. – Все как будто бы хотят жить хорошо, без горя и потерь, никто не хочет погибать и терять сородичей, а получается всегда одно и то же, мы снова все попадаем в одну и ту же яму. Кто виноват в этом?

Старик Халан поднял голову, враждебно посмотрел на него. Придавленный горем от потери сына, а теперь и распаленный выпитым, он быстро растерял остатки приличия в разговоре.

– Кто виноват, говоришь? – вспыльчиво заговорил он, подаваясь всем туловищем вперед. – А куда это ты клонишь, на кого хочешь свалить вину? Кто первым начал вражду между нами? Когда на нас напали онгуты с чжурчженями и татарами, кто пошел на мир с ними и бросил нас им на съеденье, разве не вы?

– А кто привел этих онгутов на нашу землю? – запальчиво вступился в спор Гунан. – Разве не вы пошли в набег на них и привели их на хвосте?

– Не в том дело, кто куда ходил! – вступился за своего Гулгэн. – В набеги и вы немало ходите, и вы могли привести кого-нибудь за собой. Главное в том, что вы предали нас, когда на нашу землю пришли враги…

– Это кто кого предал?! – взвился Зэрэн, дрожа губами, возмущенно глядя на них обоих. – Разве вы предупреждали нас, что идете в набег на онгутов? А ведь вы знали, что при неудаче первыми под их ударом окажемся мы, керуленские, потому что граничим с ними через сухую степь. Вы рассчитывали прикрыться нами, а сами хотели отсидеться у себя, на Ононе. Думали, что до вас они не дойдут, ограбят нас, керуленских, и уйдут обратно. Но вы просчитались. Онгуты позвали чжурчженей с татарами и достали вас, а вы убежали вниз по Онону, и еще хотели, чтобы мы тут одни воевали. Но мы не хотели гибнуть из-за вас, да еще по вашему расчету…

Зэрэн замолчал, сжав губы, не находя больше слов, но продолжая с величайшим возмущением оглядывать их. Его речь тут же подхватил Гунан.

– А сейчас что? – доказывал он, как на суде, оглядываясь по сторонам. – Вы решили заодно и вину свою на нас свалить, да еще и ограбить нас, обогатиться за наш счет. Потому и напали. Одной стрелой решили двух гусей убить, да не вышло. Гуси обернулись волками. Разве не так, что молчите?

Халан с Гулгэном, растерянные от напора обвинений, обрушенных на них, переглядывались, не находя слов для ответа, и тут вдруг в разговор вступился юноша. До этого он пытливо поглядывал на стариков, внимательно слушая их, а те в пылу спора забыли о нем.

– Зря вы ругаетесь между собой, – негромко сказал он. – Никто из вас не виноват в том, что происходит в племени.

Старики с обеих сторон, примолкнув, изумленно уставились на него. Тот, устало сгорбившись, отрешенным взглядом смотрел в огонь. Гунан, недоверчиво хмурясь, спросил:

– Кто ты будешь и откуда тебе знать, кто виноват, а кто не виноват? По годам тебе будто рано об этом знать…

– Я из рода хонхотан, зовут меня Кокэчу, сын Мэнлига. Может быть, слышали про таких людей?

– Так ты шаман? – изумленно посмотрел на него Гулгэн и переглянулся с Халаном.

Затем склонился к керуленским и объяснил им:

– Этот юноша самый сильный из наших молодых шаманов. К его словам многие нойоны прислушиваются.

– Так и мы наслышаны о нем! – воскликнул Зэрэн, переглядываясь с Гунаном. – С каких-то пор и у нас стали поговаривать, мол, появился среди борджигинов молодой шаман из хонхотанов, знает много и чудеса показывает… Вот где пришлось встретиться с ним!

– Да, – подтвердил тот, – говорят, есть такой мальчик, именем Кокэчу, который про каждого может в точности сказать, что он делал вчера или три месяца назад, утром или на закате солнца. Бывает, говорят, люди сами забудут, а он напоминает им…

– Ну, – Зэрэн почтительно посмотрел на Кокэчу, – скажи же нам, что у нас происходит и кто виноват в нашем споре.

– Вот смотрю я на вас и удивляюсь, – насмешливо говорил Кокэчу, – старые люди, жизни прожили, а все, как дети, чужие слова повторяете, будто своего ума нет.

Старики растерянно переглядывались.

– Чьи же слова это мы повторяем? – разводя руками, спросил Хубай.

– Нойонов.

Те недоуменно молчали.

– Да, вы лишь на разные лады повторяете то, что говорят ваши нойоны. – Кокэчу презрительно оглядывал их, словно неразумных детишек. – Виноваты во всем вожди, а вы, харачу, здесь ни при чем, и нечего вам между собой спорить. Разве вы решали, начинать эту войну или нет? Войны затевают нойоны, и пусть кто-то попробует не пойти, раньше других без головы останется… Разве не так? И в онгутском набеге и в этой войне больше всех виноваты тайчиутские нойоны со своим Таргудаем – они зачинщики. Да и не в них дело – не эти, так другие, не сегодня, так завтра нашлись бы те, кто любит разводить смуты. Был бы верх у керуленских нойонов, и те были бы не лучше – все они друг друга стоят. Беда в том, что среди нойонов нет настоящего вождя, который смог бы взять всех в свои руки и прекратить своеволие.

– Вот это правда! – восторженно воскликнул Зэрэн, взмахнув рукой. – Самую истину сказал этот парень, а мы тут спорим!

Наперебой загомонили остальные:

– Давно уж мы говорим: нет в племени хорошего нойона.

– С той поры, как погиб Амбагай-хан, не было настоящего вожака.

– Да уж, это у нас давняя беда.

– Очень верно ты сказал, Кокэчу, – Халан ласково и почтительно смотрел на молодого шамана: – Видно, что боги рано вложили в твою голову мудрость, однако, скажи ты нам, раз уж начал, что же нам делать при такой напасти, что может спасти племя от нынешней разрухи?

– Когда в степи бушует буран, – наставительно сказал Кокэчу, – остается одно – ждать. И вам надо переждать это время, когда кончится темная пора. Всему наступает конец, будет конец и этой смуте.

Старики, облегченно вздыхая, многозначительно переглядывались:

– Верные слова: всему будет конец.

– Очень мудро сказано.

– Значит, будем ждать…

– Но я вам открою тайну, – продолжал Кокэчу, испытующе вглядываясь в их лица, – боги уже готовят для нашего племени настоящего нойона. Он уже среди нас, он молод, но время его скоро придет.

Старики встрепенулись, разом подобравшись на своих местах, словно гуси на воде, готовые взлететь.

– Когда же он выступит, как мы его узнаем? – с затаенным благоговением спросил Гулгэн. – А может быть, ты лучше открыто скажешь нам, кто он, из какого рода. Ведь мы, старики, умеем держать свои языки, ты уж поверь нам, ведь так?

Он оглянулся на других, требуя поддержки, и те решительно закивали.

– Уж на нас, стариков, можешь положиться, – подтвердил Зэрэн. – Скажи нам.

– Скажу, – без упрашиваний согласился Кокэчу, – раз просят старейшины, отказывать мне неприлично, да скоро и само все станет известно. Но вы, если и скажете кому-то, говорите тем, у кого есть ум в голове, кто в народе вес имеет.

– Мы тебя поняли, – заверили те, склоняясь к нему поближе, – ну, скажи же нам: кто это будет?

– Это старший сын покойного Есугея-нойона, имя его Тэмуджин, – сказал Кокэчу.

– Это тот, который брата убил и в плену у Таргудая был? – ахнул Гулгэн, единственным своим глазом недоуменно кося на него.

– Да.

Старики, раскрыв рты, молча взирали на молодого шамана. Халан хмуро убрал взгляд, отодвинувшись и подбросив несколько сучьев в огонь, с сомнением сказал:

– Да ведь если у него уже сейчас такие замашки, то вырастет он и вовсе разбойником. От такого покоя никому не будет.

Его поддержал Гулгэн:

– Это как в сказке говорится: «Если таков жеребенком, каким подрастет лончаком?». Какой же это будет нойон для наших внуков?.. Про него такое рассказывали, что волосы дыбом встают. Говорят, этим летом он был на празднестве, среди народа, был с кангой на шее и вдруг исчез, как оборотень, растворился в воздухе. Три дня искали, весь курень обыскали, до последнего мешка в юртах осмотрели, всю степь вокруг прочесали, каждый куст осмотрели и – ни одного следа! Это очень опасный будет человек, и от такого лучше держаться подальше…

Кокэчу насмешливо посмотрел на него.

– Вам все ягнят беззубых подавай, чтобы ублажал вас, уговаривал. А какой человек, вы думаете, справится со всем этим беспорядком, что творится сейчас? Вы думаете, обычный человек сможет прибрать к рукам эту взбесившуюся свору пьяных разбойников, что правят сейчас вами? Вы ведь люди пожилые, повидали жизнь и должны понимать, что как лучшие кони бывают среди иноходцев, так и лучшие люди бывают среди тех, кто не похож на других…

Старики смущенно потупились и, не перебивая, слушали его. Кокэчу убеждающе переводил взгляд с одного на другого.

– Да, он убил брата, потому что тот нарушал покой и порядок в семье. Вот ваши нойоны, что ни год нарушают ваш покой, по их вине вы теряете сыновей, а наказать их некому. Они озверели от своей жадности и от того, что некому их придержать, они все больше жаждут крови. И остановит их только такой человек, который сам не остановится перед казнью таких, как Таргудай. Вспомните прежних ханов, Хабула или Амбагая, ведь вы любите вспоминать то время – тогда был порядок, и не лилась кровь между родами. А вы ведь знаете, сколько задир и забияк в племени они усмирили, скольких из них отправили к предкам, чтобы установить единый закон в племени. И народу стало легче, они отдохнули от войн между родами. И сейчас нашему племени нужен такой же нойон, иначе народу придет гибель. Боги с неба видят, перед какой пропастью мы стоим, потому и посылают нам сильного вождя. Если мы уразумеем волю богов и изберем Тэмуджина, то спасемся, если нет – эти беспутники раздерут все племя на части, а там нас татары или чжурчжени угонят в рабство.

– А ведь это очень разумные слова! – восторженно воскликнул Зэрэн, внимательно слушавший Кокэчу, оглядываясь на стариков. – Очень верно он говорит: нам нужен сильный нойон, который усмирит этих недоумков. А раз это верно, значит, верно и то, что вождем должен быть такой, как этот сын Есугея.

– Видно, и вправду нет другого пути, – прижатые доводами шамана, уже соглашались другие. – Пусть будет он.

– Ладно, теперь мы хоть знаем, кто это будет.

– А то, что прошлым летом он исчез бесследно, будучи в плену у Таргудая, – добавил Кокэчу, – то это сами боги ему помогли. Ведь каждому ясно, что невозможно исчезнуть из такого многолюдного куреня, если не помощь небожителей. Значит, он им нужен – для дела. А тем, кто умеет думать, это должен быть знак того, что этот человек избран богами, чтобы править народом.

– Воистину так! – уверенно воскликнул Зэрэн. – Иначе и быть не может.

Старики задумчиво качали головами.

* * *

Всю минувшую осень Кокэчу был занят учебой у старых шаманов; отрешившись от всего другого, он настойчиво заострял свой ум, углублялся в знания древних тайн. Все это время он почти не следил за тем, что происходило в степи среди людей. Изредка приезжая к отцу, узнавал новости, а тот поскорее отправлял его обратно, отваживая от грозных событий в племени.

За последнее время ему многое открылось в шаманских искусствах. Во сне он все чаще стал летать к звездам, все лучше узнавая небесные пути. Еще чаще уходил он в нижний мир, провожая души умерших, встречался там со своими дальними предками-шаманами и те учили его, открывая новые знания.

Еще в начале осени Кокэчу прошел свое второе посвящение и получил шаманские трости, на которых он мог летать по небу. Видения его в последнее время стали ясными и четкими, почти как наяву. Тогда он и увидел в крепко выгнанном хорзо, что Тэмуджин скоро станет властителем и у него будет большой улус. Сначала, не имея твердой уверенности в своих новых способностях, он не совсем поверил своему открытию и выжидал, глядя, на чем другом он мог бы проверить свое умение. Вскоре ему представился подходящий случай. К этому времени борджигины пошли в поход на керуленских монголов и он, посмотрев опять же в хорзо, увидел, что те дважды будут разгромлены южными – скоро это полностью подтвердилось. Тогда-то Кокэчу и уверился окончательно в своей новой способности видеть будущее. Соблюдая совет старых шаманов: никому не говорить, не показывать в первое время свои умения, он не сказал об увиденном даже своему отцу. Но в то, что Тэмуджина вскорости ожидает властвование в собственном улусе, он поверил твердо. И он хорошо помнил о слабом месте Тэмуджина – из-за острого чувства справедливости тот всегда испытывал чувство долга перед тем, кто оказал ему какую-нибудь услугу. И Кокэчу по-прежнему рассчитывал взять его на этот крючок, чтобы влиять на него.

В последние полмесяца Кокэчу был в поездках по ононской долине, ночуя в степи один, у костра. В одну из этих ночей он снова увидел Тэмуджина во сне – будто тот уже стал во главе своего улуса: сын Есугея на белом жеребце, с отцовским знаменем в правой руке выступал перед народом; всадники в доспехах и при оружии, выстроенные в ровные колонны, кричали ему: «Тэмуджин-нойон!..»

И Кокэчу понял, что мечта Тэмуджина вернуть отцовский улус свершится совсем скоро и тут же почувствовал: что-то другое, кроме их, с отцом Мэнлигом, помощи, движет того по пути к цели. Это встревожило Кокэчу.

А еще задолго до этого, в самом начале зимы, у него с отцом состоялся разговор о Тэмуджине: о том, когда им начинать выдвигать его перед народом, и они не сошлись во мнениях. Отец стал остерегать его от поспешных действий, говоря, что положение в племени сейчас шаткое и пока нужно сидеть тихо, не высовывая голову.

– Надо еще выждать, – говорил Мэнлиг, – пусть люди еще помучаются в этой войне, зато потом они будут послушны.

Но Кокэчу уже тогда явственно осознавал, что восхождение Тэмуджина стремительно близится – будто все шло само собой, независимо от их помощи и вмешательства. И теперь, увидев свой второй сон, он крепко задумался о том, как бы не упустить время. Будущее свое он связывал только с Тэмуджином – среди молодых нойонов он не видел никого иного, кто годился бы в ханы. И он решил больше не ждать и начинать возглашать народу о будущем хане Тэмуджине – народ разнесет его пророчества, слухи дойдут до ушей самого Тэмуджина, и тогда он будет благодарен ему и почувствует обязанность перед ним.

Он возвращался с Онона на верховье Керулена, к отцу, чтобы поговорить с ним еще раз о Тэмуджине, когда встретил в степи стариков. Послушав их разговоры, он уже без сомнений решил открыто сказать им о будущем хане. Знал он, что отец не одобрит его за это и опять будет говорить, что, мол, рано и опасно, но Кокэчу был уверен в своей правоте.

«Стареет отец, – снисходительно подумывал Кокэчу о нем, – ум замедляется, становится пугливым, но я-то знаю свой путь… я теперь знаю все».

XIII

В борджигинских куренях прошли похороны, отшумели поминки по ушедшим. Понемногу отдалялись, тускнели в памяти кровавые дни.

Рода приходили в себя после удара, однако перенесенное горе ожесточило народ. Люди всюду озлобились, растеряли былое почтение к нойонам, а некоторые из самых дотошных начали доискиваться причины обрушившейся на них напасти. В разговорах среди людей то и дело слышалось:

– Что довело нас до такой жизни?

– Кто виноват в этом?

– Куда нас ведут эти нойоны?..

Поначалу люди тихо роптали у своих очагов, либо собираясь между юртами, подальше от нойонов. Однако общее горе, накопившись, вскоре всколыхнуло их, окончательно сорвало с них покров смирения перед старшими. Все больше смелея, люди уже открыто приставали с вопросами к нойонам и старейшинам.

В баруласском курене харачу, придя к юрте своего нойона, вызвали его на разговор. Нойон, властный тридцатилетний мужчина с седеющими по вискам волосами, вышел, настороженно оглядываясь, прошел сквозь толпу вперед. Его тут же окружили тесным кольцом. В лицах простых воинов кипела еле сдерживаемая злоба. Многие открыто сжимали в руках увесистые кнуты, другие держались за рукояти заткнутых за поясами ножей.

– Ответьте нам, зачем вы повели нас на керуленские рода? – посыпались нетерпеливые вопросы. – Кто из вас придумал эту глупость?

– Вы говорили нам: все обогатитесь, пригоните лошадей и коров, заживете новой жизнью. Где эта новая жизнь?

– Было плохо, стало еще хуже. Куда вы нас завели?

Нойон, опешенный невиданным напором харачу, опасливо глядя на искривленные яростью лица, неуверенно оправдывался.

– Не я один решил идти в этот поход, – скрывая в голосе дрожь, стараясь удержать на лице строгое выражение, отвечал он. – Это было решено всеми нойонами на совете у тайчиутского Таргудая.

– Что нам ваши советы? – в лицо ему, шепелявя и брызгая слюной, натужно кричал седой беззубый старик. – Чего путного вы там можете придумать? Вы нам детей да внуков верните!

– Да! – стоя рядом, вторил ему другой, с ввалившимся ртом, с похожим от худобы на череп лицом. – В прошлую зиму вы на своих советах так же решили идти на онгутов. В том походе погиб мой старший сын. Зря погиб! К чему привел тот ваш поход? Онгуты пришли мстить нам, да еще других привели… В битве с ними за Агацой погиб второй мой сын. А в этих битвах с керуленскими погибли три моих внука… половина моих потомков за ваши прихоти погибла!.. И у многих так же погибли внуки. Ты уводил их в походы и ты перед нами в ответе! Говори нам прямо, за что гибнут наши дети?..

Нойон, бледнея, не зная как ответить, лишь кусал губы.

– Вы виноваты во всем! – неслось на него отовсюду. – Все сейчас были бы живы, если бы не вы…

– Из-за вас вся жизнь в племени порушилась!

– Нет ни порядка, ни покоя народу!

– Почему все это происходит?..

– Вот бросим вас, будем кочевать одни, тогда посмотрим, как вы без нас будете жить.

– Как предки наши, из народа вождей выберем!

Дальше угроз и проклятий на этот раз дело не пошло, однако негодование среди народа продолжало клокотать, ища выхода. Во многих борджигинских куренях были такие же вспышки гнева харачу: люди требовали ответа от нойонов. В некоторых местах семьи харачу, сговорившись, стали уходить из куреней и селиться отдельными стойбищами, грозя оружием всем, кто попытается их вернуть.

Глухой ропот народа, зародившись где-то в глубине, у очагов, поначалу незаметный, теперь вдруг разразился громом, повсюду перешел в открытое выступление, подойдя к опасной черте. Казалось, появись в эти дни какой-нибудь отчаянный молодец, которому нечего терять, бросил бы клич бить нойонов и грабить их имущество, начался бы пожар войны среди самих борджигинов. Не хватало лишь искры…

Нойоны были растеряны и напуганы. Не зная, как ответить своим подданным, они оправдывались, как могли. Влияние их в родах сильно пошатнулось, чувство зависимости перед ними в народе стремительно улетучивалось. Все это грозило одним превратиться в беспомощных изгоев, а другим разбрестись в беспорядке, окончательно ослабнуть в одиночестве и безвластии.

События принудили родовых вождей к действию. Баруласский нойон первым начал собирать соседних вождей на совет, посылая гонцов во все окрестные курени. Те разом откликнулись, зовя за собой других, съехались к нему и, посоветовавшись вместе, решили ехать к Таргудаю и поставить вопрос острием: что делать и как отвечать народу? Ведь это была его затея идти походом на керуленских монголов.

Ранним утром восемнадцатого дня месяца ехэ улаан[4] нойоны родов барулас, арулад, оронар, сонид, будан, урууд, мангуд, атархин, ноерхин, хабтурхас и других, собравшись вместе, прибыли к Таргудаю. Тот, все это время находившийся в пьяном запое, только что опохмелился и чувствовал себя все еще тяжело.

Хмурым, отупевшим взглядом обвел он прибывших гостей, дыша на них застарелым перегаром.

– Ну, что опять вам нужно от меня? – неприязненно спросил он. – Ничего у меня нет, и не просите…

– Мы пришли по другому делу, – начал баруласский нойон, подталкиваемый косыми взглядами остальных. – Люди обвиняют нас в том, что мы затеяли войну с керуленскими родами.

– Люди обвиняют вас? – зло прохрипел Таргудай, изумленно уставившись на них. – В ваших родах что, люди перед вами в ответе, или вы перед ними? Ха-ха-ха, ну и нойоны пошли среди борджигинов…

– Таргудай нойон, – раздраженно вступился вождь оронаров, – тут уж не до смеха, народ повсюду не доволен, и не только у нас. Спрашивают, кто это придумал идти войной на своих соплеменников. А что мы им должны ответить? Мы пока молчим, кто это придумал, а там кто знает, как дело пойдет, может, придется сказать им…

– Вы что, на меня все хотите свалить? – раненым медведем взъярился Таргудай, выпученными глазами оглядывая их. – Я вас что, под плетьми туда гнал? Мы все так решили и никто из вас не был против. И народ ваш разве был против похода на керуленских? Все поднялись с охотой, никто не отказался, тысячами повалили и шли с радостью, жаждали добычей поживиться. А вот когда не получилось, зароптали, начали виновных искать. А я вам скажу: нечего роптать! Не получилось сегодня, получится завтра, эти керуленские еще дождутся от нас, тогда уж мы отомстим им за кровь сородичей и заберем у них все…

– Вы все правильно говорите, Таргудай-нойон, – примирительным тоном заговорил нойон буданов, – однако, народу надо дать какой-то ответ, объяснить им, почему у нас все так неладно вышло.

– Об этом надо подумать, – тут же согласился Таргудай, решительно махнув рукой, – и мы дадим ответ. Ничего не бывает просто так, без причины, и ответ они получат… Я уже разговаривал об этом с нашим шаманом, с Магу, он хороший шаман, вы его знаете. Он вместе с другими еще до начала походов смотрел в ключевую воду и предрекал мне хороший исход. После всего, что случилось, я строго спросил у них, почему вышло все не так, как они предсказали. Они мне ответили, что причиной нашего поражения было колдовство со стороны южных монголов. Те вошли в сговор с восточными духами и даже, может быть, связались с большими черными богами – вот на какое преступление пошли эти керуленские! Я верю этому, и вы должны верить, потому что без этого южные не смогли бы показать нам такую прыть.

– Вон оно что! – изумленно переглядывались между собой родовые нойоны. – А ведь, верно, иначе и не могло быть…

– Ясно, что без черных богов тут не обошлось, – уверенно говорил уже буданский нойон. – Чтобы эти керуленские сами могли объединиться и так резво выйти против нас, такому нельзя поверить.

– Вот, вы сами согласны с этим, – обрадованно сказал Таргудай и уже предлагал, доверительно оглядывая нойонов: – Давайте, позовем шамана и спросим еще раз, что он нам скажет.

Нойоны, воодушевленные новостью, согласно закивали.

– Надо все до конца выяснить.

– Без этого нельзя нам возвращаться в свои курени.

– Для начала выпьем и поднесем богам, – громогласно провозгласил Таргудай и оглянулся к пологу на женской стороне.

Оттуда уже шла с толстым медным кувшином и чашками на подносе дородная его жена, приветливо посматривая на гостей.

– Зажевать нам принеси, – хрипел Таргудай, с усилием принимая из ее рук тяжелую посудину.

Дождавшись, когда жена принесла нарезанные на широкой круглой доске вареные лошадиные почки и легкие, Таргудай велел ей:

– Пошли кого-нибудь к шаману Магу, пусть придет сюда поскорее.

Когда шаман пришел, нойоны были уже навеселе.

Таргудай жестом пригласил его к очагу, усадил рядом с собой, и нойоны снова наполнили чаши. Подняли все вместе, побрызгали на дымоход и выпили.

– Ну, Магу, без тебя нам не обойтись, – обратился к нему Таргудай, – посмотри еще раз и скажи нам, с какими духами эти керуленские связались, какие из восточных чертей помогали им. Все нам расскажи, ничего не утаивай.

Шаман уселся поудобнее перед огнем очага, вынул из сумы свое шаманское снаряжение – бубен, рогатую косулью шапку с длинной, закрывающей лицо бахромой, чашу из человеческого черепа, оправленное в черное железо… Попросил у хозяев нового вина и налил в чашу почти вровень с краями, затем одел шапку с бахромой и рогами, взялся за бубен.

В наступившей тишине мелкой дробью рассыпался звук бубна. Шаман, постукивая по сухой, натянутой шкуре своими легкими, подрагивающими, как березовые листья под ветром, пальцами, молчал, раскачиваясь из стороны в сторону. Мерно раскачивалась и черная бахрома на шапке, скрывая лицо его до самого подбородка…

Вдруг он резко и громко заговорил на своем шаманском языке. Древняя, малопонятная нойонам речь его трескуче разнеслась по юрте. Нойоны хмурили лица, вслушиваясь, пытаясь вникнуть в отдельные уловленные ими слова.

Шаман долго говорил со своими духами. По тону его разговора можно было понять, что он о чем-то их спрашивает. Время от времени он замолкал, вслушиваясь, склоняясь ухом к своему бубну.

Наконец, шаман выпрямился, снял с головы шапку с рогами и бахромой. Лицо его было темно, со лба и висков мутными каплями стекал пот. Он вытер тыльной стороной ладони лоб, усталым, охрипшим голосом сказал:

– В ночь после второго дня битвы джадаранские шаманы призвали на помощь тринадцать восточных богов Асарангина[5], принесли им жертвы девятью молодыми мужчинами и девятью черными жеребцами. Те прислали им в помощь тридцать тысяч обманных духов, которые, смешавшись с их войсками, умножили их число. Оттого и показалось нашим, будто врагов перед ними на холмах несметное число, поэтому наши воины испугались и побежали. А тем оставалось лишь гнать и убивать… Вот тут я в архи вижу, – склонясь над столом, он с острым прищуром смотрел в свою чашу из черепа, – ночью горят костры… тринадцать их… рядом прыгают шаманы с бубнами, смотрят в восточную сторону… а вот и приносят жертву.

– Вот видите! – Таргудай торжествующе оглядывал лица нойонов. – Что я говорил. Вот в чем причина нашей неудачи.

– Да ведь это неслыханное вероломство! – возмущенно воскликнул молчавший до этого вождь мангудов. – Призывать в спор между своими родами этих жадных до людской крови восточных небожителей…

– Это страшное преступление! – расширив глаза, вторил ему сонидский нойон. – Восточные боги, раз попробовав борджигинской крови, просто так от нас не отвяжутся… Ждите еще смертей!

Разом загомонили все нойоны:

– Теперь будут требовать от нас новой крови, вкус они уже почувствовали.

– Болезнь будет или новая война…

– И отвязаться от них трудно.

– Пока не поздно, надо умилостивить их, принести жертвы.

Снова лица нойонов обратились к шаману:

Страницы: «« « 12345678 » ... »»