Голос Доцук Дарья

7

Дом бабушки Нади стоял через реку от Рыбной деревни, прямо на набережной. Набережная, усыпанная белыми цветками каштанов, вела на остров Канта, к готическому Кафедральному собору. Казалось, отовсюду видно его тонкий, цепляющий за облака шпиль.

Бабушкина улица выглядела сонной. Лишь изредка ее тревожил грохот колес по брусчатке или заливистый лай. Где-то была яма в асфальте, где-то кренилась ограда. Фонари ночами простаивали слепые, потому что их забывали чинить. Дом окружали мощеные улочки, которые разбредались кто куда, тоненькие как струйки. Полуразрушенные немецкие дома в основном пустовали и незаметно приходили в упадок, как одинокие старики. Казалось, стоит заблудиться в этих переулках, и провалишься в прошлое на пару столетий.

Заброшенную парковку на набережной облюбовали пьяницы. Вечерами они собирались вокруг покинутого много лет назад «москвича». Шины вросли в асфальт и покрылись мхом. От вечного дождя «москвич» поблек, но все еще угадывался его прежний небесно-голубой цвет. На кузове выступили старческие пятна ржавчины, а печальный взгляд разбитых фар неотрывно следил за рекой.

Вход на парковку преграждал железный мусорный контейнер. Мусор в нем часто горел, потому что алкашам нужно было как-то развлекаться и веселить женщин, которые иногда составляли им компанию. Тогда над рекой до утра носился жутковатый женский смех.

На подступах к парковке прохожие даже днем ускоряли шаг.

К сожалению, тому, кто вознамерился перейти Юбилейный мост, соединявший нашу улицу с Рыбной деревней, мимо парковки было никак не проскочить. Все старались прошмыгнуть быстро, словно боялись, что алкаши, возникнув на мосту, как тролли из скандинавской легенды, потребуют плату за проход.

Не знаю, почему от них никак не могут избавиться. Это с троллями сложно: чтобы они исчезли, нужно разрушить мост, который они стерегут. Все это напоминало «Тенистый лес»[5]. В некотором роде я тоже теперь соседствую с троллями, только вместо тети Иды – бабушка Надя, а вместо Норвегии – бывшая Восточная Пруссия. И родители мои не погибли, а живы-здоровы и без меня наверняка станут намного счастливее. По крайней мере отец. За него я спокойна.

Кое-что еще не так с бабушкиной улицей: туман здесь особенно плотный и может держаться целый день. Наверное, из-за близости реки и обилия деревьев. Идеальное место, чтобы затеряться. Вот и затеряюсь.

В детстве я забиралась на подоконник и рассматривала туман, как необыкновенного зверя за стеклом. Вот и теперь он погружает меня в какую-то особую задумчивость, когда вспоминаются (или придумываются?) легенды и страшные сказки. Однажды я даже увидела призрака.

Набережная была пустынной, как вдруг на мосту появилась фигура. Кажется, девушка. Держась за поручни, она склонила над рекой укрытую капюшоном голову, словно силилась разглядеть что-то в воде. Темная прядь волос выскользнула из-под капюшона.

«Прыгнет?» – пронеслось в голове.

Что она там высматривает? Плачет? Вдруг она все-таки бросится, и река схватит ее и запустит ей в горло холодную мутную жижу? А береговая охрана – успеет ли? А если никто ее не спасет? Может быть, только я и вижу ее сейчас.

Меня охватила пугающая уверенность в том, что на мне лежит ответственность за ее жизнь. Вот-вот перекинет ногу и сорвется. Я схватила телефон и набрала «112», но помедлила. Пусть не прыгает. Пусть пройдет мимо!

А если прыгнет – что тогда? Чем я стану усыплять свою совесть? Историями про загробную жизнь? Придумаю легенду о призрачной девушке на мосту?

Какой-то мужчина, пошатываясь, подошел к девушке и потянул ее за локоть. Она подняла голову и устало уткнулась ему в плечо. Держась друг за друга, они двинулись вразвалку к старому «москвичу». Должно быть, ей просто было плохо от количества выпитого.

Я задумалась о привидениях. Можно поселиться на заброшенной мансарде, где свалены старые книги. По ночам гулять по набережным и наносить визиты другим призракам. Они наверняка развлекаются как-нибудь старомодно: играют в бридж, сочиняют готические новеллы, объединяются в книжные клубы. Может, иногда ради забавы являются тем, кто балуется спиритической доской. Им ничего не надо бояться, потому что худшее позади.

Я всматриваюсь в туман в надежде, что он пошлет мне настоящее привидение, докажет, что никто не исчезает бесследно. Но ничего не происходит. Только неисправный фонарь на мосту мигает азбукой Морзе, посылая «Энергосбыту» сигнал SOS.

8

С бабушкой Надей мне повезло, действительно повезло. Она до сих пор любит наряжаться, делать прически и устраивать чаепития с домашней выпечкой, как старые английские леди. В детстве я готова была четвертовать всякого, кто встанет между мной и бабушкиным ревенным пирогом! Однажды вместо «ревенный» мне послышалось «ревнивый», и с тех пор мы его так и зовем.

В детстве я все не могла понять, почему у такого вкусного пирога такое неприятное название. Вот «шарлотка» – красивое, вкусное. И «тирамису» тоже. Наверное, рассуждала я, пирог ревнует к шарлотке, ее-то на каждом шагу едят. И хотя по вкусу Ревнивый очень похож на яблочный, я любила его гораздо больше яблочного. Так что совершенно напрасно он ревновал.

Несколько раз в неделю бабушка «выходила в свет». По такому случаю она делала укладку и надевала крупные янтарные бусы. Задрав подбородок и старательно изображая чопорную леди на променаде, бабушка пересекала Преголю по Юбилейному мосту и, пройдя Рыбную деревню насквозь, попадала в удивительный мир супермаркета. И даже клетчатая сумка-тележка нисколько не портила ее образ.

Поход за продуктами был для нее не просто приятной обязанностью, а чем-то вроде хобби. Она ходила туда с таким же увлечением, как в библиотеку, и подолгу изучала содержимое каждой полки. Продавщицы с ней любезничали – подозревали, видно, в тайной связи с обществом защиты прав потребителей.

Я не могла разделить с бабушкой радость покупок. Узкие торговые ряды, забитые под завязку полки надвигались со всех сторон. Я терпела, боролась с клаустрофобией, но бабушка заметила и сказала, что мне вовсе не обязательно ходить в магазин, она справится сама, ей это будет даже приятно. А меня по дороге домой грызла совесть за то, что я такая больная и бесполезная.

Суббота была ее любимым днем: с утра она ходила в магазин, а после обеда – в школу компьютерной грамотности для пенсионеров, которую открыли в библиотеке. До компьютеров бабушке не было никакого дела – она ходила туда, потому что школа привлекала продвинутых пенсионеров, тех, кто не сдался на милость лекарств и передач по телику. Такие ребята бабушке нравились – они могли продержаться целый час, не разговаривая о врачах и болячках. (Старушек, оккупировавших все скамейки на острове Канта, хватало от силы минут на пять, бабушка засекала.)

– Как хорошо, что ты приехала, а то уж и на танцы не с кем пойти. Кого ни позову, у всех радикулит!

По вечерам мы, как настоящие английские леди, садились у камина, пили ромашковый чай из фарфоровых чашек и читали, обмениваясь отрывками и впечатлениями. У нас был свой маленький книжный клуб, и, надо сказать, пледы и книги с лихвой искупали тот факт, что камин у нас был воображаемый.

Рядом с бабушкой, под ее теплым понимающим взглядом, я потихоньку проваливалась в детство. Бабушка словно припрятала его в коробке с овсяным печеньем, и с каждым кусочком я становилась младше. Мне нравилось это ощущение – как будто изнутри тебя укутали мягким одеялом.

У бабушки в гостиной происходили удивительные вещи. Однажды вечером с потолка стало накрапывать. Поначалу робко и виновато, потом смелее. Капли набухали и шлепались на пушистый ковер, а на их месте тут же вызревали новые.

Убедившись, что мне не мерещится, я сказала:

– Бабушка, у нас потолок протекает.

Бабушка надела другие очки и уставилась на странную капель.

– Опять? – Она вскочила так резво, словно помолодела лет на двадцать, и рванула на кухню. – Ну точно!

С досады она звонко хлопнула себя по бедру и прокричала куда-то в вентиляционное отверстие:

– Изверги! Почините кран!

Изверги стыдливо молчали, и бабушка Надя, набросив поверх домашнего платья кардиган, решительно двинулась на верхний этаж, чтобы задать там всем хорошую трепку. В ее успехе я ни минуты не сомневалась.

– Припугнула, – сказала она, вернувшись. – Второй раз уже заливают, ну ты представь!

Я сочувственно покивала, и мы печально воззрились на мокрое пятно. Потолок немного пожелтел и пошел мелкими волнами.

– Ладно, – бабушка зевнула и по-кошачьи поерзала, устраиваясь поудобнее среди подушек. – Будем считать, что какой-то колдун наслал на нас дождь.

Пятно мы, конечно, сохранили – для истории. Как доказательство существования потусторонних сил. Будем рассказывать гостям, что у нас пятно как в «Кентервильском привидении» – сколько ни выводи, наутро появляется вновь.

9

– Не понимаю, почему люди не умеют меняться телами!

Бабушка Надя всегда задавала очень правильные вопросы.

Из-за артрита у нее сильно опухали ноги, и она ужасно расстраивалась, что придется пропустить компьютерную грамотность, выставку в библиотеке и танцевальный вечер для пенсионеров.

– До следующих танцев я могу и не дожить! – сокрушалась она, с силой выдавливая из тюбика пахучую мазь и натирая колени. – Не одолжишь мне в пятницу свои здоровые стройные ножки?

– Забирай! – разрешила я, и бабушка коварно захихикала.

Откуда у нее это неубиваемое желание танцевать, шутить, ходить на выставки? Меня хватало только на то, чтобы переворачивать страницы. Паника выкачала из меня все, оставив лишь мучительное ожидание нового приступа.

Лекарства, шаги, стишок, чтобы переключить внимание, – все это давало передышку, но в глубине души я никогда не забывала, что паника по-прежнему там, дремлет, свернувшись по-змеиному вокруг сердечной мышцы. Одно неверное движение – и она пробудится и вопьется в сердце.

Если бы только бабушка знала, каково это – быть в моем теле, она бы сразу передумала меняться.

Когда у нее не болели ноги, мы ходили гулять по острову Канта. Бабушка называла его островом каштанов. Там было столько воздуха и неба, что я начинала дышать глубже и на время тревога сменялась легкостью.

Однажды во время прогулки бабушка сказала, что мне пора искать друзей, а то что за развлечение – вечно с бабушкой.

– Вот в нашей библиотеке есть книжный клуб для старшеклассников. Сходи!

Промелькнуло: а что, я всегда хотела вступить в книжный клуб. С другой стороны, общаться с людьми в моем состоянии – не лучшая идея. Да и проводить время вдвоем с бабушкой мне нравилось.

Бабушке это было непонятно: вся ее жизнь вращалась вокруг библиотеки – выставки, поэтические чтения, чаепития, компьютерная грамотность, встречи, беседы. Со студенческих времен она ходила в эту библиотеку.

– Зря ты, Шуля! Такие хорошие ребята, тебе с ними будет интересно! Хочешь, я тебя отведу и познакомлю?

Не хватало еще, чтобы, как в детстве: «Ребята, возьмите Сашу в игру!» Сплошное унижение. Ну не умею я общаться с людьми, с этим надо просто смириться.

С подругами мне всегда не везло, с тех пор как пятилетняя девочка Оля, с которой мы познакомились в Турции на мини-дискотеке, забирала себе мои любимые вещи и гоняла меня за колой. Мама очень рассердилась, когда узнала. Сказала, что настоящий друг не станет тобой помыкать. Но девочки, с которыми я действительно хотела дружить, уже были заняты, и мне доставались те, кто умел дружить только Олиным способом. Так что я никогда не была ничьей лучшей подругой.

Бабушка не оставляла попыток заманить меня в книжный клуб. Назывался он «У белого камина» – библиотека занимала чудом уцелевший во время войны трехэтажный особняк XIX века, внутри которого жили удивительные вещи: цветное витражное стекло, резные перила на лестнице, старинное пианино с подсвечниками и этот самый камин, давший название клубу.

Главными в клубе были Стас и Анечка, дочка заведующей библиотекой. Анечка выросла среди книжных полок, но компьютеры ее интересовали больше. Школа компьютерной грамотности была ее идеей, она же сделала библиотечный сайт.

Стас попал в библиотеку из-за дедушки, которому носил книги, когда тот уже не мог ходить: он был очень старый, еще в штурме Кенигсберга участвовал. Весной он умер, и с тех пор Стас проводил в библиотеке все больше времени.

– Про войну читает. Писателем хочет стать, – значительно говорила бабушка.

Еще был Глеб, внук Михал Егорыча, бабушкиного одноклассника в школе компьютерной грамотности.

– Очень приятный мальчик, очень! – подчеркивала бабушка. – Немного заикается, но зато какой статный – спортсмен, красавец!

Михал Егорыч всегда караулил бабушку перед уроком, без нее в класс не поднимался. Сложив руки за спиной, он прогуливался в коридоре и рассматривал репродукции штормов и штилей Айвазовского. Когда появлялась бабушка, он галантно подавал ей худую, но сильную руку, и вместе они поднимались по лестнице.

– Это, Михал Егорыч, моя внучка Саша, – похвасталась однажды бабушка.

– Сразу видно! Поразительное сходство!

Бабушка заулыбалась.

У Михал Егорыча был острый, очень умный взгляд и аккуратная, как у Фрейда, белая бородка от скулы до скулы. («Скажешь тоже, Фрейд! – сердилась бабушка. – Михал Егорыч – уважаемый человек, кандидат исторических наук!»)

Он был совсем не похож на моего дедушку – широколицего и веселого учителя математики в школе, где бабушка вела русский и литературу. Дедушку я, правда, помню только по фотографии – он был старше бабушки и умер, когда мне было пять лет.

Глеба я пару раз видела, по субботам он приводил Михал Егорыча на компьютерную грамотность и шел в читальный зал на книжный клуб.

«Может, они там научную фантастику обсуждают, а я такое не люблю. Или просто сидят, болтают – что я, буду навязываться?» – думала я.

И все-таки было интересно, что у них за клуб.

Однажды бабушка подтолкнула меня локтем, кивая вслед уходящему Глебу:

– Иди, спроси, как вступить!

– Ба, ну хватит!

– Михал Егорыч, что делать – стесняется, и все тут!

10

– Надумала присоединиться к нашему книжному клубу? – заулыбалась библиотекарь Виктория Филипповна, по-домашнему уютная женщина лет пятидесяти. – Иди, подойди к Анечке, они только начали.

Я сказала, что как-нибудь в другой раз, и отправилась бродить между стеллажами.

Книжный клуб удачно расположился рядом с моим любимым разделом – «Мифологией», и я могла наблюдать через просвет между полками.

Они сидели полукругом возле незажженного белого камина. Камином уже давно не пользовались, но он все равно создавал атмосферу.

Плечистый великан Глеб молча, внимательно слушал, раскачиваясь на стуле. У него были большие ладони и массивная голова с пышной копной светлых кудрей. Стул то вставал на дыбы, то с металлическим стуком опускался на ковер.

Рядом с Глебом Анечка казалась крошечной. Ее короткие, выкрашенные в черный цвет волосы стояли торчком, а сережки в виде зеленых перьев почти касались плеч. На ней были черные туфли на шпильке – наверное, она отчаянно хотела казаться выше.

Напротив в позе мыслителя сидел худосочный и безнадежно сутулый парень. Видимо, Стас. Под растянутой серой кофтой вдоль спины жутковато, как у стегозавра, выпирали позвонки. Лицо его не показалось мне красивым – острый подбородок и наэлектризованные темные волосы делали его похожим на Винсента из мультика Тима Бертона. На шее, чуть ниже уха, была свежая татуировка: плавные линии, словно нанесенные перьевой ручкой, чернели на бледной, слегка покрасневшей коже. Ворон с раскрытым клювом сидел на тонкой голой ветке, склоненной к сильно выступавшей ключице. Когда Стас расправлял плечи, черная птица как будто вышагивала по ветке.

Девушку с длинными каштановыми волосами я тоже уже встречала в библиотеке, только не знала, как ее зовут. Ее твердый, не терпящий возражений голос совсем не подходил красивому нежному лицу. В готических романах такие девушки в одиночестве бродят по вересковым пустошам. Она громко и яростно спорила со Стасом.

Я стояла, заслоненная книжным шкафом, и слушала.

– Да при чем тут этические нормы?! Кто их определяет? Каждый должен сам выбирать, жить или умереть. Это со стороны легко рассуждать, а ты представь, что у тебя ужасная неизлечимая болезнь или врожденное уродство! Это не жизнь, а сплошные страдания. Жестоко заставлять человека так жить. Усыпляют ведь животных, чтобы не мучились!

– Ну, во-первых, Яна, существует клятва Гиппократа, которая элементарно запрещает врачу убивать пациента, даже если его очень попросят, – сказал Стас. Голос у него был приятный, но не без сарказма. – Врачи должны спасать жизни, а не отнимать. Все проблемы человечества начинаются тогда, когда государство законодательно обязывает одних людей убивать других.

– Никого убивать не надо. Больные могут сами сделать себе инъекцию! Доктор Кеворкян[6] специально для этого изобрел прибор!

– А что, отличная профессия – доктор Смерть, – отозвался Стас. – Кандидаты будут в очередь выстраиваться – медики какие-нибудь неудавшиеся, патологоанатомы, некроманты всякие, потенциальные маньяки. Убивать – это тебе не лечить. Есть же в тюрьмах офицеры, которые приводят в исполнение смертную казнь. Еще и неплохо зарабатывают, наверное.

– Всегда б-были палачи, – вставил Глеб.

Голос его, густой и сильный, как будто вздрогнул от страха. Не верилось, что обладатель таких плеч – впору валуны таскать! – может заикаться.

– И неплохая лазейка для убийц, – усмехнулся Стас. – Вот возьмем любого больного человека. У него как у всех – семья, друзья, враги. Может, какой-то бизнес или квартира, счет в банке, да хоть коллекция монет, не суть. Всегда найдется кто-то, кто не прочь все это прикарманить. Даже если у нашего пациента ничего за душой нет, кто-нибудь обязательно пожелает ему смерти. Согласитесь, в девяноста девяти случаях из ста больной человек – обуза для родственников.

– А представляешь, каково больному осознавать, что он для всех обуза? – сказала Анечка.

– У человека должна быть возможность уйти с достоинством и не мучить ни себя, ни других! – заявила Яна.

– Ну вот легализуют эвтаназию, и где гарантия, что этим не воспользуются предприимчивые родственники, друзья и прочие доброжелатели? Что стоит заставить слабого, накачанного лекарствами человека подписать бумажку типа «умру по собственному желанию»? Короче, не надо давать людям лишнюю возможность проявить свою подлую натуру.

– Что-то ты невысокого мнения о людях, – процедила Яна.

– А ты меня сегодня что-то недолюбливаешь, – засмеялся Стас. – Но ты права, все люди, о которых я высокого мнения, уже умерли.

– Приятно слышать, – хмыкнула Анечка.

– Да ладно, вы же понимаете, о чем я. Воннегут хорошо придумал – побыть репортером с того света. Я бы тоже не отказался[7]. Жаль только, нет загробного интервью с Фрейдом, я бы с ним обязательно поболтал. Кстати, Ян, ты будешь рада узнать, что Фрейд умер от эвтаназии. У него шестнадцать лет был рак гортани.

Яна захлебнулась торжеством:

– Вот! Даже твой любимый Фрейд!

– Да, я и сам от него не ожидал. Старик столько сил бросил на то, чтобы сбежать от фашистов в Англию. Как будто еще пожить собирался. А через год на тебе – эвтаназия. Как знать, может, он тоже кому-то помешал?

– Ну ладно, хватит на сегодня эвтаназии, – вмешалась Анечка. – Она в тексте только для того, чтобы Воннегут мог увидеться со всеми интересующими его покойниками.

– Мои фавориты – Азимов, Гитлер и убийца Мартина Лютера Кинга, – объявил Стас.

– А м-мой – с-с-старик, который у-умер, с-спасая собаку, – поделился Глеб.

Предложения давались ему с трудом, слова то и дело разрывались надвое. Было в его речи что-то неестественное, механическое, словно неисправный робот пытался объяснить что-то важное. И как остальные сдерживались, чтобы не закончить за него фразу?

– Я тут ц-цитату сфоткал.

Он нашел в телефоне фотографию, помешкал и передал телефон Стасу, чтобы тот прочитал:

– «Каково это – умереть за шнауцера по кличке Тедди? Уж точно лучше, чем ни за что ни про что оставить свои кишки джунглях Вьетнама»[8]. Что правда, то правда! – засмеялся Стас.

Я тоже усмехнулась этой дерзкой и невеселой мысли.

Словно почувствовав мое присутствие, Стас внимательно посмотрел на шкаф. Я присела, чтобы меня не заметили. Потрясающе нелепая ситуация: прячусь за шкафом от тех, с кем мне было бы по-настоящему интересно, – не часто все-таки распирает от желания подойти к незнакомым людям и поговорить о жизни и смерти.

Но нет, я не дам приступам снова меня опозорить. Ничего, у нас с бабушкой дома свой книжный клуб. И вообще, разговоры о книгах – это ведь очень личное, тут нужно доверие, потому что иногда говоришь о персонаже и вдруг понимаешь, что на самом деле говоришь о себе.

Громкое обсуждение прервалось, когда в холле послышались голоса: по крутой винтовой лестнице осторожно спускались ученики школы компьютерной грамотности.

– Ну что, дамы и господа, в следующий раз у нас «Лотерея» Ширли Джексон, – сказал Стас и продемонстрировал клочок бумаги с названием рассказа.

Глеб попрощался и поспешил к дедушке. Яна и Анечка ушли. Стас что-то искал в своем безразмерном рюкзаке.

Только я на цыпочках вышла из своего укрытия, как Стас резко обернулся и прижег меня взглядом. Глаза у него были светло-серые. Не знаю отчего, но светлые глаза всегда заставляют меня испытывать беспокойство.

Я замерла в проходе. Мы стояли совсем близко, но будто в разных концах читального зала. Видимо, я не ошиблась: книжный клуб – это закрытое общество.

– Извините, я тут книгу искала… – пробормотала я.

– Не нашли?

Я что-то промычала и беспомощно оглядела стеллаж.

– Мифология, – покивал Стас. Мне показалось, или в его голосе послышалось одобрение? – А «Страну аистов» читали? – спросил он чуть приветливее и снял с полки книгу.

На черной обложке поблескивали бронзовые доспехи с пугающей темнотой вместо рыцарского лица; название извивалось золотистыми готическими буквами.

– Это легенды Восточной Пруссии. Стящая штука, много нового узнаёшь о родных местах.

– Спасибо. Правда, я тут скорее турист – к бабушке приехала. Но я давно собиралась что-нибудь про Восточную Пруссию почитать. Спасибо!

– Да не за что. – Он сдержанно улыбнулся и зашагал к выходу.

11

По дороге домой бабушка спросила заботливо:

– Струсила?

А ведь почти не струсила. Но стыдно было признаваться, что целый час простояла за шкафом и в обсуждении участвовала только мысленно. Зато мне Стас книгу посоветовал!

– Что за книжка? – встрепенулась бабушка.

– «Страна аистов». Прусские легенды.

– Интересно. Никогда не слышала! Ну а в клуб-то в следующий раз пойдешь?

Я пожала плечами.

– Ну, не всё сразу, – вздохнула бабушка. – Сейчас буду тебя пирогом откармливать – для смелости.

До панических атак я больше всего любила макароны. И чтобы много сыра! А по праздникам мама готовила чахохбили, оно все утро побулькивало на плите, а из миски на столешнице выглядывала темно-зеленая горка кинзы. По дому разносился горячий запах тушеных томатов и специй. Счастливый, домашний запах.

Я скучала по этому чувству – когда хочется что-то съесть. Не по ощущению голода, а именно по аппетиту, предвкушению чего-то вкусного. Между приступами тошноты я утратила способность наслаждаться едой. Еда стала обязанностью. Я давно не вставала на весы, но похудела сильно, видны были все ложбинки между костями.

На ужин была паровая курица с овощами. С тех пор как бабушке удалили желчный пузырь, она питалась исключительно из пароварки и временами чувствовала себя ужасно обделенной. Тогда она прописывала себе два куска пирога. («Потому что один – это не порция, а дразнилка какая-то!»)

Когда мы сели за стол, бабушка подытожила:

– Видишь, как хорошо, что сходила! И настроение сразу совсем другое!

– Угу, – промычала я и поковыряла кусок курицы.

Нужно есть хотя бы немного, чтобы таблетки усваивались. Иначе можно желудок испортить – так мама говорит. Начатая упаковка дитимина лежала рядом с бананами в хрустальной вазе для фруктов – бабушка положила на видное место, чтобы я не забывала принимать после еды.

Дитимин пришел на смену картаксеролу, от которого довольно быстро пришлось отказаться. Не знаю, может, стоило послушать Бычкова и не читать отзывы в интернете. «Каждый организм индивидуален, не всегда удается сразу подобрать препарат», – оправдывался Бычков.

Дитимин действовал получше, Бычков был в восторге от своих врачебных способностей. Я стала легче засыпать и иногда даже пользовалась лифтом, хотя мне по-прежнему казалось, что он вот-вот сорвется. Но отец говорил, что надо себя «воспитывать», вот я и воспитывала.

Тревога следовала за мной повсюду, только во сне я получала передышку. Не знаю, чему так радовался Бычков. Наверное, для него я была просто любопытным случаем.

Я почувствовала, как вдруг сдавило горло – опять слезы. Ну почему слабость так и лезет? Почему я такая жалкая и беспомощная?

– Сашенька, ты что, плачешь? Кто тебя обидел? – спросила бабушка, как в детстве.

Я мотнула головой и закусила губу.

– Ну, маленькая моя, чего ты расстроилась? Кушать не хочешь? Не кушай! Давай я уберу! Больше не будем эту паровую капусту есть! Мне она тоже осточертела как не знаю что! – Бабушка фыркнула по-кошачьи, выманив у меня улыбку. – Вот я иногда стою в супермаркете и на курицу-гриль облизываюсь. А потом строго так себе говорю: «Надежда! А ну брысь отсюда! Иди вон гречки возьми и наворачивай на здоровье!» И тут же сама себе отвечаю: «Фигушки! Хочу курицу, значит, будет мне курица! Один разок можно! И еще вон тот пончик с джемом!» И опять: «О, давай, давай! И курицу, и пончик, и картошечкой жареной закуси! Хорошо, что похоронное бюро как раз по дороге!»

Тут уж я смеюсь в голос. Пожалуй, никто не умеет так забавно передразнивать внутренние голоса, как бабушка Надя.

Она убрала тарелки с недоеденной курицей, и мы приступили к Ревнивому пирогу.

А после ужина я читала «Страну аистов». Замелькали черно-белые рисунки и фотографии замков и кирх, портреты королей и принцесс. Только что чужая и неизведанная, Страна аистов показалась вдруг родной и знакомой.

Легенды перенесли меня в утраченный мир витингов[9], лесных духов и тевтонских рыцарей. Грозно возвышались башни Инстербурга и Бранденбурга, с полей летел топот рыцарских лошадей, вниз по переулку Ролльберг спешили по колдовским делам две веселые кенигсбергские ведьмы. Великанша Неринга, водяной епископ, оборотень при дворе герцога Альбрехта – я не замечала, как перелистываю страницы. Пруссия не исчезла, она была здесь, в этой маленькой книжке, бережно упакованная в бумагу, чтобы ничего не треснуло и не разбилось.

12

В следующую субботу мы с бабушкой снова пошли в библиотеку. С трудом втиснули зонтик в переполненную металлическую подставку у двери – в Кёниге никто не выходит на улицу без зонта, и не важно, что там болтают в прогнозе погоды.

Бабушку, как обычно, встретил Михал Егорыч, и они исчезли под потолком.

Я остановилась на пороге читального зала. Всю неделю я мучилась: идти или нет? Все равно не возьмут, у них же закрытый клуб.

И все-таки меня к ним тянуло. Отчаянно хотелось быть частью чего-то… особенного, что ли. Мысли вертелись вокруг воннегутовских репортажей с того света. Книжный клуб продолжался у меня в голове. Это напоминало игру в куклы – я говорила и за себя, и за Стаса, и за остальных.

Стаса я побаивалась, и в то же время было в нем что-то доброжелательное – иначе разве стал бы он делиться со мной хорошей книгой? Значит, решил, что я смогу ее оценить. И мне хотелось рассказать ему, как я в нее провалилась, в «Страну аистов».

С тех пор как панические атаки заперли меня в четырех стенах, о путешествиях пришлось забыть. Ни за что бы я теперь не променяла безопасность дома на эти пусть желанные, но бесконечно далекие места.

Мечты о Камчатке, Аляске и Новой Зеландии постепенно тускнели, как будто о них мечтал кто-то другой, как будто кто-то другой в детстве вырезал из National Geographic фотографии и клеил их в блокнот «Мои путешествия».

«Зачем куда-то ехать и платить такие деньги, если уже всё засняли на камеру и можно в любой момент посмотреть в интернете?» – убеждала я себя.

И все-таки сердце щемило, когда я читала в письмах Агаты Кристи о ее путешествии по Австралии: «Мы чудесно прошлись от станции через рощу голубых эвкалиптов, холмы вдалеке казались лазурными»[10]. Я не стала проверять, как выглядят австралийские холмы и эвкалипты, – в тот момент я позволила себе маленькую надежду, что когда-нибудь сама прогуляюсь через рощу голубых эвкалиптов. Сходила на кухню и понюхала эвкалиптового масла, которое мама хранила в аптечке.

Доступные мне путешествия были похожи на сладости для диабетиков – виртуальные экскурсии по музеям, документальные фильмы, чужие фотоотчеты и такие вот книги-порталы, как «Страна аистов».

Думаю, я бы так и металась до конца лета, так и пряталась бы за книжным шкафом, если бы не «Лотерея». Она-то всё и решила. Трудно объяснить… Наверное, мне было не справиться с этим рассказом в одиночку. Его хотелось с кем-то разделить. Слишком тревожно было оказаться 27 июня в маленьком американском городке, где каждый год в этот день совершается варварский обряд – лотерея. Жребий из черного ящика обязаны тянуть все, исключений нет: подружки-домохозяйки, которых оторвали от готовки, старик Уорнер, на чьем счету уже семьдесят шесть лотерей, и даже малыш Дэйв, который еще не умеет говорить.

Люди толпятся на главной площади, и всякий раз, когда кто-то подает голос, у меня падает сердце: это он, это его ждет страшная метка!

Есть истории, которые невозможно просто оставить на странице, их забираешь с собой. С «Лотереей» я чувствовала себя как перед панической атакой: под ребрами пульсировал черный сгусток страха.