Тэмуджин. Книга 3 Гатапов Алексей
Глядя на анду, Тэмуджин думал: «Или будешь сброшен и раздавлен этой тяжестью, или оседлаешь, приручишь и будешь править, как умелый всадник правит норовистым конем». Он представил себя на месте анды, как он принял бы старшинство над улусами беспокойных и задиристых киятских нойонов, и словно на себе почувствовал тяжелое ярмо, подумал: «Нелегка ноша, но и мне суждено носить ее, как когда-то носил тяжелую кангу на шее…».
На ровном месте в низине, в половине перестрела перед колоннами всадников была сложена большая куча сосновых сучьев для жертвенного огня. Толпа нойонов приблизилась к ней и остановилась. Нойоны спешивались, передавали коней нукерам.
К Тогорилу протолкнулся хонгиратский Дэй Сэсэн, обратился с почтительной улыбкой на обветренном лице:
– Что ж, пусть джадараны начинают свои обряды, а мы посмотрим со стороны. Тут у нас приготовлено удобное место…
– Да, пусть начинают, не будем им мешать, – милостиво согласился хан.
Они прошли к толпе керуленских нойонов, устраивавшихся на небольшом бугорке в шагах сорока от кострища. Молодые нукеры проворно расстилали ковры на пожухлой весенней траве, расставляли в ряд подушки для сидений.
Тогорила усадили в середине, рядом расселась ханская свита, с ними же был и Тэмуджин со своим неотлучным Боорчи. Справа и слева от них разместились самые знатные из керуленских нойонов. По сторонам толкались, рассаживаясь, остальные. Харачу теснились позади, широким полукругом разместившись на склоне холма.
День начинался теплый, весеннее солнце пригревало землю. Небо было чисто и свежо, словно легким синим шелком завесило всю степь с востока до запада. Прозрачный воздух, нагреваясь под теплыми лучами, ласкал грубые, привыкшие к стужам и ветрам лица воинов, навеивал на всех праздничное чувство. Казалось, сами боги по торжественному случаю дарили такую благодать, и люди после долгой зимней стужи наслаждались негой и теплом.
У незажженного костра толпились джадаранские нойоны и старейшины, готовились к обрядам. Братья Хара Хадана, за эти дни свыкшиеся с мыслью о неизбежной отдаче под власть племянника, уже не хмурили лица. Смирившись, теперь они осознавали, что при новом раскладе сил свершается неизбежное, да и то, что им стало известно – как все остальные керуленские рода предались Таргудаю и вместе с борджигинами собирались отобрать у них улусы, – сильно напугало их, заставило перемениться и благодарить небо за то, что пронесло опасность стороной. «Пусть будет Джамуха вместо Хара Хадана, – обсуждая новое положение, говорили они между собой, – теперь лишь бы свои улусы не потерять…». И сейчас лица их были строго сосредоточены, вместе с шаманами и старейшинами они споро и деловито подготовлялись к действу. Доставали из переметных сумов бурдюки с жертвенным архи и молоком, туесы с маслом, сметаной, расставляли все вокруг кострища.
Двое шаманов в оргоях[23] – один в белом, другой в черном – и рогатых майхабши[24] с двух сторон разожгли костер. Огонь быстро охватил смолистые сучья и скоро затрещал, вздымаясь черноватым дымом к небу. Шаманы взяли в руки по небольшому туесу и чашке – белый шаман с молоком, черный – с архи – и медленно пошли друг за другом вокруг костра, наливая в чашки и брызгая в небо. Потом черный шаман обратился к восточной стороне неба, белый – к западной, и оба, перебивая друг друга, выкрикивали имена разных богов и их сыновей, прося обратить свои взоры на землю и благословить их обряд, дать силы и удачу молодому нойону. Они угостили из своих чаш огонь, призывая хозяина огня, Сахяадая-нойона, и супругу его, Сахала-хатун, чтобы и они стали свидетелями и благословили их. Вслед за ними взяли свои туесы нойоны и стали бросать в костер куски масла и жира. Огонь трещал, уже высоко вздымался черный дым, косым столбом тянулся к самому небу.
Двое молодых мужчин привели откуда-то черного, как уголь, пятилетнего жеребца. Остановившись в некотором отдалении, они держали его за недоуздок.
Джадаранские нойоны и старейшины встали широким кругом на северной стороне от пылающего костра. Двое старейшин взяли за руки Джамуху, вывели в круг и отвели на северную сторону, поставив во главе круга. Джамуха в правой руке держал отцовское знамя и стоял, крепко уперев древко в землю.
Старейшины, оглянувшись, дали знак мужчинам, державшим жеребца. Те с готовностью повели испуганно храпевшего коня в круг и под указку старейшин поставили его напротив Джамухи, в шагах десяти от него.
Дядья Джамухи перехватили жеребца, окружили, крепко ухватившись за гриву и хвост, не давая ему вырваться. Джамуха стоял, крепко сжимая древко знамени, твердо расставив ноги и гордо подняв голову, глядя на них.
Из круга нойонов вперед выступил старший из его дядей, Хя-нойон, и сказал слово от всех братьев:
– Джамуха, наш племянник, мы ставим тебя на место твоего отца, над всеми нами, и признаем старшим вождем нашего рода. Решай за нас, повелевай нами, суди и наказывай нас. Куда ты пойдешь со своим знаменем, туда и мы пойдем, что нам прикажешь, то мы и исполним. Да будет так, и клянемся мы на том под этим синим небом, по обычаю предков горячей кровью…
Он вынул свою саблю с узким кривым лезвием из ножен и, примерившись, с размаху, неуловимо быстрым ударом срубил голову коню. Ровно срезанная конская голова плашмя упала на сухую землю, и тут же из открытой шеи густыми струями брызнула темная кровь, долетая почти до самых ног неподвижно стоявшего Джамухи. Обезглавленный жеребец с подкошенными ногами рухнул на землю, свалился на бок, дернулся напоследок и замер неподвижно.
Хя-нойон, опустив окровавленную саблю к земле (другие нойоны тоже вынули свои сабли, прикоснулись ими к туше мертвого жеребца и также опустили к земле), сказал:
– Клянемся перед этим поверженным жеребцом, и пусть его кровь будет залогом нашей верности! Пусть так же отрубят нам головы, и так же вытечет из нас кровь, если мы нарушим эту клятву!
– Клянемся… – повторяли за ним нойоны.
Каждый, стоя перед обезглавленной тушей животного, истекающей кровью, глядя в лицо Джамухе, давал слово быть верным ему.
Ухэр-нойон, по возрасту стоявший ниже всех, с большой бронзовой чашей в руке склонился к ровно срубленной шее мертвой туши, подставил ее под слабеющую струю крови, наполнил и поднес старшему – Хя-нойону. Тот подошел к костру, отлил несколько капель в огонь, вернулся в круг, макая безымянным пальцем, побрызгал в небо, отпил глоток и передал другому. Чаша пошла по кругу. Последним чашу взял Ухэр и выпил остатки до дна.
Старейшины принесли широкую, мягко выделанную лосиную шкуру и расстелили ее перед Джамухой. Взяли его за руки и завели на шкуру. Нойоны, окружив его со всех сторон, нагнулись и, взявшись за края шкуры, подняли его высоко над головой. Джамуха, стоя на растянутой шкуре, обвел взором стоящие в отдалении колонны джадаранского войска, резко поднял над головой свое знамя. От тысячных колонн, чуть помедлив, разнесся протяжный клич:
– Хура-ай!!!
Чуть помедлив:
– Хура-ай!!!
И еще:
– Хура-ай!!!
Нойоны с поднятым на шкуре Джамухой двинулись по ходу солнца вокруг костра, пронесли его трижды и опустили на том же месте. Джамуха сошел со шкуры и шкуру тут же убрали. Нойоны встали перед ним в один ряд, сняли с голов шапки и, прижимая их к груди, низко поклонились ему, как старшему.
Другие нойоны, издали наблюдавшие за обрядом, вставали со своих мест и шли поздравить нового вождя рода. Первым подошел хан Тогорил. Обнял Джамуху и, нагнувшись – тот едва достигал его плеча, – поцеловал в лоб.
– Ну, мой младший брат, теперь ты хозяин в своем роду. Повелевай и указывай всем их места, держи подданных в сытости и строгости, крепко держи знамя своего отца.
Еще раз обнял его и передал подошедшему за ним Дэй Сэсэну.
– Мы с твоим отцом жили дружно, – доверительно говорил тот, приветливо улыбаясь и заглядывая ему в лицо, – потому что соседи, вместе решали наши пограничные дела, выручали друг друга в трудные годы.
– И мы будем жить дружно, – в ответ улыбался Джамуха, – ведь надо выручать друг друга, как же без этого жить?
Подходили другие керуленские нойоны, старые и молодые, радостно кивали и кланялись как равному, произносили слова заверения в дружбе.
Потом все сели на коней и двинулись вдоль рядов застывшего на холмах войска. Джамуха со знаменем в руке рысил впереди своих дядей. За ними, словно наблюдая, все ли идет так, как надо, ехали хан со своей свитой и керуленские нойоны.
И каждая тысяча теперь отдельно кричала новому нойону:
– Хурай!.. Хурай!.. Хурай!..
Часть вторая
I
После многодневного празднества в джадаранском курене и отъезда кереитского хана Тэмуджин вместе с Боорчи вернулся в свое стойбище в южной степи. Во время пиров Джамуха не раз предлагал ему перебраться к нему и кочевать вместе, но Тэмуджин, недолго подумав, отказался – решил, что сейчас, когда он готовится принять отцовский улус, неприлично жить в чужом курене.
Однако и оставаться слишком долго маленькому его стойбищу в безлюдной степи, вдали от куреней, было опасно, а свободных земель среди керуленских владений не было. Хотя и понимал Тэмуджин, что теперь, когда о нем знают все керуленские монголы, его никто не прогонит, если он на короткое время пристанет в соседи к какому-нибудь роду, он не хотел вклиниваться в чужие земли и становиться кому-то обузой. И потому для спокойного пребывания в ожидании осени, когда ему будет возвращен отцовский улус, оставалось лишь обжитое место в Бурги-Эрги. К тому же и мать Оэлун говорила, что летовать ей больше нравится в прохладной горной долине, чем в знойной степи, а матери Сочигэл хорошо подошла вода из родника, найденного ими в лесу, неподалеку от стойбища – с питьем той воды почти прекратились приступы изжоги, мучившие ее в последние годы. Та все повторяла, что еще одно лето возле этого родника – и полностью излечится ее желудок. Взвесив все, Тэмуджин окончательно решил кочевать на старое место в Бурги-Эрги, и вскоре, как только в степи зазеленела новая трава, а в горах растаял снег, он двинулся кочевьем в обратный путь.
С внутренним волнением Тэмуджин дожидался осени. Хан Тогорил перед отъездом обещал прибыть на Онон и так же, как весной Джамуху, при всем народе возвести его на отцовское место. Должно было состояться большое празднество – с играми и пирами, как и у всех достойных нойонов в таких случаях, – а как приготовиться ко всему этому, Тэмуджин и не знал.
«Откуда взять столько мяса и вина? – снова и снова ломал он голову. – Какие юрты поставить для гостей, кого из киятов и других борджигинов пригласить, отзовутся ли они на мое приглашение?..»
Все эти думы волновали Тэмуджина не меньше, чем то, как прежде он бился в мыслях над тем, как вернуть отцовский улус.
Вечерами, сидя с матерями в их юрте, они обсуждали предстоящие хлопоты. Сочигэл, казалось, волновалась не меньше их. Глядя на него и на мать Оэлун, она возмущенным голосом говорила:
– Кобыл и овец можно и у Джамухи взять. И не просить взаймы, а потребовать. Ты помог ему вернуть отцовский улус, из брошенного всеми отщепенца сделал старшим родовым вождем и младшим братом кереитского хана, а это не каких-нибудь три-четыре кобылы да полусотня овец.
– Да уж, – в задумчивости качая головой, соглашалась мать Оэлун, – ради такого дела можно было и к анде обратиться, ведь ты один помог ему, когда другие сидели и смотрели на это…
– А как же иначе! – пожимала плечами Сочигэл. – Я что-то не пойму тебя, Тэмуджин. Ты смел и отважен там, где другой будет дрожать от страха, а робеешь там, где любой проходимец не сробеет.
Но Тэмуджин молчал, с непроницаемым лицом глядя в очаг, не торопился соглашаться. В душе он не хотел обращаться за помощью к анде – за это короткое время между ними уже успела пробежать какая-то тень.
Как-то через полмесяца после возвращения на Бурги-Эрги Тэмуджин задумал поехать в гости к Джамухе. Ему хотелось посмотреть, как анда обживается в новом положении, как он правит своим улусом.
Он хотел взять с собой и матерей, чтобы познакомить с семьей анды, но мать Оэлун, подумав, решительно отказалась от поездки. Сказала, что лучше дождаться будущего года, когда у них будет свой улус – и тогда они поедут к ним как равные, хозяева своего владения, а не как бедные гости к чужому котлу. Тэмуджин тогда начал было возражать ей, доказывая, что Джамуха свой человек и никакие счеты с ним не к месту, но мать, верная своим привычкам, раз сказав слово, не отступалась. Огорченный, Тэмуджин поехал один, и тут с удивлением обнаружил, что права была мать.
Джамуха встретил его приветливо, как своего, но как-то второпях, мимоходом, и скоро, оставив его на попечение младшего брата Тайчара, уехал в курень джелаиров, сказав, что есть с ними какой-то важный разговор.
– Вернусь к вечеру, – сказал он, садясь на коня, и в сопровождении десятка нукеров порысил вдоль прибрежных кустов на восток.
Тэмуджин провел остаток дня в нудных разговорах с матерью Джамухи. Та все жаловалась на жизнь, рассказывала, как трудно приходится ее сыну, как досаждают его другие нойоны. Тайчар же сидел малословный и хмурый, видно было, как он тяготился порученным ему делом – занимать гостя.
Джамуха так и не вернулся в тот день. Поздно вечером приехал его нукер и доложил матери, что в джелаирском курене идет пир по случаю тайлгана и Джамуха остался там на ночь.
Вернулся Джамуха на следующий день около полудня, сильно пьяный, лез к Тэмуджину обниматься, кричал что-то несвязное о могуществе рода джадаран и скоро лег спать.
Разочарованный, со смутным, горчащим чувством униженности Тэмуджин поехал домой. Вернувшись в стойбище, он никому не сказал о случившемся. Поев вареной изюбрятины, он ушел в ближний лес и весь вечер просидел за кустами, на хвойной земле, обдумывая свои отношения с андой, пытаясь понять его поведение.
Как ни просился вывод о том, что Джамуха оказался человеком неблагодарным и ненадежным – едва возвысившись, он тут же забыл о том, кто ему помог вернуть отцовский улус, его потянуло к общению с другими властительными нойонами (а друг-анда стал не нужен и его запросто можно оставить) – ему все еще не хотелось думать о нем плохо.
«Видно, от нежданно полученной власти и могущества кровь ударила в голову, – решил он. – Это и понятно, он ведь и так весь какой-то раздерганный, да и молод еще, со временем это пройдет, а парень он неплохой».
Однако, когда речь зашла о том, где ему добыть все необходимое для предстоящего торжества, Тэмуджин решил не обращаться к анде. «Надо пока присмотреться к нему, – неопределенно подумал он. – Он, конечно, не откажет мне, но как бы не пришлось потом пожалеть о своей просьбе…»
После долгих раздумий, мысленно перебрав всех, к кому может обратиться за помощью, тщательно взвесив все доводы, он остановил свой выбор на дяде Даритае.
«Теперь, – наконец вывел он главную мысль, – когда меня поддерживает кереитский хан, а Таргудай неизбежно ослабнет, и от него отшатнутся многие борджигины, дядья-кияты должны будут искать сближения со мной. Хотят или нет, у них будет одна дорога – ко мне. А в этом деле, когда я получаю отцовский улус, по обычаю они самые близкие из соплеменников и не могут не присутствовать на обрядах. Но мне надо будет самому обратиться к ним и пригласить – ведь они старшие в роду, я младший. А там, может быть, и заживем все вместе, как прежде, в одном улусе… Возможно, – воодушевившись, додумывал он дальше, – с этого и начнется новое объединение борджигинов, а затем и всех монголов и я буду ханом, как и предсказано шаманами, как объявил мне западный хаган Чингис Шэрээтэ Богдо…»
Такие мысли часто стали посещать Тэмуджина в эту пору, когда приближалось его восхождение на отцовское место. При этом он часто, никому не сказавшись, брал туес свежей архи, шел к подножию горы и брызгал в небо. Домочадцы, глядя на него, молчали, гадая про себя, по какому важному делу обращается он к небожителям.
В середине лета Джамуха играл свою свадьбу и пригласил его вместе с матерями. Те остались дома, а Тэмуджин поехал вместе с Хасаром.
Невесту, просватанную у джелаирских нойонов еще отцом Хара Хаданом, родители отдали молодому нойону с радостью, стремясь породниться с новым властителем могущественных джадаранов, да еще «младшим братом» кереитского хана. Свадьба прошла пышно, съехались все нойоны, которые весной присутствовали при возведении Джамухи на место главы рода.
Тэмуджина, как близкого родственника матери жениха, усадили на почетное место, рядом с Джамухой. Место покойного Хара-Хадана занял еще недавно мятежный Хя-нойон, а дядю Ухэра, который был рядом с Джамухой в самую тяжелую пору, посадили куда-то пониже, и это сильно покоробило Тэмуджина. После всех обрядов, улучив время, когда они были с Джамухой наедине, Тэмуджин указал на это:
– Ведь этот Хя еще три месяца назад ограбил твой улус, а Ухэр единственный остался тебе верен, его и надо было посадить вместо отца, хотя бы в благодарность.
– Да как же ты не поймешь? – вспыхнул Джамуха. – Хя главный среди моих дядей, куда он, туда и остальные потянутся. Его я посадил, чтобы приблизить, чтобы не держал зло. А Ухэр, он и так рядом, да он и не обидчив, не беспокойся за него.
«Как же быстро изменился анда! – пораженный, думал Тэмуджин, возвращаясь домой. – Он ведь был совсем другим, честным и прямым. Три года назад в нашем курене он один дружил со мной, когда все другие отвернулись от меня. Что же изменилось? То, что он теперь стал властителем, главой рода? Говорят, власть меняет человека, но неужели так быстро? И я так же изменюсь?.. Ну, нет…»
Незаметно проходило лето и подкрадывалась осень. Уже начинали желтеть березы на высоких склонах хребтов, а по утрам обильно падали холодные росы.
II
Тэмуджин проснулся от крика. Кричали снаружи.
– Просыпайтесь! Вставайте все! – где-то у молочной юрты истошно вопила Хоахчин. – Будите мать Оэлун!..
Рядом встрепенулась Бортэ, горячей со сна рукой схватила его за плечо.
– Что там такое, Тэмуджин, слышишь?
Рывком натянув штаны и рубаху, Тэмуджин вышел из юрты. В предрассветных сумерках едва не столкнулся с Хасаром.
– Какие-то люди едут сюда! – тот широко открытыми глазами смотрел на него. В руках он держал лук и саадак со стрелами. – Много их. Послушай землю.
У Тэмуджина враз похолодело в груди, сжалось под сердцем. Он огляделся по сторонам и быстро прошел к коновязи.
Прилег, щекой приминая жесткую траву, прижался ухом к земле. Земля ровно и тяжело гудела. По непрерывному, тугому звуку казалось, что где-то идет большой табун.
«Кажется, не меньше сотни, а может, и намного больше, – ошеломленно соображал он. – Но еще не близко… Идут со стороны восточного ущелья. А там одна дорога – с верховьев Онона. Значит, тайчиуты. Ну, вот, наконец, взялся за меня Таргудай…»
В груди заныло, сердце схватилось тяжелым комом, и разом почувствовался липкий, вяжущий душу страх. Тело стало невесомым, как перед прыжком на дикого жеребца. Пронеслись в памяти тяжелая канга на шее и злое, мстительное лицо тайчиутского нойона…
Тэмуджин поднялся на ноги. Перед ним уже стояли братья и нукеры с оружием в руках. Из малой юрты, запахивая халаты и подвязывая пояса, спешили матери.
– Это тайчиуты, – ломая в себе страх, тщательно скрывая волнение в голосе, сказал Тэмуджин, – они идут за мной. Но уходить надо нам всем, иначе возьмут вас, чтобы торговаться со мной. Седлайте коней, берите еду, одежду, самое нужное, а остальное бросим.
– И куда же нам теперь? – осевшим голосом проговорила Сочигэл. – Разве убежишь от них…
– Не бойтесь вы! – вдруг обозлясь на нее, прикрикнул Тэмуджин и разом оправился от первого испуга.
Он твердо придавил заполошенный взгляд Сочигэл, затем внушительно оглядел всех.
– Главное – не бойтесь. Скроемся в лесу. Эти места тайчиуты знают плохо, кони их непривычны к горным тропам, скоро обессилят, а мы знаем тут каждый угол, найдем, как их провести. А потом они сами уйдут…
По лицам братьев видно было, как те ободрились от его слов. Хасар с шумом выпустил из груди воздух, блеснул озорными глазами, толкнул Бэлгутэя.
– Не трясись, а то в штаны наложишь.
Тот отмахнулся от него:
– Сам-то не наложил?.
– Что-о?
– Ну, быстрее за дело, – Тэмуджин нарочито беспечно урезонивал их, – надо успеть скрыться.
Молча все разбежались по юртам. Тэмуджин пошел в большую юрту, снял со стены на хойморе отцовское знамя, шагнул к правой стене… Мать Оэлун торопливо снимала с дощатой подставки обмазанные жиром онгоны, одного за другим укладывала их в кожаную суму. Бортэ, склонившись над раскрытым сундуком, кучей вываливала из нее зимнюю одежду.
Тэмуджин сорвал со стены хоромго, саадак со стрелами, застегнул на поясе бронзовую бляху и вышел. Прошел к коновязи и встал, уперев древко знамени в землю. Сдерживая нетерпение, выжидал, когда все будут готовы. То и дело бросая взгляды в сторону восточного ущелья, он теперь бился над одной лишь мыслью: куда скрыться от врагов, как замести следы?
Небо на востоке начинало сереть. Над ущельем в просветах облаков гасли звезды. Снизу по реке поддувал прохладный ветерок, шевелил по берегам темные ветви ив и, поднимаясь по верхушкам молодых сосен, с шумом уходил на склоны гор.
«Ветер, это хорошо, – мимолетно подумал Тэмуджин, подбадривая себя, – будет больше шума…»
Бэлгутэй выбрасывал из кожевенной юрты седла и потники. От реки вверх по пологому бугорку с четырьмя лошадьми в поводу бежал Хачиун. На ходу бросив двух материнских кобыл, торопясь и отчего-то прихрамывая, он подвел ему черного жеребца. Другой рукой он держал своего солового.
Тэмуджин прислонил знамя к коновязи, перехватил у него повод, набросил на коня потник и седло, рывком подтянул подпругу. К седлу приторочил знамя. В голове без остановки стучали мысли: теперь он думал о том, как уберечь Бортэ.
«Сразу оторваться от них не сможем, – напрягаясь, быстро размышлял он, – они будут идти по следам, их много, кого-то могут догнать, схватить… Надо сделать так, чтобы Бортэ с нами не было, отправить ее в другую сторону, а самим увести врагов за собой. И одну ее нельзя оставлять…»
Решившись, он подозвал Хоахчин, та суетилась у молочной юрты с туесами с едой. Старая рабыня тут же бросила все и с готовностью приковыляла к нему на кривых ногах, встала с согнутой спиной, преданно глядя на него.
– Что, Тэмуджин?
Тэмуджин старательно объяснил ей:
– Ты должна увести Бортэ подальше от этого места. Мы верхами налегке пойдем вниз по долине, тайчиуты погонятся за нами, а вы на арбе уйдете в сторону – вверх по притоку Тунгэли, что впадает в реку повыше отсюда. Отсюда пойдете по воде, по берегу здесь мелко, потом выйдете на левую сторону, место там каменистое и следов ваших не будет видно. Укроетесь в зарослях под горой, мы вас потом разыщем.
Та понятливо закивала.
– Все сделаю, как ты сказал, уж ты положись на меня.
В крытую, с кожаным верхом, арбу запрягли рябую корову – ту, что посильнее; вторую вместе с телками бросили, при себе оставив лишь коней (овцы и другие коровы на лето были отданы обратно Мэнлигу). Наспех сложили мешки с теплой одеждой, одеяла и приготовленные на случай бегства туесы с едой.
Тэмуджин помог Бортэ взобраться на высокую телегу. Та, выглядывая из-за полога, с затаенной тревогой смотрела на него.
– Ну, езжайте быстрее! – Тэмуджин с нетерпением хлопнул корову по крепкому, округлому крупу.
Стоя на берегу с оседланными конями, дождались, когда арба вошла в воду и, повернув против течения, медленно скрылась за первыми прибрежными кустами. Тонкий скрип ее смешался с шумом реки и тогда все сели на коней. Младшие братья, горяча коней, заставляя их мелко перебирать ногами, притаптывали следы от колес на берегу. Сочигэл последней неловко взобралась на свою пегую кобылу, подведя ее к высокому серому камню, наполовину вросшему в землю.
Тэмуджин напоследок оглядел всех. Мать Оэлун держала четырехлетнюю Тэмулун перед собой. Братья и нукеры держали стрелы на тетивах. Быстро светало; небо на востоке побелело и на поляне отчетливо виднелись ветвистые кромки леса.
– Вы, – Тэмуджин плеткой указал на Хасара, Бэлгутэя и нукеров, – пойдете сзади, будете смотреть за тайчиутами и прикрывать нас. А вы, – он посмотрел на матерей и младших братьев, – не отставайте от меня. Поехали!
Он с места тронулся размашистой рысью и по наезженной тропе поскакал в густой сосняк. Дорога шла вниз по берегу реки. Черный хвост прикрепленного к седлу знамени мягко колыхался в такт конскому бегу. Вслед за ним вереницей порысили матери и младшие братья.
Нукеры и Хасар с Бэлгутэем, приотстав, часто оглядываясь в сторону ущелья, шагом двинулись к опушке. Въехав в лес, они приостановили лошадей, вслушиваясь в звуки позади. Скоро они отстали совсем, потеряв из виду передних.
Тэмуджин спешил увести матерей и младших подальше от поляны. Впереди, за двумя небольшими горными отрогами, была укромная падь, скрытая густым сосновым молодняком и незаметная с тропы. Там он и задумал спрятать на первое время матерей с младшими, чтобы потом вместе с нукерами и братьями увести врагов в дебри и запутать им следы.
В лесу было все еще сумеречно. Тропа шла над берегом, между серыми замшелыми валунами, поднимаясь и спускаясь по склонам бугров. В нескольких шагах бурлила пенная вода, волнуясь и крутясь под обрывистым яром, гремя посередине на каменистых перекатах.
Отдохнувшие за ночь кони легко и привычно перемахивали через знакомые им препятствия и Тэмуджин, успокаиваясь после первого волнения, уверенно думал:
«Не догонят по таким взгорьям, кони у них, наверно, еще по дороге сюда запотели, а здесь на первом же перевале выдохнутся. Намучаются в горах и уйдут ни с чем… А я тем временем перекочую к Джамухе, пережду, а потом уж Тогорил-хан поможет мне стать во главе улуса, вот тогда я и поговорю с Таргудаем на равных…»
И тут случилась заминка. Не отъехали они и четырехсот шагов от поляны, как Сочигэл вдруг остановила свою лошадь, спустилась на землю. Оэлун, ехавшая перед ней, натянула поводья, встревоженно оглянулась и подъехала к ней вплотную.
– Что случилось?
Сочигэл за руку притянула ее к себе, что-то шепнула на ухо и передала ей поводья своей кобылы. Изумленно смотревшему на них Тэмуджину Сочигэл, убирая взгляд в сторону, сказала:
– Я пойду догонять Бортэ и Хоахчин, – и, не дожидаясь ответа, пошла в сторону ближних кустов.
Тэмуджин, возмущенный столь безрассудным поведением младшей матери в такую опасную пору, хотел остановить ее, но мать Оэлун строго взглянула на него, движением бровей потребовала не вмешиваться.
Замявшись, Тэмуджин не решился противиться матери. Он отвернулся и тронул коня вперед.
«Что-то нехорошо начинается дело, – подумал он, чувствуя какую-то новую тревогу на сердце, – как бы она не подвела нас… Поймают, заставят говорить, она и укажет им, куда скрылись Бортэ с Хоахчин».
Проехав шагов пятьдесят, Тэмуджин не выдержал и повернул коня назад, твердо решив вернуть Сочигэл, но его снова остановила мать Оэлун. Перегородив дорогу, она тихо, но внушительно сказала:
– Она не может ехать верхом.
– Почему? – не смог понять Тэмуджин, все больше изумляясь, раздражаясь оттого, что в деле с самого начала возникают непредвиденные помехи.
– У нее кровит.
Тэмуджин осекся на полуслове, раздумывая, но тут же запальчиво спросил:
– Разве из-за этого можно рисковать головой? А вдруг ее поймают тайчиуты, станут допрашивать… Она и не выдержит.
Он хотел настоять на своем, но мать решительно пресекла его, не дав договорить:
– Нет! Не надо ее останавливать. Она не маленькая, сумеет скрыться в кустах. Если и поймают, она найдет, что им сказать, наведет на ложный путь.
У Тэмуджина вертелись на языке и другие слова, порожденные вдруг вспыхнувшим недоверием к младшей матери, подозрением к ней: «А не вздумает ли она сейчас мстить за Бэктэра?» Слова так и норовили сорваться с языка, но, не решившись их произнести, он лишь спросил:
– А ты сама ей веришь?
– Верю, – твердо сказала Оэлун, – она нас не предаст, тайчиутам не нужна, да и Бэлгутэй с нами. Нет, ей надо верить.
Не разделяя ее доверчивости, чувствуя какую-то неясную тревогу на душе и держа мысль, что произошла ошибка, Тэмуджин тронул коня вперед. Собравшись с духом, он с трудом заставлял себя забыть о подозрениях.
«Уже ничего не поделаешь, не догонишь ее, теперь лишь бы этих спрятать, избавиться от обузы, – подумал он, отсекая в мыслях лишнее. – А там я покажу тайчиутам, что они не у себя дома, еще узнают, в какую западню попали. Наши кони объезжены на этих кручах, привычны, а ихние в году по разу в горах, еще намучаются…»
Справа все шумела река, с неумолчным плеском перекатывались по камням волны, не давая вслушиваться в звуки позади, и Тэмуджин спешил поскорее добраться до места. С ходу перемахивая через поваленные деревья, через которые нарочно была проведена их тропа, он увлекал за собой остальных.
Лошади под матерью Оэлун и младшими, за минувший год хорошо проезженные на этой дороге старшими братьями и нукерами, без понуканий перескакивали через высокие, почти с человеческий рост, валежины, а те лишь хватались за гривы, удерживаясь в седлах, и молча следовали за Тэмуджином, не смея отставать. Лишь один раз Тэмугэ всхлипнул и заныл жалобно, когда стали проезжать опасное место у отрога горы, близко подступившей к реке. Слева была стена отвесной скалы, справа – в одном шаге – обрыв, под которым глубоко внизу среди камней плескалась пенная вода. Увидев перед собой страшное место, Тэмугэ резко натянул поводья. Но мать Оэлун, ехавшая впереди, недобро оглянулась на него, изменившимся голосом пригрозила:
– А ну, не смей плакать! А то возьму и сама сброшу тебя в эту пропасть. Езжай вперед и не издавай звуков!
Она съехала с тропы, пропуская его перед собой. Тэмугэ, крепко держась за гриву, прижмурив глаза, молча проехал узкое место. И дальше всю дорогу ехал так же молча, мучительно сопя под нос, но отважно преодолевая на своем кауром все подъемы и спуски.
Солнце, все еще прячась за невидимым гребнем, осветило склон соседней горы, обросшей сплошной тайгой, когда они добрались до места. Тэмуджин, узнавая узкий проход, скрытый со стороны тропы в густых, непролазных зарослях молодого сосняка, остановил жеребца.
– Здесь идет оленья тропа из пади к водопою, – сказал он, оглянувшись к матери. – Пройдете вверх по ней до горы, упретесь в широкую скалу и там будете нас ждать. Знайте: если будет подъезжать кто-то из наших, то подаст знак кукушкой, если нет, значит, это чужие. Тогда вы проедете под скалой на правую сторону, там будет тропа по краю пропасти, шагов через пятьдесят выйдете на ровное место и укроетесь за кустами. Ваши кони по той тропе пройдут легко, они уже по десять раз там проходили, а тайчиутские побоятся. Но если вдруг осмелятся, то пусть Хачиун из-за кустов пустит в них две-три стрелы – пыл у них поубавится. Другой дороги на ту сторону нет, и вы будете в безопасности… Хачиун! – он снял притороченное к седлу знамя и передал ему, – держи его и береги. Да смотри, не забудь: знамя нельзя класть на землю, прислоняй к дереву или к скале, острием вверх.
Тот со строгим лицом принял знамя, торжественно, будто давая клятву, обещал:
– Хорошо, брат, я буду его беречь.
– Ну, поезжайте, а я за вами замету следы.
– Ну, что ж, мы во всем полагаемся на тебя, – вдруг задрожавшим голосом сказала Оэлун. – Будьте там осторожны, без вас мы пропадем…
– Знаю! – нетерпеливо нахмурился Тэмуджин. – Сейчас не время для лишних слов. Поезжайте быстрее.
Мать Оэлун перехватила перед собой Тэмулун и первой тронула коня. За ней один за другим, прощально оглядываясь на Тэмуджина, двинулись Хачиун и Тэмугэ, ведя за собой кобылу Сочигэл. Скоро густые заросли поглотили их. Некоторое время еще доносился от них невнятный шум, а после все стихло.
Тэмуджин спустился с коня. Взял в руки длинную осиновую ветку, срезанную им по дороге, и быстро замел следы от копыт на звериной тропе. Сверху присыпал сухими листьями и иголками. Напоследок оглядев место, он сел на коня и тронул его дальше по тропе.
Доехав до места, где тропа спустилась к пологому берегу и пошла рядом с кромкой воды, он пустил коня в воду, заводя след в реку. Тут же выехав обратно, он раза три проехал до оленьей тропы и назад, и лишь затем порысил по тропе в сторону стойбища.
Он проехал от звериной тропы шагов триста, когда впереди послышался топот копыт. Остановив коня за развесистым кустом можжевельника, стал ждать. Вскоре из низины сквозь заросли показался сначала Хасар и за ним Бэлгутэй. Тэмуджин тронул коня навстречу им.
Завидев его, Хасар дернул поводьями, припустил быстрее. Бэлгутэй приотстал от него. Тэмуджин, издали приглядевшись к сводному брату, заметил, как подавленно опущены у того плечи – он как пьяный, еле держался в седле. С понурым лицом приблизившись, Бэлгутэй едва не плакал, и Тэмуджин досадливо нахмурился.
«Еще и с врагами не сошлись, а он уже скис. Ну, что это за человек?.. – раздраженно подумал он. – В кого он такой уродился?..»
– Брат! – Хасар резво подрысил к нему, придвинулся вплотную и тихо сказал: – Брат, беда!..
– Что случилось? – порывисто спросил Тэмуджин, чувствуя, как жаром обдало всего его. – Говори быстрее!
– Мать Сочигэл попалась им в руки…
– Как?! – быстро соображая, к чему это может привести, он впился в Хасара глазами. – Она что, не пряталась? А вы где были?
Хасар опасливо отодвинулся от него и, пожав плечами, заговорил:
– Мы далеко стояли, да и никто не ждал, что она там появится, ведь мы думали, что она с вами… Когда вы уехали, мы пробрались на другую сторону, к склону горы, оттуда вся поляна как на ладони, и смотрели из-за кустов, когда там появились тайчиуты. Много их было: на поляну сразу большая толпа высыпала и за ними еще выходили из леса. Зарыскали по всему стойбищу, стали в юрты заглядывать. Потом рассыпались по поляне, начали следы высматривать. А после смотрим, несколько всадников у дальней опушки закричали, бросились в кусты и за руку вывели мать Сочигэл. Мы так и обомлели да ничего не могли поделать…
Тэмуджин посмотрел на Бэлгутэя, поняв, наконец, отчего тот скис. Тот, все так же страдальчески искривив лицо, глядел в сторону.
– Что потом?
– Боорчи и Джэлмэ отправили нас вслед за вами, а сами, сказали, задержат их на узком месте, где скала первого отрога подступает к реке.
– Едем туда!
Он хлестнул жеребца и первым поскакал к отрогу. Тревожные мысли, обгоняя друг друга, проносились в голове.
«Не указала бы, где спрятались Бортэ с Хоахчин! – покрываясь обжигающим страхом, думал он на скаку и мучительно гадал: – Как это так легко заметили ее в кустах? Видно, она и не скрывалась от них, нарочно показалась на глаза. А когда заметили, выходит, даже не попыталась убежать – раз ее не преследовали, а просто взяли за руку и вывели на поляну… Не вышла к ним открыто, потому что знала, что за поляной следят наши, но попалась она нарочно. Если бы не хотела попасться, обошла бы поляну стороной, хотя бы за рекой или по горному склону, а раз так – она изменила нам и предалась тайчиутам. Но тогда для чего она это сделала? Неужели единственно для того, чтобы отомстить мне за Бэктэра? Но почему? Ведь ее Бэлгутэй с нами!.. А не тронулась ли она головой? И так слаба умом, а в последнее время и вовсе опустилась, разговоры все глупые вела, бывало, смеялась без причины… А теперь как увидела возможность отомстить, так и поддалась соблазну… Или, может быть, решила, что нас все равно поймают и надумала выйти и сдаться им, чтобы потом выпросить пощаду себе и Бэлгутэю? – И, не обманывая себя, Тэмуджин твердо решил: – Тогда уж она укажет им место, где скрываются Бортэ с Хоахчин. Рано или поздно, укажет, даже если и не хотела, ее заставят… ужалят горячим угольком, она и выложит им все… Теперь Бортэ у них в руках…»
С тяжелыми думами он приблизился к отрогу, где был узкий проход между скалой и обрывом.
Вглядываясь сквозь заросли, он перевел коня на шаг. Скоро вышел на прямую дорогу и увидел Джэлмэ с Боорчи. Те стояли с луками в руках, приложив стрелы к тетивам. Прикрываясь двумя толстыми стволами сосен в кустарнике, они выглядывали в сторону скалы. Кони их стояли в стороне, за молодыми сосенками.
Заслышав конские шаги, они разом обернулись. Когда Тэмуджин приблизился, они, пригнувшись, прикрываясь кустами, подошли к нему.
– Тэмуджин, здесь что-то не то, – быстро доложил Боорчи. – Это не тайчиуты, а какие-то другие люди…
– Это даже не монголы, – перебивая его, сказал Джэлмэ. – Боорчи не верит мне, но я слухом чувствую, что язык у них другой, говорят они иначе, чем мы, слова растягивают, шепелявят…
– Не монголы?!.. – Тэмуджин, опешив, пристально смотрел на нукеров, переводя взгляд с одного на другого. – А тогда кто же это?
– Может, и не монголы, – сказал Боорчи, – но одно ясно, что это не Таргудай. Для чего бы ему присылать сюда столько людей, чтобы разгромить одно маленькое стойбище, да поймать одного тебя? Мы насчитали не меньше трехсот всадников.
От неожиданной новости Тэмуджин, оторопев, долго не мог собраться с мыслями. Он надолго задумался.
«Если это не наши монголы, то кто? – напрягая мысли, озадаченно спрашивал он себя. – Кому кроме наших тут ездить?»
Ответа не находилось.
– А что с матерью Сочигэл? – наконец, спросил Тэмуджин. – Вы видели, что с ней?
– Ее повели к большой юрте, там стояли их нойоны, – сказал Боорчи. – Подвели к ним, те о чем-то ее расспрашивали, и она что-то говорила им. Но потом нам пришлось отъехать: они обшарили всю поляну и вышли на нашу тропу. Мы поскакали сюда напрямик, чтобы не пропустить их первыми через проход. Проскочили и держим их тут. Они сунулись за нами, но мы пустили над ними по одной стреле, они и встали. Убивать их мы не стали, ведь у них мать Сочигэл…
– Но и слишком долго стоять нам здесь нельзя, – добавил Джэлмэ, – они могут перебраться через отрог выше по хребту или объехать снизу, через реку.
Тэмуджина не отпускало изумленное чувство. «Кто же это может быть? – тревожно стучало у него в голове. – Кому, кроме тайчиутов, мы стали нужны? Ни с кем больше мы не вступали во вражду. Да еще таким числом пришли, ясно, что неспроста. Или вовсе не на нас шли эти люди, а набрели случайно?.. Мало ли кто может проходить по тайге? Надо поговорить с ними, выяснить все…»
Решившись, Тэмуджин через заросли подобрался к краю скалы, выглянул. В шагах сорока перед ним, за обрывом, пошевеливались ветви кустов, оттуда сквозь шум близкой воды доносились невнятные голоса.
– Эй! – крикнул Тэмуджин. – Кто вы такие и что вам от нас нужно?
Голоса за кустами смолкли.
– Может быть, вы не нас, а других людей ищете? Тогда нам с вами незачем враждовать! – Тэмуджин смотрел на поблекшую зелень ветвей, освещенную солнцем, и долго ждал ответа.
Наконец, раздался голос с чужим, непривычным для уха говором. Ответ будто плетью хлестнул по ушам:
– Нам нужна Оэлун и ее дети!
По глухому, сипловатому голосу Тэмуджин понял, что говорил мужчина пожилой, в годах.
– А зачем они вам? Кто вы такие?
– Мы меркиты, пришли получить старый долг. Ваш Есугей, который, наконец-то, убрался из этого мира, четырнадцать лет назад похитил у нас невестку, которую наш брат Чиледу высватал у олхонутов и вез домой через ваши кочевья. Теперь мы пришли забрать ее вместе с детьми.
Тэмуджин, ошеломленный услышанным, долго молчал, раздумывая. Потом вкрадчиво спросил:
– А зачем она вам теперь, да еще с детьми? Что вы с ними будете делать?
– Мы восстановим справедливость. Оэлун мы заберем, потому что она принадлежит нам. В жены она уже не годится, но коров доить да за овцами смотреть еще может. Детей мы умертвим, чтобы и духу на земле не осталось от этого Есугея.
Тэмуджин, взволнованный новой угрозой, обдумывал слова меркита.
– А кто это с нами разговаривает? – донесся тот же голос. – Уж не сын ли Есугея, которого зовут Тэмуджин?
«Даже имя знают! – удивленно подумал он. – Видно, не обошлось без предателей среди борджигинов, да и сюда кто-то ведь указал им дорогу. Ясно, что это тайчиуты, больше некому, наверно, самого Таргудая происки – выследил, но открыто нападать не стал, побоялся хана Тогорила… Однако, недостойно скрывать свое имя, надо сказать им правду».
– Да, я Тэмуджин, сын Есугея, – крикнул он. – Но истина не на вашей стороне. Вы не правы, если хотите убить неповинных людей…
– Не тебе, щенок, говорить об этом, – зло прервал его меркит, – твой отец отобрал у нас невестку, он был виноват перед нами, но ушел к предкам, а за него вы, его дети, ответите своими головами.
– Мы не виноваты перед вами, – стал говорить Тэмуджин первое, что пришло в голову, – боги дают людям то, что они заслуживают, они и дали нашему отцу Есугею нашу мать Оэлун. А у вас боги ее отобрали, потому что вы были недостойны ее, вы ведь не пришли за ней сразу, побоялись сразиться за нее с нашим отцом. Вы пришли только сейчас, когда узнали, что он умер, а его дети остались без сородичей. А на самом деле вы лишь захотели пограбить беззащитных людей. Значит, все было справедливо, такие люди, как вы, недостойны нашей матери.
Читать бесплатно другие книги:
