Номер 16 Нэвилл Адам
– У нее довольно сложный характер.
– Ну, если вы так говорите, она, должно быть, настоящая стерва.
– Этого я не говорил. – Стивен, улыбнувшись, развел руками. – Можете рискнуть, хотя сомневаюсь, что Бетти согласится с вами встретиться. А если и согласится, скорее всего, вы уйдете от нее либо в слезах, либо задыхаясь от бешенства.
– Все настолько скверно?
– Еще хуже. Ее собственная дочь, милейшая женщина, какую только можно себе представить, и та, уходя от нее, плачет. Остальные родственники боятся ее как огня. И почти весь Найтсбридж боится. Ее даже больше не пускают в «Хэрродс» и в «Харви Николс». Хотя она в последнее время редко покупает что-либо. И еще именно по ее милости у нас так часто меняются портье.
– Но…
– Знаю, она просто старуха. Но горе тому, кто ее недооценит. Кажется, я сказал достаточно.
– Спасибо за предостережение, но я должна попытаться. Она может знать, как умерла бабушка. И еще Лилиан упоминает пару по фамилии Шейфер и часто пишет, что их из дома и калачом не выманить.
– Да, это правда. Они постоянно живут в Лондоне, и я никогда не слышал, чтобы они выходили дальше, чем до магазинов на Моткомб-стрит, даже до того, как мистеру Шейферу сделали операцию на бедре. Теперь супруги уже очень стары и к ним приходит сиделка. Сам Шейфер едва ходит. Ему ведь исполнилось девяносто.
Эйприл больше всего заинтересовало замечание Стивена о том, что супруги не уходят дальше магазина на углу. Даже спустя столько лет безумные записи двоюродной бабушки отражали нечто более весомое, чем просто фантазии больного разума.
– Вы не могли бы…
– Поговорить с ними? Конечно. Бетти спустится на ланч ровно в половину двенадцатого. Тогда я ее спрошу. Она никогда не пропускает поход в «Клариджиз»[8].
– А это далеко?
– Нет, на другой стороне Гайд-парка.
Эйприл кивнула, не в силах стряхнуть с себя вновь возникшее ощущение дискомфорта.
– Это было бы замечательно. Скажите, что о ней расспрашивала двоюродная внучка Лилиан, которая интересуется историей семьи, и что она будет благодарна за любую информацию. Пусть миссис Рот уделит мне всего несколько минут.
Стивен сделал запись в блокноте.
– Я позвоню вам или расскажу о результате лично, если встречу.
– Отлично.
– Но я не могу ничего обещать. Они, как правило, никого к себе не подпускают.
– Я понимаю. И в дневнике упоминается еще один человек. Художник, который когда-то жил здесь. Некто по фамилии, кажется, Хессен.
Пальцы Стивена замерли над строкой, которую он заносил в блокнот, но портье не поднял головы.
– Вы слышали о таком? – спросила Эйприл, и все внутри ее сжалось от волнения.
Стивен заморгал, посмотрел куда-то мимо нее, затем отрицательно покачал головой.
– Художник? Нет. Не слышал. При мне не было. И на здании нет голубой таблички. – Стивен говорил о мемориальных знаках, какими в Лондоне отмечают дома, где проживали знаменитости.
– Ну да. Это же было много лет тому назад. Наверное, он тогда был безвестным художником, а вовсе не знаменитостью.
На конторке портье зазвонил телефон. Рука Стивена потянулась к трубке.
– Прошу прощения, Эйприл, но я должен ответить на звонок.
Эйприл кивнула, стараясь, чтобы разочарование не отразилось на лице.
– Конечно. Мне пора идти. До свидания и спасибо вам.
Эйприл отправилась через напитанный влагой зеленый Гайд-парк на поиски улицы под названием Куинз-уэй. Она находилась в районе Бэйсуотер, с северной стороны огромного городского парка, за озером Серпентин, за лабиринтом тропинок и деревьев.
Сойдя с дорожки в мокрую траву, Эйприл так и шагала напрямик, пока парусиновые туфли не промокли насквозь. Она прошла через многочисленные сады, миновала колоссальный Мемориал принца Альберта, затем двинулась вдоль Кенсингтонского дворца, где когда-то жила принцесса Диана. Было приятно глотнуть свежего воздуха, посмотреть на нормальных людей, занятых повседневными делами: нянек с колясками, детишек в стеганых курточках; любителей бега трусцой, которые обгоняли Эйприл, тяжело дыша и мелькая потными розовыми ногами, или же, наоборот, стройные и худощавые, двигались легко, широкими шагами. Она ничего не выдумывает – чем дальше она отходит от Баррингтон-хаус, тем легче становится на душе. На нее больше не давит ощущение, будто она заточена в угрюмых коричневых комнатах.
Оглядев наскоро белые гостиницы и сочащиеся дождевой водой квадраты садов, протолкнувшись сквозь нескончаемый поток туристов, Эйприл решила, что Бэйсуотер – лучшее место, куда стоит переехать из Баррингтон-хаус. При мысли о том, что ее ждет очередная одинокая ночь в квартире, Эйприл делалось дурно.
Она боялась. В нее вселяли ужас грязные стены, вытертые ковры и сумеречная тишина, наполненная ожиданием чего-то. Длительное заточение в этих стенах одинокой и обезумевшей женщины совершенно изменило квартиру. Лилиан все глубже проваливалась в деменцию в мрачной темнице, какой стал для нее дом, где множество воспоминаний исказились, бесконечными часами перепархивая с места на место, словно привидения. Бабушка как будто физически заразила жилище унынием, которое, в свою очередь, населило ее мысли тайными ужасами и паранойей.
Эйприл не могла точно объяснить, как такое случилось или как в ней самой вдруг развилась странная чувствительность к подобным вещам, но прямо сейчас ей становилось жарко от стыда за собственную глупость. За то, что квартира, простая и вполне материальная, смогла вызвать в ней такую перемену. Однако смогла, и прошлая ночь очередное тому доказательство.
Эйприл задумалась, как объяснить матери переезд в гостиницу. Очередная ложь во спасение. От одной мысли, что придется как-то сообщить эту новость, на нее наваливалась усталость. Потом, она разберется с этим потом. Потому что Бэйсуотер обладает по-настоящему средиземноморским шармом, которым хочется насладиться, – даже небо вдруг стало голубым, – казалось, этот район создан специально для гостей из-за границы. Здесь повсюду были магазины, торгующие сумками и чемоданами, сетевые рестораны и дурацкие сувенирные лавки для туристов, однако же Эйприл понравились высокие белые дома с греческими и кипрскими магазинчиками. Чтобы подкрепиться, она купила оливок и хумус в афинской лавочке на Москоу-роуд, где на всех стариках за прилавком были голубые комбинезоны; покупки ей завернули в белую бумагу.
Оплатив час за компьютером и удобно устроившись с чашкой капучино в русском интернет-кафе на Куинз-уэй, Эйприл выяснила, что всего три страницы, обнаруженные Google, содержат более-менее внятные сведения о художнике по фамилии Хессен. С такой фамилией нашелся всего один художник, который работал в тридцатые в Западном Лондоне. Известен он был немногим, но те, кто его знал, до сих пор пребывали под впечатлением. Это он. Должен быть он. Звали врага двоюродной бабушки Феликсом. Феликс Хессен.
Какой-то парень по имени Майлз Батлер несколько лет назад написал о нем книгу, поэтому большинство ссылок приходились на рецензии. Ее выпустила галерея Тейт Бритейн, Эйприл записала название «Видения из Вихря. Рисунки Феликса Хессена». Также существовало общество, называвшееся «Друзья Феликса Хессена». Оно базировалось в Кэмдене, и сайт у них был отвратительный. Сплошной черный фон и красные анимированные рисунки. Эйприл прочитала не в меру эмоциональное предисловие о том, что «Хессен должен по праву считаться великим художником-сюрреалистом», о его «вкладе в развитие футуризма» и о том, что он являлся «предтечей Фрэнсиса Бэкона», о котором Эйприл уже слышала.
Эйприл щелкнула по ссылке на биографию, которая занимала несколько страниц, однако, быстро пробежав текст глазами, не встретила упоминания Баррингтон-хаус. Феликс Хессен родился в Швейцарии, но известно о нем было до чрезвычайности мало. Этот «великий мастер» ни разу не выставлялся ни в одной галерее, ни при жизни, ни посмертно. Его сохранившиеся наброски хранились теперь в Америке, в архивах Нью-Хейвена.
На страничке с биографией утверждалось, что отец художника был преуспевающим торговцем, который отправил юного Феликса в медицинский колледж в Цюрихе. По неизвестным причинам зажиточное семейство эмигрировало в Англию, и в итоге Феликс Хессен закончил курс в Школе изящных искусств Слейда, откуда вышел рисовальщиком. Автор предисловия сообщал, что именно сочувствие Британскому союзу фашистов и знакомство с человеком по имени Освальд Мосли перед началом Второй мировой привели к заговору против Хессена со стороны художников левых взглядов и обрекли его на забвение. Хессен даже просидел всю войну в Брикстонской тюрьме за «действия, угрожающие общественной безопасности, а также обороноспособности королевства».
Ходили слухи, что в тридцатые он познакомился с главами нацистов – возможно, и с самим Гитлером, – пытаясь заинтересовать их своими работами, которые им не понравились. Поэтому Хессену пришлось довольствоваться должностью офицера связи, служа британским фашистам, которые тоже его не любили.
Неудивительно, что Реджинальд его возненавидел.
Выйдя из тюрьмы, Хессен вел затворническую жизнь, поселившись в Западном Лондоне. Сохранились лишь его рисунки, сделанные в тридцатые, и еще единственный номер художественного журнала «Вихрь», который он издавал. Журнал вышел четыре раза, у него было примерно шестнадцать подписчиков, когда Хессен отказался «от поиска философского способа выразить идеи, невыразимые словами».
Эйприл легко узнала неудачника.
Хессен исчез в конце сороковых, однако на сайте не было точной даты смерти. Он много лет числился пропавшим без вести, после чего семейный адвокат официально объявил его умершим. Наследство было распродано дальними родственниками из Германии. Хессен не был женат, у него не было детей, родителей он пережил, они оба умерли еще перед войной, до того, как их сын обрел короткую (и дурную) славу.
Его фамилия не числилась и в списках художников довоенной поры, хотя некто по имени Уиндхем Льюис[9] считал, что Хессен «подавал большие надежды», пока все они не рухнули, а Огастес Джон[10] рекомендовал его работы Королевской академии, хотя Хессен не стремился к официальному признанию. И в мемуарах того времени встречались лишь краткие упоминания о Хессене. Одна из сестер Митфорд, Нэнси, считала его «омерзительным и несправедливо наделенным хорошей внешностью». Его даже изгнали из оккультного общества Кроули[11] «Мистерия мистика максима», сразу же после того, как «усомнились в пути, избранном им для просветления». Вроде бы Хессен пытался подкупить, а затем и шантажировал Кроули, чтобы тот передал ему знание о ритуале призывания, на что он, будучи всего лишь адептом, никак не мог претендовать. В оккультных кругах в то время ходили слухи, будто Кроули действительно делится и опытом, и соответствующей литературой в обмен, разумеется, на порядочное вознаграждение, дабы удовлетворять свои потребности в морфии и проститутках. В данном случае речь шла о в высшей степени летучем веществе, которое и сам «Великая Бестия» Кроули использовал, и довольно успешно, в ритуале призывания в шотландском поместье Болескин-хаус на берегах озера Лох-Несс после долгого поста. Поэт по имени Джон Госворт вспоминал, как Хессена выгнали из читального зала Британской библиотеки за проведение ритуала прямо между столами, в результате чего во всем здании померк свет.
Однако вскоре после войны Хессен исчез, испарился. Возможно, он покончил жизнь самоубийством.
Нигде не упоминалось, что он проживал в Баррингтон-хаус.
«Друзья Феликса Хессена» ругали книгу Майлза Батлера, считая ее частью кампании либеральных художников против Феликса Хессена.
Еще на веб-сайте помещались более тридцати эссе о его пропавших полотнах в масле, наброски к которым были якобы только подготовкой к «великому видению Вихря». Если верить интернет-странице, исчезновение картин также явилось результатом заговора. Они были похищены, и их до сего дня прятали где-то художественные советы, поскольку имя Хессена все еще ассоциировалось с фашизмом.
«Друзья» встречались раз в две недели, чтобы послушать лекции заезжих гостей и принять участие в «скрытом ландшафте лондонского периода», что бы под этим ни подразумевалось. В ближайшую пятницу в Кэмдене состоится лекция «Хессен и нацистский оккультизм», которую прочтет гость из Австрии, Отто Херндель. За подробностями предлагалось обращаться по телефону к некому Харольду. Эйприл быстро просмотрела темы пятничных встреч общества «Феликс Хессен и культ разложения»: «Пирушка для проклятых. Невидимый мир Феликса Хессена и Элиота Колдуэлла», «Кукольный гротеск в довоенной живописи», «Дикость. Взгляд на Бестию», «Сюрреализм и модернизм Эзры Паунда. Видения из Вихря».
Все вместе это походило на настоящий винегрет, и Эйприл скоро почувствовала, что у нее мельтешит перед глазами от незнакомых слов и непонятных аллюзий. Однако же она записала номер Харольда. В конце концов, он – доктор метафизических наук. Эйприл не вполне понимала, что это означает, но он показался крупным специалистом по Хессену, поскольку был автором большинства эссе и книги, которые общество обещало в скором времени опубликовать.
Эйприл щелкнула по ссылке, ведущей в галерею с уцелевшими работами Феликса Хессена, и у нее зашевелились волосы. Когда наконец все они загрузились, картинка за картинкой, Эйприл ощутила, что у нее кружится голова, и ей пришлось сосредоточиться, чтобы что-нибудь разглядеть. Если ей требовалось визуальное воплощение болезненных фантазий двоюродной бабушки, тех жутких существ, которые толпились вокруг Лилиан и загоняли ее обратно в Баррингтон-хаус, то именно их и запечатлел Хессен. Углем, гуашью и тушью. И он сделал это еще в тридцатые, задолго до того, как Лилиан начала вести дневники.
Эйприл провела в Бэйсуотере остаток утра, пила кофе и ела слоеные пирожные. Она несколько часов с удовольствием наблюдала мир сквозь витрины ливанского кафе, залитые дождем. Все это время она пыталась осмыслить то, с чем впервые столкнулась в записях бабушки, и вот теперь обнаружила на невнятном интернет-сайте. Она жалела, что вообще заглянула в дневники, но теперь не могла отделаться от желания понять, почему Лилиан и Реджинальд были настолько одержимы этим существом, начисто лишенным каких-либо человеческих качеств и рисовавшим омерзительные картины с мертвыми животными, трупами людей и марионетками, которые, кажется, являли собой гибрид первых двух. Эйприл вовсе не доставило удовольствия созерцание рисунков в Интернете, но вот теперь некоторые из них всплывали в памяти. Нечто, похожее больше всего на черную обезьяну с лошадиными зубами, пришло ей на ум, заставив содрогнуться. Одного взгляда на рисунок было достаточно, чтобы услышать, как визжит эта тварь. Но, избавившись усилием воли от этого образа, Эйприл сейчас же увидела перед мысленным взором следующий: неведомое существо глядело вверх из подвального окна; оно напоминало женщину, очень старую женщину, та состояла из одних костей.
Сидя за маленьким столиком в кафе, Эйприл приняла решение. Она прочтет книгу Майлза Батлера о Феликсе Хессене, человеке, которого Лилиан обвиняла в том, что он разрушил ее жизнь. Она сходит на встречу «Друзей Феликса Хессена» и еще переговорит со всеми в Баррингтон-хаус, кто знал бабушку в молодости. Она обязана сделать это для Лилиан, потому что этого не сделает никто другой. По крайней мере, в пятницу Эйприл сможет перед вечерней лекцией пройтись по рынку в Кэмдене, а потом побеседует с кем-нибудь из обещанных специалистов. Просто чтобы лучше представлять себе этого художника, человека, который изображал такие ужасы.
К полудню Эйприл пришла еще к одному твердому заключению: больше она не станет ночевать в Баррингтон-хаус.
В гостиничном номере на Лейнстер-сквер Эйприл поковыряла вилкой взятую навынос во вьетнамском ресторанчике еду, выпила шардоне и раскрыла книгу Майлза Батлера на предисловии.
Альбом в мягкой обложке насчитывал всего сто двадцать страниц и в основном содержал репродукции рисунков Хессена. В галерее Тейт в Пимлико оказалось не больше десятка экземпляров книги, да и те стоили недорого.
– Она с самого начала плохо расходилась, – пояснил продавец книжного магазина при галерее. – Это чтение не для всех. Галерея даже собиралась еще раз уценить тираж.
– Моя двоюродная бабушка была знакома с художником, – ответила Эйприл с чувством непонятной гордости.
Однако ни на кого последние слова, кажется, не произвели впечатления.
Из галереи Эйприл отправилась обратно в Баррингтон-хаус, чтобы захватить необходимую одежду и туалетные принадлежности. Выходя из здания, она притормозила у стойки портье, чтобы поговорить со Стивеном, пока у того не закончилась смена.
Он не задавал вопросов по поводу ее решения переехать в гостиницу. Кажется, он удивился, что девушка не сделала этого раньше, учитывая состояние квартиры. Эйприл подумала, что, наверное, Стивен даже обрадуется, потому что теперь она не станет так часто просить его об услугах. Но портье лишь сообщил, что и миссис Рот, и чета Шейферов наотрез отказались встречаться с нею.
– Но почему? Они ведь были знакомы с Лилиан.
Стивен пожал плечами:
– Я попросил вежливо, объяснил, что очаровательная двоюродная внучка Лилиан остановилась в доме на некоторое время и хотела бы больше узнать о своей бабушке, с которой не была знакома при жизни. Но они отказались. Несколько невежливо получается, подумал я. И поэтому попытался их уговорить. Но Бетти просто вышла из себя.
Стивен покачал головой, глядя еще более устало, чем обычно.
Что же случилось с этими людьми? Разве старички не любят поболтать о временах своей молодости? Похоже, что нет. Все в ней клокотало от разочарования. Эйприл взяла такси до Бэйсуотер и зарегистрировалась в гостинице. Приняв горячий душ – самый лучший на ее памяти, – она устроилась на мягкой кровати с книжкой Майлза Батлера. И немедленно поздравила себя с тем, что решила не читать ее в Баррингтон-хаус. Пожалуй, иметь дело с подобными явлениями безопаснее здесь. В другом мире, чистом и ярком, удобном и современном, – полной противоположности дома, из которого никак не могла выбраться Лилиан.
«Видения из Вихря» была написана гораздо лучше и куда менее истерично, чем текст на сайте «Друзей», однако из биографических деталей автор излагал не более того, что она уже прочитала в Интернете. Текст по большей части представлял собой анализ воображаемого и символического в уцелевших рисунках. Оказалось, Эйприл с трудом понимает его, поэтому она читала по диагонали, чтобы не чувствовать себя полной дурой. Зато все репродукции, какие она видела на экране компьютера, здесь были отпечатаны на дорогой глянцевой бумаге, отчего вселяли в зрителя еще большую тревогу. Потребовалось сознательное усилие воли, чтобы взгляд не перебегал со строк на бесконечную вереницу диких, ошарашенных, перепуганных и потерянных созданий на рисунках. Хуже всего были работы в цвете.
Переворачивая страницы, Эйприл уже скоро начала прикрывать репродукции салфеткой, чтобы сосредоточиться на тексте, потому что картинки заставляли ее вспоминать большие отрывки из дневников бабушки. И сходство было настолько пугающим, что Эйприл принялась окидывать взглядом кровать и небольшую хорошо освещенную комнату, как будто ожидая увидеть кого-то, кто стоит рядом и наблюдает за ней.
Эйприл стряхнула с себя наваждение и пробежала глазами абзац об обучении Хессена в медицинском колледже и скандале, который учинил преподаватель в школе Слейда по поводу того, что Хессен нарисовал трупы вместо живых моделей и вообще «не выказывает интереса к прекрасному». Баррингтон-хаус упоминался один раз мимоходом просто как место, где Хессен останавливался после войны.
Заточение в тюрьме во время войны, как предполагал автор, сломило Хессена и преждевременно оборвало его карьеру художника. «Хессен происходил из привилегированного класса, он был человеком в высшей степени чувствительным, который так и не смог примириться с клеймом предателя и суровыми тюремными условиями». Единственный способ постичь Хессена – через его искусство, через сохранившиеся рисунки, и только рассматривая эти рисунки с философской точки зрения.
«Он жил внутренней жизнью, и истинные свидетельства того, каким человеком он был, чего пытался достичь, сохранились исключительно в его работах».
Эйприл хотелось прочитать вовсе не об этом. А если автор все-таки не прав? Вдруг было что-то еще? Она же знает наверняка, что целый кусок жизни художника остался неизученным: годы, проведенные в Баррингтон-хаус, история, на которую намекает в дневниках Лилиан. Основываясь на ее записях, можно было бы получить сведения от пока еще живых соседей, если только те захотят с ней говорить. Возможно, другие – эта Бетти и чета Шейферов – тоже видели картины Хессена или, по крайней мере, слышали о них от Лилиан и Реджинальда. Наверное, это слишком смелое предположение, однако она должна рассказать все, что ей известно, этому парню, Майлзу Батлеру. В конце книги сообщалось, что он куратор в галерее Тейт, так что разыскать его будет нетрудно, если, конечно, он еще работает.
Эйприл все так же по диагонали просматривала рассуждения Майлза об искусстве, останавливаясь на тех местах, где о Хессене сообщалось что-нибудь конкретное. И из того немногого, что было сказано о художнике, вырисовывался портрет человека вспыльчивого, неприятного, болезненно мстительного, совершенно равнодушного к переживаниям других. Постоянно упоминалось о его несдержанном темпераменте, описывалось, как он рвал те немногие дружеские связи, которые имел до войны.
Хессен пребывал в глубокой депрессии еще до того, как без обвинения и суда был заключен в карцер Брикстонской тюрьмы по предписанию 18б. Автор предполагал, что у художника еще до ареста развилась биполярная болезнь, из-за которой он сделался «обессиленным апатичным параноиком, вероятно проявляющим признаки шизофрении и мании величия».
Знакомый художника, скульптор Бостон Мэйз, уверял, что Хессен совсем не мог спать и в его лице было что-то мертвенное. Он часто разговаривал сам с собой на глазах у всех, забывая о том, что он не один. Он отличался невероятной рассеянностью, отстраненностью и забывчивостью. «Разум, дергающий за привязь».
В некоторых мемуарах упоминалось о том, как по-глупому Хессен пытался приобщиться к енохианской и черной магии. Однако, если оставить в стороне лихорадочные попытки художника обрести эзотерическое знание, а также философские и политические статейки, какие Хессен сочинял в тридцатые (и какие навсегда подорвали его репутацию), Майлз Батлер честно признавал, что ему не от чего оттолкнуться, кроме как от сохранившихся рисунков. Поэтому-то он и пытался их расшифровать.
«Работа Хессена была идиосинкразическим и глубоко личным исследованием внутреннего видения, чем-то таким, на что он потратил всю свою взрослую жизнь. В студенческие годы он готовился к этому, занимаясь философией, а затем исследуя экстремальные политические доктрины, пока не понял, что ответы, которых он добивается, лежат вовсе не в области идеологии или верований. Философия и горячечное увлечение фашизмом были, по мнению Хессена, всего лишь сосудами, стоявшими где-то рядом с Вихрем, они были способом приблизиться к нему, симптомами, подготовительным этапом. И только через искусство и погружение в оккультные ритуалы Хессен и смог подойти к пониманию собственного видения мира.
Вихрь был для него тем местом, где, по собственному убеждению Хессена, он обязательно окажется после жизни: истинным и окончательным пунктом назначения человеческого сознания, жуткой, лишенной света, вращающейся вечностью, которая постепенно разлагает душу на фрагменты; по сути непрекращающимся кошмаром, где индивид никак не может повлиять на процесс своего неизбежного распада. Личность, воспоминания превращаются в ошметки, и под конец сознание в силах замечать только страх, боль, непонимание, ощущение загнанности в ловушку, потерянность и одиночество. То есть по сути – ад. Паранормальные явления представляют собой всего-навсего последние судороги потерянных душ, которые пытаются вернуться к жизни на краю Вихря, туда, где стены, отделяющие их мир от нашего, тоньше и проницаемее всего».
В следующей главе рассказывалось об одержимости Хессена смертью. Он был убежден, что его единственный шанс расшифровать смысл существования – изучить процесс умирания.
«…когда человеческое сознание понимает, что настал конец, его диалог с обреченным обрывается.
Яснее всего можно увидеть то, что происходит после жизни, на самый короткий миг, в посмертной маске, в выражении лица покойника, особенно если открыты глаза. Глаза позволяют нам немного приблизиться к материи, что мы называем душой, и к тому месту, куда она ускользает. Именно в глазах умирающего я впервые увидел Вихрь.
И то, чем мы сумеем стать при жизни в самых сокровенных глубинах себя, и определяет наше положение в следующем существовании».
Из всей этой галиматьи получалось, что Хессен был убежден в наличии некоего дуализма, подобно Фрейду и Юнгу, но только на более мистическом и зловещем уровне.
«Из своих исследований психических феноменов в двадцатые и изучения людей, обладающих способностью говорить на разных языках, Хессен заключил, что существует как минимум два „я“, которые постоянно присутствуют и живут в одном теле. То из них, что видно всему миру, и называется личностью, в лучшем случае – искаженный образ, примерная копия, созданная нами самими по необходимости, для того, чтобы выжить. Но когда этот образ исчезает – либо в момент смерти, либо в приступе помешательства или в любом другом состоянии измененного сознания, а чаще всего во сне, – можно заметить промельк другого „я“.
Хессен всю жизнь пытался отыскать это другое „я“ всеми доступными методами: отключал сознание с помощью оккультных ритуалов, гипноза, автоматического письма или живописи. Его не интересовало ничего, кроме этого другого „я“. И через общение с другим „я“, понимание и полный контроль над ним еще при этой жизни, человек, по убеждению Хессена, мог достичь не только понимания своего будущего существования внутри Вихря, но и подобия жизни на духовном плане – или же жизни после смерти. Той живости, которая служит мостом между смертным миром и тем другим, жутким миром, расположенным совсем близко, но все-таки скрытым, недоступным невооруженному взгляду и обычным чувствам.
До сих пор не поддающееся логическому и разумному описанию, его творчество должно было восприниматься как чистый и внезапный промельк другого „я“, обычно проявляющего себя либо во сне, либо в состоянии эйфории, либо в момент умственного распада; „я“, что постоянно обитает в Вихре среди тех, кого Хессен называл населением Вихря. Потому понять и оценить его и его работы по-настоящему способно только то другое „я“.
Отчаяние, ощущение себя не на своем месте, измененное сознание, психическая неустойчивость и депрессивное оцепенение – все это проявления вечно движущегося, нескончаемого Вихря, доказывающие его близость, его ежесекундное вращение вокруг наших коротких непоследовательных жизней».
Отхлебнув вина и сменив позу, чтобы размять затекший локоть, Эйприл нахмурилась. Она вернулась к первым главам, где описывались сохранившиеся работы, ранние наброски Хессена с мертвыми животными и уродами. Еще подростком в школе Слейда тушью, пером и карандашом он упорно запечатлевал на бумаге головы мертвых зайцев, белозубые оскалы освежеванных ягнят и чудовищные врожденные физические недостатки людей.
«От того периода не сохранилось ни одной классической обнаженной натуры, хотя Хессен был обязан делать подобные рисунки в школе Слейда. До нас дошли только очень точные изображения мертвых животных и искалеченных людей.
Мертворожденные тройняшки, законсервированные головы больных, раздутые черепа из числа экспонатов Королевского хирургического колледжа были его излюбленными сюжетами. Из чудовищных врожденных деформаций, какие встречались у детей, он пытался выкристаллизовать и передать в полной мере такие образы, которые порождали бы в зрителе ужас и отвращение. Внезапное неприятное изумление, неспособность отвести взгляд, крайняя заинтересованность и ошеломление – вот та реакция, какой он хотел добиться от публики.
„Безобразие куда изобильнее красоты“, – писал Хессен в своем провальном журнале. В разложении, искривлении и уродстве он находил дополнительные доказательства того, что Вихрь обитаем.
Населяя свои одержимые работы кадаврами и частями тела, ведущими собственную жизнь, он породил анимизм. Как будто бы после жизни, после конца своего „я“, новая жизнь проявляется через чувства и воспоминания телесных останков – того, чем каждый становится после смерти, точнее того, что оказывается запертым внутри Вихря».
В главе о том, как художник создавал гибриды животных и людей, – следующий период творчества, «гротескные фигуры, пораженные отчаянием и искаженные болью, которые принесли Хессену небольшую славу уже после смерти», – Эйприл узнала гораздо больше, чем хотела, об уходе Хессена в примитивизм.
«Пока еще несвободное, его творчество не вполне избавилось, хотя он того не сознает, от знаний, полученных в школе Слейда, от влияния итальянских мастеров. „Сгорбленный человек, схватившийся за голову“, „Беззубая женщина, пьющая чай из блюдца“ и другие ранние метафорические рисунки отражают радикальное попрание традиционной эстетики и понимания красоты в западной живописи, однако же они пока еще – только намек на будущий собственный голос, на почерк, который сделается безошибочно узнаваемым незадолго до того, как он перестанет творить. И чем ближе к концу вереницы уцелевших работ, тем полнее они становятся, так и пульсируют пониманием основополагающего уродства человечества, как представляет его Хессен, уродства, которому сопутствует изоляция и непонимание смысла бытия. В персонажах с трудом узнаются люди, каких он наблюдал на улицах, в кафе, пабах, магазинах. Фигуры одних скорее собачьи, чем человеческие. Конечности других, с обезьяньими головами, напоминают козьи копыта или лапы шакалов, которые он зарисовывал в зоопарке Регентс-парк. Но все персонажи изображены с такой уверенностью, как будто художник наблюдал эти существа в жизни, а не просто запечатлел то, что подсказало воображение. Сам Хессен утверждал, что специально развивал в себе способность видеть подобные черты в окружавших его людях».
Эйприл читала дальше с чувством неприязни к личности, какую изображал перед ней биограф. Личности, заразившей своим чудовищным видением мира Лилиан и Реджинальда.
Когда Хессен стал использовать гуашь, мел и акварель, «сделалось очевидным влияние на его творчество сюрреализма и абстракционизма».
Далее Майлз Батлер описывал фон работ Хессена с подробностями, какие показались Эйприл в высшей степени отталкивающими. Сама она начала замечать задний план на рисунках, только когда просмотрела их по второму-третьему разу.
«Полусформированные туманные ландшафты порождают ощущение движущейся пустоты, бесконечности, обрамляющей каждую картину. Вокруг изможденных силуэтов в окнах, скорчившихся фигур в углах или дырах он снова и снова пытается передать ощущение пространства, но не статичного, а живого, бурлящего, клубящегося, холодного и пустого. Именно отсутствие формы или материи окружает и поглощает эти фигуры, запертые в грязных комнатах, страдающие клаустрофобией, повторяющие до бесконечности одни и те же действия. Некоторые уже опустились на четвереньки, некоторые напоминают обезьян или марионеток, и все они непрестанно бьются головами о стены в тщетной попытке освободиться».
Значит, он был психом. Но в последней главе, посвященной работам Хессена, оказались строки о том, что и пыталась выяснить Эйприл, хотя продраться сквозь текст было непросто. Сосредоточенно наморщив лоб и позабыв о вине, которое нагрелось в стакане и сделалось кислым, девушка вникала в предложения, зачастую прочитывая их дважды в попытке увязать крупинки информации с влиянием художника на Лилиан.
«Почему же человек, столько времени посвятивший развитию собственного видения мира и совершенствованию линий, способных в полной мере передавать потаенные впечатления, вдруг перестал творить? Это показалось бы бессмысленным, если бы он изначально не рассматривал свои рисунки только как подготовительную стадию – наброски перед началом великой работы, какую он задумал: запечатлеть Вихрь в масле».
Может быть, тюрьма положила конец пугающим амбициям, или же он уничтожил свои работы. Именно это автор книги выдвигал в качестве объяснения факту, что ни одной живописной работы Хессена так и не было найдено.
«Его намерения ясно выражены в последнем номере журнала „Вихрь“, точно так же, как и отчаяние из-за громадной подготовительной работы, необходимой, чтобы в полной мере воплотить замысел. Но конечно же, он его воплотил. Должен был воплотить. Хессен был слишком целеустремленным, слишком сосредоточенным на идее, чтобы отвлечься от дела, рядом с которым все в жизни казалось второстепенным. Разве возможно, чтобы это чудовищное эго с его эпохальным видением так и не продвинулось дальше карандашных набросков и гуашей? Наиболее вероятным представляется, что основное наследие Хессена было уничтожено самим автором».
Не мог он их уничтожить, ведь Лилиан с Реджинальдом видели картины!
Автор задавался вопросом, чем занимался Хессен четыре года одиночества, после того как его выпустили из тюрьмы и до того как он окончательно исчез. Эти две загадки служили предметом постоянных дискуссий и его обожателей, и его критиков.
«Об этом периоде жизни художника почти нет никаких сведений. Даже его существование до войны представляет собой большую загадку. Те немногие знакомые и модели, кого Хессен пускал в свою мастерскую в Челси в тридцатые, рассказывают противоречивые истории. Художник Эдгар Роуэл, который снимал студию по соседству, уверяет, будто видел в комнатах Хессена „картины маслом, глубоко воздействующие на мировосприятие“.
Однако все его приятели из тех времен, когда он еще посещал Школу изящных искусств Слейда, заявляли, что Хессен никогда в жизни не написал ни одной картины маслом и никогда не говорил, что собирается это сделать. Последние утверждения опровергает модель Джулия Суон, она упоминает о запертых комнатах, пыльных занавесах, запасах художественных материалов, а также запахе масляных красок и растворителя, какой стоял в студии в Челси, – обо всем, что обыкновенно окружает художника, работающего по месту жительства.
Еще одно упоминание студии Хессена в Челси встречается в мемуарах французского художника Анри Гибана, который считал, что Хессен занимается скульптурой, потому что из его студии и днем и ночью доносился грохот. Сохранились также сведения о картине маслом, виденной поэтом-алкоголиком Питером Брайаном, который познакомился с художником в Британской библиотеке. Он писал, что „краем глаза заметил в затемненных комнатах Феликса огромные полотна“. Однако тот же Питер Брайан в пабе на Фицрой-стрит уверял, будто является реинкарнацией короля кельтов, поэтому его свидетельство все-таки представляется сомнительным.
О громадных, сшитых вместе холстах, отвернутых лицом к стене, сообщает также Брайан Ховарт, знакомый Хессена по Британскому союзу фашистов, который однажды заходил в студию за какими-то бумагами».
В общем, в книге было больше вопросов, чем ответов, но автор хотя бы честно в этом признавался.
«Так куда же отправился художник? Разве мог человек с таким состоянием и положением в обществе просто раствориться без следа?»
Но следы остались. Следы, которые стремительно стирало время. В этом деле, поняла вдруг Эйприл, никто и никогда не искал в нужном месте.
Глава шестнадцатая
Перед глазами все плыло, взгляд никак не мог ни на чем сосредоточиться. Вместо того глаза Сета блуждали по сторонам, выхватывая фрагменты улицы. Задыхаясь и неловко ковыляя, он то и дело спотыкался о булыжники мостовой и пьяно пошатывался, как будто разучился передвигаться на двух ногах. Отчаянно стараясь увернуться от других пешеходов, Сет терял равновесие и падал на них. Он все больше разъярялся, хотелось закричать.
Ему нечего делать в Лондоне, но он сам обрек себя на этот город из-за какой-то непонятной романтической глупости, именуемой живописью. Он сам себя здесь заточил, разбил свой корабль о берег, населенный жутко вопящими человекообразными обезьянами.
Это можно и почувствовать, и увидеть – перемену в окружающей обстановке, даже в самой атмосфере. Где бы на сырых холодных улицах, освещенных только фонарями и мигающей рекламой, ни скапливались люди, будь то двери магазинчиков или кафе, ресторанов быстрого питания или мрачных пабов, Сет ощущал к ним безграничное отвращение. Какая-то невидимая зараза, исходящая от них, вынуждала его внутренности болезненно сжиматься. Какое-то незримое давление, может быть даже электрические токи, наполняло голову треском статических разрядов, словами, какие не воспринимал разум, или же далеким эхом, пришедшим неизвестно откуда, как будто бы Сет двигался под или между пластами привычной для других реальности.
Однако очень трудно описать, как именно изменился мир. Это можно передать только зрительными образами. Сумеет ли он? Его наброски по сути не больше чем невнятные граффити. Но разве это не станет самым жестоким разочарованием его жизни – получить наконец в подарок умение проникать в природу вещей, в истину, так размытую средствами информации, образовательными системами, всеми бесконечными социальными институтами и кодами, незаметным влиянием, которое проникает на все уровни бытия, – и не суметь передать свое новое восприятие?
Наконец добравшись до метро, Сет привалился к кафельной стенке, чтобы свернуть самокрутку, и, когда какой-то нищий попросил у него закурить, он был не в состоянии ответить. Он забыл, как это делается. Губы двигались, однако вся троица – голосовые связки, язык и челюсть – отказывалась действовать согласованно. Сет сглотнул комок в горле и издал сипение.
Он не понимал, для чего он здесь, что вынудило его снова бежать из комнаты. Изначальная цель была утрачена.
Голубые бока автоматов, продающих карточки, и бело-красная вывеска у входа на станцию «Эйнджел» пробуждали какое-то смутное предвкушение путешествия. Сет быстро двинулся на светящуюся вывеску, но его тут же оттеснила толпа, вывалившая из тоннеля.
Он прошел мимо станции, но уйти дальше не смог, потому что путь ему преградил непреодолимый оживленный перекресток с бьющими в нос выхлопами и толкающими локтями. Вибрации отдавались у Сета в костях. Толпа ждала, пока загорится зеленый. Никакие духи не могли заглушить уксусно-рыбную вонь, исходившую от женщин. Неужели он когда-то считал этих существ привлекательными? Во всех них было что-то физиологически неправильное. Безгубые, с выпученными глазами, торчащими зубами, уродливыми носами. Уши слишком красные, кожа под слоем косметики выцветшая, веки с розовой каймой, жесткие волосы. Сет содрогнулся. Мужчины выглядели не лучше: чванливые, как обезьяны, с мокрыми собачьими ноздрями и пустыми акульими взглядами – жуткие опасные животные, наделенные грубой силой, готовой выплеснуться наружу после очередной порции выпивки, смертоносные твари, воняющие навозом, соломой и пивным суслом.
Сет так и не сумел перейти дорогу – миг колебания, и мимо снова понесся поток машин, мотоциклов, автобусов. В свете их фар и без того грязные размытые контуры домов расплывались еще сильнее, а Сет так и топтался на тротуаре.
Ему казалось, что его бросили в чужестранном городе без карты и без знания хотя бы единого слова местного языка. Всепоглощающее желание освободиться от Лондона рождало в нем отчаянную дрожь. Все что угодно, даже остаться без гроша в кармане в каком-нибудь другом городе, будет лучше жалкого прозябания в этом бездушном месте, где тебя со всех сторон пихают и лупят.
Опустив голову, оглушенный, Сет двинулся прочь от перекрестка. Он не сможет вернуться домой по Эссекс-роуд – там теперь слишком много народу. Сет свернул на боковую улочку. Пытаясь вспомнить дорогу домой, он заметил пустой с виду бар в подвале уродливого бетонного офисного здания. Может быть, он найдет там убежище, посидит в тихом уголке у теплой батареи, выпьет виски.
Он уже прямо-таки ощутил, как огненная, оживляющая жидкость скатывается по языку в горло. Сет двинулся к двери, но вдруг замер снаружи. Внутри звучала музыка и пара громких голосов пыталась перекрыть общий гул. При мысли о том, чтобы переступить порог, он разволновался, словно это движение было уже вовсе не таким простым делом, как представлялось изначально. Но даже если он сумеет дойти до стойки, еще вопрос, сумеет ли он заговорить. Несколько раз шепотом проговорив свое имя лацкану пальто, Сет толкнул дверь.
Все равно что шагнуть на залитую ярким светом сцену. Сет так стремительно оказался среди сияния и шума, что голова закружилась. Стало страшно, в горле застрял комок. Сет, держа глаза долу, сосредоточенно переставлял ноги, одну за другой, чтобы не свалиться между столами и стульями. У стойки он поднял голову, меланхоличный и обеспокоенный, и принялся ждать, когда его обслужат.
В этом грязном заведении была всего горстка посетителей, и все они собрались у огромного экрана, чтобы смотреть футбольный матч. Сет был рад тому, что телевизор отвлекает на себя их любопытные взгляды.
Сет понял, что выглядит ужасно, в тот же миг, как увидел свое омерзительное отражение в зеркале: бледный, помятый, заляпанный чем-то, растоптанный человек. Он съежился от стыда. Уже довольно давно, почти год, его нисколько не заботит собственная внешность, и сейчас перед ним результат хронического пренебрежения услугами парикмахера, правильным питанием и здоровым образом жизни. Вокруг рта залегли глубокие скорбные складки, глаза превратились в маленькие гляделки, сдящие в черных провалах глазниц, кожа вокруг которых истончилась и стала похожа на кальку. Зато в цвете лица угадывалась нездоровая живость – румянец щекам придавали переплетения лопнувших сосудиков. Он выглядит на шестьдесят, а не на тридцать один. Это посмертная маска. Сет видел в своем лице бездушность, отчаяние, отвращение ко всему, отсутствие всякой надежды и какого-либо сострадания. Его лицо представляло собой единственное настоящее произведение искусства, созданное им за последний год, – подробный и живой портрет этого города.
Сидя за угловым столиком, подальше от остальных посетителей, Сет чувствовал, как восторг при мысли о бегстве усиливается с каждой новой порцией виски. Он потягивал напиток непрерывно, не выпуская стакан из рук и не отводя далеко ото рта. Благодаря алкоголю мысли его бежали проворнее, и теперь он уже не мог придумать ни одной причины, чтобы остаться в Лондоне. Жизнь здесь с самого первого дня была мрачной и суетной. Бессмысленные месяцы накладывались друг на друга, сливаясь в год – длинный, гнетущий, серый мазок бытия. Год, к концу которого он пришел едва ли не одичавшим, почти не человеком, как и все остальные.
Ему всегда казалось, что уехать из города невозможно. Просто невероятно, чтобы он мог изменить свою жизнь или хотя бы замедлить движение по наклонной, когда столько обстоятельств ополчилось против него. Он никак не мог выбрать время между сменами, чтобы как-то заняться собой. Невозможно мыслить ясно, когда столько идей, столько воспоминаний, столько воображаемых сцен теснится в голове. Смерч в мозгу не давал Сету оторваться от стула или встать с края кровати, где он сидел с вечной сигаретой во рту. И кажется, он сопротивлялся единственной разумной альтернативе – позорному возвращению домой к маме, в свободную комнату – из твердого убеждения, что это его погубит. Но губить уже нечего. Дома, по крайней мере, он подлечится, перестанет работать по ночам, выспится. Как же он выспится! Он сможет изменить отупляющий образ жизни, снова стать волевым человеком, обрести желания. Да, все это Сет увидел в пятом стаканчике виски. Не так уж плохо вернуться домой. И нечего больше дурачить себя: бегство из этого города – его единственный теперь путь к спасению.
Завтра он позвонит матери, а вечером зайдет в Баррингтон-хаус и откажется от места, после чего уедет. Каким простым казалось все, пока он сидел в баре. Улыбка на губах была какой-то непривычной, застывшей. Лицевые мышцы в последнее время так мало работают. Он подозревал даже, что самые маленькие из них просто атрофировались.
Сет смял окурок в пепельнице и поспешно убрал табак и зажигалку в боковой карман пальто.
Выйдя на улицу, Сет внезапно ощутил тревогу от одной мысли, что придется вернуться к себе в комнату. Он боялся, что стоит ему переступить порог «Зеленого человечка», как на него нападет привычная апатия и новое острое желание спасаться бегством исчезнет к завтрашнему дню, когда он очнется после долгого мертвящего сна.
Действовать надо сейчас, этим же вечером. Надо собираться, надо делать хоть что-то. Сет уже чувствовал, что та щелка, через которую можно ускользнуть, сужается. Дождь, мусорный ветер, мокрые камни, бесконечные людные улицы – все это веревки, которые пытаются связать его, а он способен лишь безрезультатно дергать узлы холодными немеющими пальцами.
Наклонив голову, Сет шел навстречу ветру. Погруженный в себя, он мысленно составлял список дел, какие необходимо завершить. Хорошо, что в банке хотя бы есть деньги. Жалованье у него было мизерное, но он давно уже не тратился ни на что, кроме еды. Накоплений хватит, чтобы уехать, вернуться домой и продержаться несколько месяцев.
Может быть, подумал он минутой позже, сегодня его никто не остановит на пути в комнату, и все тогда будет хорошо, он воплотит все свои планы и спасется. И спасет других.
Но когда Сет проходил мимо мешков с поношенной одеждой и поломанными игрушками, которые стояли под стеной благотворительной лавки, будущее его уже было решено.
В следующий миг свет у него в голове померк и всякое движение мысли замерло.
Секунду он даже не был уверен в чем-либо: где верх, где низ, куда он движется, где руки и ноги. Его тело сделалось невесомым, но тут же он ударился плечом о витрину. Когда лицо прижалось к холодному стеклу, мир со всеми своими измерениями снова соткался вокруг Сета.
Именно в тот миг, согнувшись пополам, глядя в землю, пошатываясь на нетвердых ногах, он заметил на мокром тротуаре кроссовки. Три пары светлых кроссовок окружали его.
Внезапно Сет распрямился, откинулся назад, упираясь пятками, вскинул руки и вздернул подбородок… Внутри все побелело и затряслось, зато в левой части головы ощущения были совсем иными: там разливалось онемение.
Холод был позабыт, списки важных дел испарились из мыслей. Взгляд бегал по сторонам, Сет пытался оценить ситуацию и возможности участников.
– Сука, – раздраженно проговорил чей-то рот у самого его уха.
– Ну, давай. Давай, скотина, – пролаяло темное лицо из-под козырька бейсбольной кепки.
В их глазах отражалась жестокость и еще непонятное ожидание, как будто они с нетерпением предвкушали предсказуемый ответ. Обоим противникам было около двадцати, и раздражительного юнца Сет уже встречал раньше, когда тот в открытую пил сидр «Дайамонд Уайт» прямо из бутылки, которую затем разбил о крыльцо букмекерской конторы. Третьего Сет не видел, но чувствовал его – он стоял слишком близко.
Последовала секундная пауза, все зависло на волоске, а затем мир наполнился шорохом нейлоновых курток, когда на Сета обрушились маленькие жесткие кулаки.
Первый удар угодил ему в скулу, но было не больно. Второй пришелся в лоб, а третий – в шею. Голова его моталась из стороны в сторону, но звука тумаков не было слышно, и боль сначала не ощущалась. Казалось, будто он пытается идти по прямой линии, а его со всех сторон толкают чьи-то руки. Сет почему-то даже попытался двинуться дальше, словно ничего не происходило, тогда противники по-настоящему разъярились.
Из-за усилившегося шуршания нейлона, удвоенных толчков и пинков остатки сил покинули руки и ноги Сета. Он не чувствовал ни кистей, ни стоп.
Не задумываясь, Сет прокричал слабым голосом:
– Да пошли вы!
Теплый воздух наполнил его тело, и ему показалось, он превратился в буек, словно стал невесомым.
Но что-то билось изнутри в стенки черепа, словно животное, запертое в пещере. От этого Сета замутило и стало так страшно, что он был готов отдать что угодно за возможность превратиться в никому не нужного плюшевого мишку с полки благотворительной лавки, лишь бы не быть куском мяса, которое топчут и мутузят белыми спортивными ботинками и красными кулаками.
Говорить он не мог, взгляд блуждал по сторонам, но ни на чем не фокусировался. Затем его начали изо всех сил дергать из стороны в сторону маленькими цепкими пальцами, после чего снова со всех сторон посыпались удары. Нервный парень в белой куртке от Томми Хилфигера молотил по Сету с такой скоростью, будто опасался, что его мишень исчезнет раньше, чем он попадет веснушчатыми кулаками по лицу.
Приседая и увертываясь, Сет принимал большинство ударов на плечи, затылок, локти и ребра. Но вот теперь было больно.
Сет прыгнул в пространство между мелькающими кулаками, чтобы сбежать, но чья-то рука поймала его за ворот пальто и задрала его голову, подставив под удары лицо.
Послышался звук, похожий на детский всхлип. Сет пытался понять, что же такое он натворил, если настолько вывел парней из себя. Ничем нельзя объяснить этот град ударов. Казалось, его противникам просто не хватает времени, чтобы аккуратно уничтожить другое человеческое существо. Сила притяжения замедляла их движения, отчего они разъярялись.
Когда угольно-черный кулак ударил Сета по зубам, в его голове будто раскололся лед. Плоть с треском разорвалась во рту, и та же самая рука ударила еще раз, и еще, и еще. Закопченный, дергающийся мир распался на яркие белые хлопья, и все они посыпались куда-то вниз.
«Я умру. Они не остановятся, пока не убьют меня».
Сет похолодел, глаза его наполнились влагой. В носу что-то хрустело и покалывало. Большой пузырь окровавленной слюны вздулся на губах, а затем лопнул и сполз по щеке. Сет хотел снова попытаться прыгнуть в пространство между кулаками, но так и не сумел. Было все труднее думать о чем-либо.
– Сука! Сука! Сука!
Их дыхание делалось все тяжелее. Парни все это время молотили руками и ногами так быстро, что теперь устали и замедлили движения. В темном, перевернутом с ног на голову мире Сета забрезжил свет.
Когда Сет упал, они перестали орать: «Сука!», однако, лежа на немилосердно жесткой мостовой, он услышал, как кто-то из юнцов подвывает от возбуждения.
Другой с размаху пнул Сета по ноге, после чего остальные двое принялись шаркать по асфальту в зловещем танце, ударяя жертву носками кроссовок по лицу, плечам, спине, бедрам, животу. До живота они стремились добраться прежде всего.
Сет пытался встать на колени. Испуганный ребенок в его душе громко кричал.
Неужели этому не будет конца? Пинки все сыпались и сыпались. Обе ноги онемели от бедра и ниже, одна рука отнялась. Боль в ребрах мешала двигаться. Что если раздробленные кости протыкают багровые внутренние органы? В своем смятенном воображении Сет видел, как все это происходит.
Значит, это конец, проговорил тоненький голосок внутри белой сферы посреди темноты, куда Сет забился всем своим существом. Еще немного, и темно будет повсюду. Вот как все кончается. А затем очень близко он услышал сквозь сгустившуюся горячую тьму зажмуренных глаз и закрывающих лицо ладоней, как засопел и выдохнул автобус, подъезжая к остановке; по асфальту застучали каблуки.
Спасители идут, чтобы прогнать этих гиен, вызвать полицию и скорую, поудобнее устроить его на тротуаре, подсунув под голову куртку. Теплая надежда чуть расширила крошечную сферу сознания в голове. Сет едва не закричал от облегчения. Но затем он услышал, как автобус отъехал, и экзекуция возобновилась.
Обутым в мягкие кроссовки парням было больно его пинать, лучше бить по телу толстыми подошвами. И они расплющили его, согнули руки и ноги, втоптали в голову ухо, отчего оно загорелось и внутри начало свистеть. Они выдрали с корнями волосы рифлеными резиновыми подметками, которые чавкали, словно слипшаяся магнитофонная лента, – они были созданы специально, чтобы при любых погодных условиях крепко держаться на земле.
Кто-то прошел мимо, остановился, а затем пропел ленивым и даже игривым тоном:
– Полегче, полегче, ребята.
Убийцы убивали. Последние пинки были самыми болезненными – от одного желудок Сета подскочил к горлу, а глаза вылезли из орбит.
Мучители закончили, изможденные, обмякшие от того, что так сильно били по живому телу, и пошли прочь, утомленные, довольные, радостные.
Разуму было слишком сложно выделить все пострадавшие части тела, поэтому он наполнил текучим теплом все существо Сета. И что совсем уж невероятно, Сет без всяких проблем поднялся на переломанные конечности и окинул взглядом туловище. Не так уж плохо, подумал он. Грязный и мокрый, поскольку валялся на асфальте, однако крови нет, рваного мяса тоже. Кажется, остались только отпечатки подошв, рельефная сетка от подметок спортивной обуви. Сет был едва ли не разочарован, что ему нечего предъявить после стольких мучений, нечего показать суду. Но когда он решил сдвинуться с места, дело так и не пошло дальше мысли. Адская пронизывающая боль затопила его до мозга костей.
Сет упал.
Он затащил свое изломанное, словно у марионетки, тело на крыльцо благотворительной лавки.
Сет не шевелился из опасения, как бы раскаленная добела боль не сделалась еще сильнее, и совершенно потерял счет времени, обмякнув у двери магазинчика. Ему хотелось и рыдать, и блевать разом. Он ждал, когда приедут полиция и скорая. Наверняка их вызвали, ведь в автобусе было столько народу. Десятки ног простучали мимо, пока его валяли по тротуару, пока те грязные подметки пинали и топтали его.
Вроде бы, когда он слепо раскачивался из стороны в сторону, боль немного затихла, однако затем сделалась невыносимой. Было невозможно ни сидеть, ни лежать без того, чтобы она не захлестывала, подобно гигантской волне. Кожа на лице сделалась горячей, тонкой и туго натянулась из-за того, что на голове зрели какие-то выросты, жесткие, словно кость. Чтобы не задохнуться, Сет втягивал в себя воздух маленькими поверхностными глотками, потому что ребра были разбиты наподобие старых перил, и щепки торчали во все стороны. Левая рука онемела, а правое колено раздулось и напоминало какой-то уродливый овощ, сделанный из соленой волокнистой плоти. Ногу было невозможно согнуть, и даже вес джинсов и ботинка на ней причинял ужасную боль – вероятно, нога уже никогда не будет сгибаться. Шея справа была ободранной и липкой.
Люди по-прежнему проходили мимо. Завидев Сета, они ускоряли шаг. Дважды он просил о помощи. На него обернулись две девушки, но поспешили прочь, почти побежали, увидев его разбитое лицо. Интересно, они заметили большую черную трещину в черепе? Она там есть, он прекрасно ее ощущает. Все его мягкие серо-розовые мозги устремились к трещине, пытаясь вылезти наружу, на свежий воздух, после десятилетий заточения в сырой темнице. Бившие его ноги стремились освободить этот измученный орган. Сет мечтал добраться до больницы, где ему сделали бы укол морфия.
В какой-то момент дыхание участилось и он потерял сознание, затем очнулся, чувствуя головокружение, и его стошнило прямо на пальто. Когда волна удушливого ужаса схлынула, Сет встал на здоровое колено. Он оперся на онемевшую руку и перенес вес тела на уцелевшую ногу, затем распрямился, оттолкнувшись от стеклянной двери. До «Зеленого человечка» примерно полмили. Дорога может занять всю ночь, а Сет не сомневался, что в любую секунду может впасть в кому. Он позвонит в скорую из своей комнаты, если сумеет туда добраться.
Сет на короткий миг опустил веки, чтобы собраться с силами, но тут же снова испуганно открыл глаза, услышав слева приближающиеся шаги. Кто-то массивный подковылял к нему и вскинул руку. Сет дернулся и в тот же миг отпрыгнул, ударившись о дверь благотворительного магазина.
– Этот твой слишком хорош, чтобы пить с такими, как ты и я. Но я тебе скажу кое-что. И скажу совершенно бесплатно…
Лицо бродяги было сплошь в струпьях и звездочках лопнувших вен. Глаза смотрели в разные стороны. От его запаха можно было задохнуться: алкоголь, немытые гениталии, застарелый пот, сотни раз пропитавший старую шерстяную куртку. Под носом у Сета оказалась черная алюминиевая банка. Он отвернул голову в сторону и выдохнул через рот.
Нищий встал слишком близко, наклонился и обдал Сета брызгами слюны при словах «этот твой». Кого он имеет в виду? Сет ничего не понял. Бродяга схватил Сета за шею. Рукав в серо-красный ромбик был засален и разорван у запястья. От боли, какую причиняла колючая шерсть, Сет закричал:
– На меня напали! Меня, мать твою, избили! Не трогай меня. Не прикасайся ко мне!
Но бродяга не слушал, ему просто хотелось и дальше рассуждать об «этом твоем» и дышать гнилью в кровоточащее лицо.
Подволакивая негнущуюся ногу, наклонив голову, чтобы как следует сосредоточиться, Сет вырвался из объятий нищего и пустился в самый трудный и изматывающий путь в своей жизни, когда каждая трещина между плитами тротуара или легкий подъем дороги отдавались во всех поврежденных нервах. Он то и дело покрывался холодным потом. Бродяга, который ошибочно принял его за кого-то из своих, потащился следом, разглагольствуя об «этом твоем».
Складывалось впечатление, что все эти события выстроились вереницей не случайно. Как будто в его судьбе этой ночью нет никаких совпадений или несчастных случаев, как будто бы все это специально подстроено кем-то из города, самим городом. Чем бы ни был этот злонамеренный разум, он желал унизить Сета, растоптать за то, что тот осмелился мечтать о бегстве. Он наблюдал за Сетом. Он знал, что тому нечем защищаться, и требовал его в свою собственность.
Сет разрыдался. Нищий обхватил его за распухшую шею и едва не опрокинул на землю. Сет чуть не лишился сознания от боли. Даже столь жестокого наказания недостаточно. Того, что его пинали и затаптывали насмерть, этой ночи мало, теперь его требуется еще и вывалять в грязи, оскорбить присутствием полоумного, от пота которого тянет блевать. Ночь мучений, должно быть, продлится вечно, потому что Сет осмелился бросить вызов городу. Он собирался отказаться от него, отказаться от той роли и несчастий, на какие обрек его мегаполис.
– Да я ему все булыжники переломаю, – шепотом пообещал Сет несчастному бродяге в гниющей куртке. – Я еще поставлю его на колени, клянусь всемогущим господом! А потом превращу его в груду камней!
Бродяга засмеялся и протянул Сету черную банку. Сет наладил контакт, прорвался. Их глаза смотрели теперь одинаково. Они говорили теперь на одном языке, и оба знали тайны этого города.
Вот что происходит, когда звонишь по телефону спасательных служб, собираясь вызвать полицию. Сначала приходится долго ждать, пока кто-нибудь снимет трубку, после чего звучит запись, сообщающая, что все операторы заняты. Грудь Сета стиснуло от невыносимого отчаяния. Смысл тирады был очевиден: не позволяй, чтобы с тобой что-то случилось, не допускай беды, потому что помощи не будет, только обещание, только иллюзия спасения. И кстати, разве полиция станет расследовать его дело?
Сет повесил трубку, грохнул ее на рычаги с такой силой, что весь телефонный аппарат отскочил к краю книжного шкафа и упал на пол.
Оглушенный, согнутый от боли, Сет качался взад-вперед, нянча ребра и распухшую руку. Он плакал горькими слезами, пока от слез не сделалось еще больнее, и ему пришлось успокоиться. Когда плачешь, работают мышцы живота, легких, горла, лица и даже спины – Сет никогда бы этого не узнал, если бы все тело не было настолько измочаленным. Враги отказали ему даже в возможности оплакать свое горе. Он должен просто принять его, должен переносить страдания не жалуясь, чтобы злодеи стали еще сильнее.
Рот наполнялся кровью из-за расшатанных зубов, красные пузыри лопались на губах. Сета занимали фантастические видения – багровые и влажные, где раздражительный, похожий на хорька юнец медленно умирал, глядя Сету в лицо – последним он увидит его глаза, у него будет такое право. Сет кромсал на куски чернокожего, того, который держал его за ворот пальто, чтобы кулаками крошить ему зубы, чтобы у всей стаи были равные возможности бить.
Сначала Сет попытался лечь на кровать, но прикосновение к подушкам, матрасу и простыням обжигало, словно удар хлыста. Тогда он свернулся клубочком у батареи, но пол оказался слишком жестким. Кресло не приносило облегчения, а стоять было смерти подобно. Сет проглотил пригоршню парацетамола, но таблетки походили на крошечных пожарных, без толку направляющих струи воды вверх на ревущую стену огня, который превращался, текучий и непроницаемый разом, в пламенеющую боль.
Сет мог утешаться только фантазиями на тему грядущего возмездия, когда он выследит тех парней. Не стоит медлить, дожидаясь, пока неизбежный процесс заживления смягчит его убийственную решимость. Он не позволит своему разуму защитить себя, стирая из памяти черты убийц. Собачьи морды. Желтые звериные глаза.
Сет зашарил по жесткому ковру в поисках бумаги и карандаша. Один глаз у него затянуло туманом и слизью. Ему было трудно рассмотреть линию, направление, лампочки светили слишком тускло. Да и листы из папки для набросков являли собой слишком жалкий холст для тех лиц, которые заполняли разум Сета, для портрета вселенского невежества и жестокости.
Он не согласится на меньшее, чем огромное полотно, посвященное тому паразиту, что уродует плоть человечества, противоположность таланту и прогрессу. Подобная работа потребует длинных, размашистых примитивных мазков при полном отсутствии какой-либо утонченности. Синие кулаки. «Томми Хилфигер». Сырое мясо. «Гуччи». Черные десны. «Стоун Айленд». Желтые глаза. «Рокпорт».
Сету хотелось рычать, словно льву на цементном полу. И реветь, как белому медведю, до розовой кожи вытершему всю шерсть о прутья своей тюрьмы в зоопарке. Должно прийти омерзение. Пусть оно сочится по стенам, пусть закоптит потолок ненавистью, выпустит гнев на свободу. Прощение осталось в прошлом. Сострадание умерло.
Читать бесплатно другие книги:
