Голос Доцук Дарья

13

Если твой организм сломан – как ни старайся, одной силой воли его не починишь. Он работает по своему алгоритму: любое волнение перерастает в панику, а паника – в тошноту. В паре метров от белого камина моя решимость иссякла и я сделала вид, что просто ищу какую-то книгу.

Стас сидел, откинувшись, на своем обычном месте и сосредоточенно перечитывал рассказ.

Глеб шутливо поцокал языком:

– Д-домашку не с-сделал?

Стас взглянул на него из-под черного капюшона толстовки, которая висела на нем, как балахон.

– Настраиваюсь на нужную волну.

– А м-меня ч-чет д-до сих п-пор н-никак н-не отпустит, – проговорил Глеб и дернул огромным, накачанным как мяч плечом.

Анечка, улыбаясь краешком губ, стремительно печатала что-то в телефоне. Металлическая сережка с двумя шариками на концах пронзала ее бровь. Лицо ее было густо покрыто макияжем.

Послышались торопливые шаги, и мимо промчалась Яна. Стас склонил голову и в знак приветствия начертал в воздухе несколько завитушек.

– Блин, бабушка три часа собиралась! – раздраженно сказала Яна. – Очки потеряла! И знаете, что она делала, чтобы их найти? Я там весь дом перевернула, а она только ходила и приговаривала: «Чертик, чертик, с очками поиграй, бабушке назад отдай!»

Глеб расхохотался. Именно так, как и следует хохотать гиганту – словно гром рокочет. Анечка сочувственно улыбнулась и раскрыла объятия, чтобы пожалеть подругу.

– Ну и кто быстрее нашел – ты или чертик? – спросила она.

Яна закатила глаза.

Стас объявил, что 12 июля в Бранденбурге[11] будет ярмарка, и все должны поехать, потому что Глеб участвует в концерте. Дальше я не прислушивалась. Я поняла, что не смогу с ними заговорить. Надо было подойти к Стасу отдельно – мы хотя бы немного знакомы. Поблагодарить за «Страну аистов», поделиться впечатлениями. И тогда, может быть, он познакомил бы меня с остальными. В общем, момент упущен, можно уходить.

Кто-то коснулся моего локтя. Я резко обернулась и увидела улыбающуюся Викторию Филипповну. Она поправила платок на полных плечах и сказала добродушно:

– Все-таки решила насчет клуба? Молодец! Да ты не стесняйся, иди, познакомься!

Ее навязчивое простодушие ставило в тупик. Мы же не дети в песочнице!

В книжном клубе воцарилось молчание. Скрипнул стул – кто-то поднялся с места.

Я тут же воспротивилась:

– Да нет, я просто за книгой зашла…

Библиотекарша отмахнулась и стала выманивать меня из-за шкафа, как строптивую кошку:

– Да не волнуйся ты так! Анечка! Тут Саша пришла, возьмите ее к себе!

«Возьмите к себе»! Ну что за женщина! Как она может вот так запросто позорить человека?

– Иду, – откликнулась Анечка. По голосу невозможно было сказать, обрадовалась она или разозлилась.

Она показалась из-за стеллажа и посмотрела на меня большими карими глазами. Ресницы были густо намазаны тушью. Рядом с ней я почувствовала себя неуклюжей громадиной. Ни яркий макияж, ни сережка в брови, ни высокие каблуки взрослости ей не придавали. Звонкие цветные браслеты едва не соскользнули с ее тонкого запястья, и, чтобы их удержать, она растопырила пальцы.

– Привет. Ты к нам?

Остальные тоже решили на меня взглянуть.

– О, знакомые лица! – воскликнул Стас. Похоже, он ждал, что я вернусь.

– Ну вот и славненько! – Виктория решила, что ее миссия выполнена, и засеменила обратно к остывающему чаю.

– А, так ты знакомая Стаса! – сказала Анечка. В ее голосе послышалось облегчение.

– Ну как… – замялась я.

– Мы знакомы уже целую неделю. Я взял на себя труд порекомендовать барышне «Страну аистов». – Он повернулся ко мне: – Кстати, как она тебе? Только не говори, что не понравилась, – это меня убьет!

– Понравилась. Как раз зашла сказать спасибо.

Яна прыснула:

– Что, опять не сдержался, Стасик? Есть у него такая привычка – подкарауливать в библиотеке невинных девушек и набрасываться со своими рекомендациями. Не обращай внимания.

– Яночка, ты ужасно забывчива! Я для тебя еще две встречи не Стас, а Станнис, лорд Драконьего камня и законный король Семи королевств, – отомстил ей Стас.

– Я проиграла дурацкий спор по «Игре престолов», – с кислым видом объяснила Яна.

Парни тут же разыграли представление: Глеб опустился на одно колено, а Стас с каменным лицом приготовился рубить ему голову воображаемой секирой. Замах – и могучий Великан рухнул на пол. «Откатившуюся голову» Стас поднял за волосы и продемонстрировал публике.

– Вот что бывает с теми, кто без должного уважения обращается к истинному королю, – изрек он и швырнул воображаемую голову прочь.

Яна чуть наклонилась ко мне:

– Ну похвали их, смотри, как они стараются произвести впечатление.

Я улыбнулась, хотя Глеба мне стало жалко. Он так легко подхватил эту игру. Будто веселый пес, которому охота завоевать расположение хозяина. Вряд ли Глеб и Стас когда-нибудь менялись ролями – подставлять голову мечу всегда выпадало Глебу. Мы с ним похожи – я ведь тоже так и не научилась дружить по-другому, не преклоняясь, не прислуживая и не заискивая.

– Ну ладно, ребят, не пугайте человека, – попросила Анечка, заметив, что я изменилась в лице. – Меня зовут Аня, это – Яна. Ну, Станниса ты уже знаешь. – Стас низко поклонился. – А это у нас Глеб.

Великанская ладонь взметнулась вверх и помахала мне. Едва не надорвавшись, Стас помог Глебу подняться, и первое впечатление об их дружбе неожиданно заладилось.

– Глеб, ты бы лучше вместо этого перформанса что-нибудь спел, – посоветовала Яна. – Это у Стаса, увы, нет никаких талантов, а Глебушка у нас просто нереально поет!

– Д-да не-е… – скромно потупился Глеб.

– Он будет петь на концерте! – добавила Яна.

Глеб вымученно улыбнулся.

– Да что вы к нему пристали? Саша, вот скажи, ты читала «Лотерею» Ширли Джексон? – по-учительски осведомился Стас.

– Ничего страшного, если не читала. Вот, можешь сейчас прочитать. Это маленький рассказ, – вмешалась Анечка.

– Я читала. И, честно сказать, это было самое страшное двадцать седьмое июня в моей жизни.

– Великолепно! – Стас картинно хлопнул в ладоши и прогулялся до эркерного окна. Подхватил за спинку антикварный стул с бархатным сиденьем и поставил у камина.

Поток холода, безостановочно струившийся из пальцев, ослаб. Как будто кто-то закрутил невидимый клапан. Вот оно, мое место в книжном клубе.

14

– Ну что, добро пожаловать в Клуб рассказов о смерти! – сказал Стас, и Глеб по-злодейски хохотнул. – Не сомневаюсь, что тебе у нас понравится!

Все расселись, но я медлила. Клуб рассказов о смерти? Я переглянулась с девочками, и Яна пояснила:

– Нет, мы не сатанисты. Просто у нас тема сейчас такая – рассказы о смерти. Но это временно. Стас придумал. Ой, простите, Станнис, царь драконов и как там дальше?

Стас покачал головой.

Яна скорчила гримасу и поглядела на часы:

– Ладно, что-то мы заболтались.

И началось обсуждение.

– Обычно классику перехваливают, ждешь чего-то такого, а получаешь обычный рассказ, – сказала Анечка. – Но «Лотерея» меня удивила. Я еще подумала: так вот откуда ноги у «Голодных игр» растут!

– Не смей упоминать «Голодные игры» в этих священных стенах! – прошептал Стас, озираясь по сторонам.

Я думала, что они так и будут смеяться и препираться, но они вдруг сделались очень серьезными.

Все высказывались по очереди. Я с удивлением обнаружила, что Яна была из тех, кто не просто читает книгу, а уходит туда жить. Совсем как я. Но мне действительно больше негде было прятаться, только в книгах. А Яна могла выбирать. Я видела ее скорее в большом спорте или на сцене, чем в библиотеке, – она выглядела очень спортивной и жесткой и не любила уступать.

Анечка заметила, что теперь от слова «лотерея» у нее мурашки по коже.

Стас разбирал рассказ буквально по словам: «Тут сплошные перевертыши – начиная от солнечной погоды и заканчивая горкой камней, которую дети собирают будто бы для игры». В нем включился дотошный аналитик, которому за каждой буквой чудился скрытый смысл. Хотя в «Лотерее», наверное, так и было.

На их фоне все мои размышления о «Лотерее» казались мне довольно примитивными, и я решила пока помолчать.

– Никто из них даже не пытается пораскинуть мозгами: а вдруг урожай и без жертвы вырастет? – Яна снова начала раздражаться на несправедливо устроенный мир литературы.

– Привыкли, – сказал Стас. – Для них это так же естественно, как в магазин сходить. Пять минут назад все занимались своими делами, теперь надо быстренько принести кого-то в жертву, и можно идти обедать.

– Ну как так?!

– А если все так делают? Весь город. Каждый год. И ты с детства все это видишь, как маленький Дейв. И все, кто старше тебя, говорят, что это правильно и необходимо. А старших надо слушаться.

– Ну-у-у, если бы все слушались старших… – протянула Анечка.

– Можно не участвовать! В толпе никто не заметит, – сказала Яна.

– Заметит, еще как! – недобро усмехнулся Стас. – Первое правило выживания в обществе – не высовывайся. Сразу нажалуются кому следует: а Янка-то камни не бросала! Она что же, против нас?! Она, может, революцию замышляет? А ну-ка, проучим ее превентивно!

– Каждый боится за себя, – сказала Анечка. – И получается такая бессмысленная жестокость. Распространяется на всех, как паника на тонущем корабле. Сопротивляться невозможно. У всех же в школе такое было. Когда кажется, что лучше промолчать.

Глеб покивал. Он отмалчивался, но видно было: не пропускает ни слова. Мне тоже столько всего захотелось сказать, а в горле будто что-то застряло – похоже, нам обоим, и Глебу, и мне, было хорошо знакомо это ощущение.

Первая большая волна страха прошла, но за ней катились волны поменьше. Я боялась вклиниваться, чувствовала себя лишней. В конце концов, я ведь навязала им свое общество, а они были слишком вежливы, чтобы отказать.

Яна повторила настойчиво:

– Нет, я не верю, что под влиянием толпы нормальные люди могут убить человека.

– Могут, если так принято. В данном случае лотерея – это норма, – заметил Стас. – Но ты, конечно, не верь, так ведь спокойнее.

– Но это же не варвары какие-то, а более-менее современные люди! Разумные! У них есть законодательство, книги, газеты, учебники, телевизор…

– Ну и что? У твоей бабушки тоже все это есть, но очки она все равно ищет с помощью чертика!

Глеб прыснул. Яна не улыбалась.

– Это разные вещи, – отрезала она.

– Ну почему?

– Потому! Как можно сравнивать дурацкое бытовое суеверие с жертвоприношением?

– Легко! Люди приносят жертву, чтобы у них кукуруза колосилась, – это же классическое бытовое суеверие! Если бы твоя бабушка покрошила чертику хлеба или молочка налила – это тоже было бы жертвоприношение в чистом виде. Вообще это так типично для человека – верить, что какая-нибудь магическая фигня решит все его проблемы. Ты, – Стас ткнул в Анечку пальцем, – стучишь себя кулаком по голове, чтоб не сглазить. Не отнекивайся, сам видел. А ты, – он перевел взгляд на Яну, – когда что-то показываешь на себе, сразу сдуваешь. Вы этого даже не замечаете. Это для вас так же естественно, как мыть руки или ходить по улице в ботинках. Вас к этому приучили. А их приучили к лотерее. Улавливаете?

– Нет, ну а как бы вы поступили, окажись вы там? – допытывалась Яна.

– Ну, сейчас начнется абстрактный героизм, – пробормотал Стас. – Давайте для чистоты эксперимента выберем жертву и поставим на кон не бесполезную кукурузу, а что-нибудь действительно важное для всех нас.

– Поставь. Я все равно камни бросать не буду, – заявила Яна.

– Будешь-будешь, – покивал он и, не дав ей опомниться, продолжил: – Допустим, жертва у нас – Виктория.

Я сразу представила, как мы с камнями в кулаках обступаем безобидную розовощекую Викторию, а она пятится от нас, в растерянности прижимая к животу любимую чашку.

– Выбор такой, – Стас понизил голос, чтобы на том конце зала не услышали. – Либо Виктория умрет сегодня, либо через полгода будут мертвы абсолютно все, кто сейчас находится в этом здании. Мы с вами, школа компьютерной грамотности, Анечкина мама и все остальные сотрудники библиотеки, включая саму Викторию.

– Суперреалистичная ситуация, – хмыкнула Яна.

– Ты удивишься! Я не имею права раскрывать вам все сведения, но скажу, что мне известны кое-какие обстоятельства, которые через полгода уничтожат все население нашей библиотеки, если Виктория останется жива.

Это заставило всех задуматься. Первым в игру вступил Глеб:

– Она т-типа т-террористка?

– Я не могу разглашать эту информацию. Придется вам сделать выбор, полагаясь только на мои слова.

– А, у н-нее с-смертельный вирус!

– Хватит, Глеб, как можно быть таким наивным? – поразилась Яна.

– Я могу сообщить только то, что все мы, и Виктория в том числе, погибнем. Однако, если она умрет сегодня, вместе с ней исчезнет смертельная угроза для всех остальных.

– Ну а мы-то тут при чем? Нам никто никакую секретную информацию не сообщал! Если ты точно знаешь, что Виктория должна умереть, так пойди и убей ее сам – для тебя же это, судя по всему, единственный выход! – Яна откинулась на спинку стула и сложила руки на груди, как бы заявляя, что от нее больше ничего не добьются.

– Я что, варвар? Как я могу вот так взять и убить человека? Сама только что сказала. К сожалению, я и не герой тоже, чтобы в одиночку всю библиотеку спасать. Меня же посадят потом. С другой стороны, Виктория – обычный человек, ничего особенного. Кроме того, что по ее вине мы все умрем. Она не нашла лекарство от рака, не установила мир на Ближнем Востоке, не написала ни одного великого романа. И вряд ли напишет. Бльшую часть дня она сидит за своим столиком, пьет чай, почитывает любовные романы и выдает книжки пенсионерам. Не знаю, много ли мир потеряет, не будь на свете Виктории. Но я все равно не могу это сделать в одиночку. Я боюсь. Тупо боюсь! И почему я должен один всех спасать? Нечего на меня всю ответственность перекладывать! Вы жить хотите или нет?

Я тоже втянулась в игру и задумалась над выбором, который у нас был. Сомневаться в здравомыслии Стаса у меня не было оснований, но, справедливости ради, я мало что о нем знала. Впрочем, о Виктории я знала и того меньше.

– Ну п-понятно. Она-то в люб-бом случае у-умрет. Все равно, с-сейчас или п-потом.

– Должен быть другой выход, – сказала Яна. – Чтобы все остались в живых.

– Да т-ты ч-чем слушаешь? Л-либо она одна, либо м-мы все!

– А вдруг этот просто с ума сошел и сидит тут бредит? – Яна всплеснула рукой.

Анечка усмехнулась и посмотрела на Стаса одновременно с возмущением и восторгом. Так на поле боя смотрят на достойного соперника.

– Как же ты любишь ковыряться у нас в мозгах! Ненавижу тебя! Я в это не играю. Даже расскажу почему. – Она сделала паузу и дернула подбородком так, словно заранее жалела о своих словах. – Потому что я бы ее убила.

Мы с Яной невольно ахнули. Лукавая улыбка промелькнула на губах Стаса.

– Я бы т-тоже, – признался Глеб и наконец расслабил плечи. Спина, должно быть, уже побаливала от напряжения.

– Простите, я знаю, это ужасно, – Анечка на мгновение спрятала лицо в ладонях. – Но я бы помогла Стасу. Он прав. Это логично.

– Не переживай, – ласково обратился к ней Стас. – Девочки тебя не осуждают. На самом деле они осознают, что поступили бы точно так же, просто не хотят признаваться. А ты сделала правильный выбор. Подумай обо всех тех, кого ты спасешь.

– О боже мой! Что за топорные игры разума! Аня! – вознегодовала Яна.

Стас обратился ко мне:

– Ну а ты что выберешь?

Все замолчали. Беспокойство сдавило мне легкие.

– Я… Сейчас, как бы сформулировать… В общем, если мы это сделаем и через полгода никто не умрет, мы никогда не узнаем почему: потому что мы убили Викторию или потому что никакой угрозы не было с самого начала.

– Вот! Спасибо, Саша! Хоть кто-то адекватный! – воскликнула Яна и посмотрела на остальных с укоризной.

Глеб хмуро поглядел в мою сторону. Анечка пробормотала:

– Что-то я об этом не подумала. Видишь, как я тебе доверяю! – бросила она Стасу. – А ты, оказывается, задумал прикончить ни в чем не повинную библиотекаршу!

Стас сузил глаза, взгляд его сделался еще более пристальным. Он не любил проигрывать в собственные игры.

Я продолжила – откуда ни возьмись в голосе появилась уверенность:

– Глеб заподозрил, что Виктория – террористка, но это маловероятно, потому что в таком случае ты бы сразу обратился в полицию. Или обратились бы те, кто сообщил тебе некую секретную информацию. Версия с вирусом тоже маловероятна, Виктория бы уже всех заразила. Тут что-то другое… Смерть Виктории вряд ли принесет тебе очевидную выгоду. Остается только сверхъестественное. Например, ты убежден, что Виктория – наша «Аннушка, которая уже разлила масло» и некий ее поступок погубит всех. Но я не верю в предвидение и попытки обмануть смерть, как в «Пункте назначения»[12]. Так что я против убийства. Осталось только выяснить, что ты имел в виду, когда говорил о секретной информации. Может, кто-то внушил тебе мысли об убийстве…

– Саша, ты только что спасла бедняжку Викторию от верной смерти! – воскликнула Анечка. – Стас у нас – прирожденный убийца, а ты – прирожденный детектив!

Я пожала плечами, хотя от удовольствия у меня вспыхнули щеки.

– Просто я прочитала много Агаты Кристи.

– Не расстраивайся, Стасик, я тебя понимаю, такое фиаско! Просто нож в спину. И главное, ты сам пригласил Сашу в клуб! – Яна светилась от восторга.

– Да-да-да, – отмахнулся Стас. – Я раздавлен, унижен и побит. Уползаю в свою нору.

Яна расплылась в улыбке:

– Ты даже не представляешь, как нам радостно это слышать!

– Оп-пять мы с т-тобой в д-дураках! – хохотнул Глеб и хлопнул себя по огромному колену.

Стас раздраженно сложил на груди костлявые руки – дураком он себя не считал. И я его дураком не считала. Ему ведь удалось доказать, почему люди верили в лотерею. Двое из четверых готовы были совершить пусть гипотетическое, но убийство просто потому, что Стас якобы владел какой-то информацией. А ведь под этим могло скрываться что угодно – «глас Божий», донос соседа, руководство из средневековой книги или видение гадалки. Но он говорил так взвешенно. Мне показалось, что и Яна почти попалась. Ее спасла привычка вставать по другую сторону баррикад.

Анечка дае сказала, что убить Викторию «логично». Наверное, все дело в авторитете. Для нее Стас был умным, начитанным, рациональным. Он просто не мог предложить что-то дикое, жестокое и бессмысленное. Люди в «Лотерее» тоже так думали. И та девушка, смертница в метро, тоже думала, что поступает правильно, когда на ее теле закрепляли взрывное устройство.

– Но вы ведь ему поверили, – напомнила я.

Стас поднял на меня холодные серо-голубые глаза. В них мелькнуло что-то вроде благодарности.

– Да ну, чушь какая! – фыркнула Яна. – Лично я ни на секунду ему не поверила! Это вы все время ему потакаете!

– Ладно уже, забыли про мой маленький неудачный эксперимент, – мрачно сказал Стас. – Вот вам другой, масштабный и вполне успешный. «Лотерея» написана в сорок восьмом году, так? Значит, только что кончилась Вторая мировая и всех интересует один-единственный вопрос: как же так, откуда в нашем прекрасном цивилизованном мире газовые камеры? Почему мы молчали? Почему смотрели, как убивают ни в чем не повинных людей? Вот вам и человеческая природа. Мы можем что угодно о себе воображать, какие мы разумные и справедливые, но все это фигня. Каждый думает только о том, чтобы лично ему было хорошо, тепло и сытно. Нацисты победили на выборах в Германии в первую очередь потому, что обещали разобраться с экономическим кризисом, голодом и безработицей. Дело не в пропаганде, люди сами с удовольствием поверили, что Гитлер – великий человек, чуть ли не волшебник, который избавит их от всех бед. А то, что он не любит евреев, – так их все недолюбливают! В «Лотерее» все то же. Лишь бы кукуруза росла. И мой эксперимент наполовину удался по той же причине. Ну правда, что такое одна жизнь, когда на кону всеобщее благо?

– Ты это сейчас серьезно? – нахмурилась Анечка. – Газовые камеры – это человеческая природа?

– Естественно. Причем во всей красе. Смотри, всё как по учебнику: все любят играть в бога, всем охота быть как он, вскарабкаться на облако по Вавилонской башне и посмотреть – что ему такого оттуда видно, чего не видно нам? С этим желанием очень трудно бороться. Решать, кому жить, а кому умереть, – ведь именно этим занимается бог? Сотворить жизнь трудно, а забрать – легко, вот где вся сила и власть. Просто кто-то, как Гитлер, Сталин или Пол Пот, убивает миллионами, а кто-то за закрытыми дверями избивает до полусмерти жену и ребенка. Суть одна. Жажда величия.

Его слова повисли над нами, как клочья черного дыма после взрыва, и на некоторое время воцарилась тягостная тишина. Никто из нас не мог его опровергнуть, но и соглашаться мы не хотели. Особенно Яна. У нее даже глаза засверкали от гнева и бессилия.

А я подумала о той девушке-смертнице, чью голову нашли в вагоне. Голова – вот все, что от нее осталось после того, как сработало дистанционное взрывное устройство. Ей было семнадцать. Тогда о ней постоянно говорили по телевизору. Ее звали Дженнт. Красивое имя.

Когда показали ее фотографию в черном хиджабе, отец процедил сквозь зубы: «Вот она, эта тварь». А потом Дженнет появилась на экране уже без хиджаба. Я увидела самую обычную девочку: темно-русые волосы до лопаток, полные губы и круглые белые щеки. Такую я ее совсем не боялась. За плечи ее обнимал молодой бородатый мужчина, и от его прикосновения Дженнет улыбалась – точно так же, как тысячи влюбленных девчонок по всей земле. Ее глаза смеялись совсем не так, как смеются глаза убийцы.

Ведущая новостей бесстрастно сообщила, что муж Дженнет, лидер дагестанских боевиков, был уничтожен в ходе спецоперации год назад. Его соратники убедили Дженнет, что она должна отомстить за него и для этого ей придется пожертвовать собой. На месте взрыва обнаружили обгоревшее любовное письмо на арабском языке. А вместо подписи – обещание: «Встретимся в раю».

Ведущая попросила убрать от экранов детей, слабонервных людей и беременных женщин. Я еще не знала, что меня это тоже касается, поэтому не отвернулась. Они показали ее посмертную фотографию, ее застывшее израненное лицо и слипшиеся от крови волосы. Один глаз остался открытым, но в нем уже не было взгляда, только непроницаемая белая пустота. Под подбородком струилась рябь, наложенная специально, чтобы дети не догадались, что у Дженнет больше нет ни шеи, ни плеч, ни остального тела.

Сердце будто налилось свинцом: горечь, боль, ярость. Слишком много всего. Я испугалась, что не смогу носить в груди такое тяжелое сердце. Как посмели они сказать ей, что дорога в рай выглядит так?

Отец выплюнул очередное оскорбление, словно фотография Дженнет могла его услышать.

– Выключи! – не своим голосом рявкнула мама и прижала меня к себе. – Не смотри, не надо тебе на это смотреть, – шептала она и гладила меня по спине.

Я уткнулась лбом в ее теплое плечо. Отец щелкнул пультом, экран погас. Жаль, что нет такого пульта у памяти.

15

Я думала о том, что скажет Бычков, если узнает, что я хожу в Клуб рассказов о смерти. Так и вижу, как он кладет на стол свои очки-фонари и начинает тереть глаза. Терпеть не могу, когда он так делает. Глазницы у него невероятно глубокие, целый кулак помещается, и кажется, что он сейчас случайно выдавит себе глаз.

Бычков стал бы объяснять, что в Клуб рассказов о смерти мне еще рано. Надо гулять, смотреть добрые фильмы про любовь и Рождество, а еще лучше – плавать. Но плавать я не люблю – переодеваться, мокнуть, долго сушить волосы. Они стали очень длинные, потому что я боюсь ходить в парикмахерскую – там надо сидеть сорок минут, а если начнет тошнить, я же не выбегу наполовину остриженная. В общем, маме я говорю, что отращиваю косы. Иногда так хочется взять ножницы и срезать эти дурацкие секущиеся косы под корень.

«Нервной системе требуется время, чтобы восстановиться. Как желудку после отравления. У твоего организма и так достаточно раздражающих факторов, с которыми надо бороться, не усложняй ему задачу. – Бычкова я могу цитировать часами. – Страх – он как вредная привычка. Избавиться трудно, но можно. Придется контролировать желание поддаться панике. Учиться расслабляться, переключать внимание. Лекарства хорошо подавляют симптомы страха – тошноту, учащенное сердцебиение, повышенную возбудимость, – но не сам страх. Подавлять страх – это твоя задача».

Я честно старалась думать только о хорошем, но мое плохое никуда не девалось, они смешивались, как только что выпавший снег и грязь из-под колес. Казалось, понадобится целая армия хороших воспоминаний, чтобы вытравить одно плохое. Когда прогремел взрыв и по тоннелю поползли крики и дым, страх застрял во мне как осколок, и его невозможно извлечь, не задев жизненно важные органы.

Я смотрела эти одинаковые комедии и думала, почему так устроено, что добрые фильмы и книги забываются на следующий день, а «Лотерея», казалось, останется со мной навсегда. А ведь я и так постоянно думаю о смерти. Даже когда думаю о чем-то еще.

Яна с Анечкой расспрашивали меня про школу и про Москву. Я рассказывала про свою суперкрутую лингвистическую гимназию, разумеется, умалчивая о том, что каждый день там был пыткой и что меня, скорее всего, отчислят за пропуски.

Я сказала им, что приехала на лето к бабушке, потому что ей одиноко и нездоровится. Эта ложь так легко слетела с языка, что стыд потек по венам. Я нервничала, что кто-нибудь меня уличит, но не могла же я сказать, что меня постоянно колотят панические атаки, что без дитимина я не сплю и не выхожу из дома, что я разучилась есть, что не выдержу и десяти минут в толпе – будь то кинотеатр или маленькая очередь в магазине, – что боюсь лифта и любого транспорта и что на самом деле это бабушка заботится обо мне, а не наоборот. Как вообще можно такое произнести вслух?

Маме и бабушке тоже не обязательно знать, что в книжном клубе мы обсуждаем рассказы о смерти. Я сказала, что мы читаем «Страну аистов».

– Что это за «Страна аистов»? – спросила мама. Когда она звонила, я забиралась на подоконник и наблюдала, как проглядывает из тумана башня-маяк.

Мама, хоть и выросла в Кёниге, мало что знала о его досоветском прошлом, что уж говорить о прусских легендах. В детстве она думала, что о прихода русских в Кёниге жили одни сплошные фашисты. И еще философ Кант, единственный мирный гражданин во всей Восточной Пруссии. Для нее Пруссия была просто страницей из учебника, фашистской крепостью, которую в сорок пятом героически сломили советские войска. В школе мама вызубрила точное количество танков и потерь для каждой из сторон и на этом успокоилась.

– Это такая волшебная страна где-то на Самбийском полуострове[13], никто не знает где именно. Ее ограждает высокая стена, а за стеной живут мудрые аисты.

– Да уж, аистов там столько, что им давно пора основать свое государство! – усмехнулась мама.

– У них все как у людей – свои замки, города. Есть аисты-крестьяне, аисты-ремесленники, аисты-рыцари и аисты-магистры.

– И аисты-принцессы?

– Не знаю, об этом ничего не сказано. В общем, одному юноше все-таки удалось найти эту страну. Он влез на стену и крикнул: «Как же тут красиво!» – и остался в Стране аистов навсегда. Говорят, аисты его не отпустили, чтобы сохранить свою тайну.

– Ой, да наверняка он той же ночью перелез обратно и в ближайшем кабаке всем все разболтал.

– Ну мам!

– А что? Надо же легенде откуда-то взяться. У меня бы тоже язык чесался. Шутишь ли – аисты в костюмчиках!

Мы посмеялись, а потом мама зевнула и сказала:

– Ладно, малыш, пора спать. Папа уже на весь дом храпит, слышишь?

– Да уж.

– Я тебя люблю. Ты у меня молодец. Ничего не бойся, ладно?

16

Какое незатейливое слово – «спать». Как будто раз – и уснул. Я лежу на боку и слушаю, как сердце все быстрее стучит о матрас. А ведь я всю жизнь засыпала в один миг, дайте только глаза закрыть.

Организм противился сну, как будто и во сне было опасно. А стоило задремать, начинались кошмары. Кто-то пытался меня убить, а я не могла ни убежать, ни дать отпор. Я просто смотрела в глаза своему убийце и осознавала, что сейчас придется умереть. Но в последний момент, когда лезвие уже почти вонзалось мне в сердце или в шею, что-то выдергивало меня обратно в реальность.

Этот сон повторялся так часто, что я рассказала о нем маме, а мама – Бычкову, и Бычков назначил вместо картаксерола дитимин.

Тяжелый дитиминовый сон набрасывается внезапно и просто отключает сознание. Вырубает, как электрическое замыкание. А дальше начинается погружение на черное океанское дно, в глухую темноту, где нет никаких сновидений – ни страшных, ни приятных.

Первое мое погружение случилось в конце зимы, а наутро я чувствовала себя так, словно заработала кессонную болезнь. Я распахнула окно и сунула голову под струю морозного февральского ветра, чтобы он забрался в ухо и выдул оттуда всю эту плотную, как грозовые тучи, черноту. В тот день я подумала, что лучше вообще не спать, чем вот так.

Моя бессонница спровоцировала первую в нашей семье большую ссору. Отец редко обращал на нас внимание за столом, читал новости в телефоне или документы и не глядя забрасывал ужин в рот. Я наелась двумя вилками салата, но все еще ковыряла в тарелке, чтобы не расстраивать маму.

Отец всегда ел торопливо, задевая вилкой зубы – клац, клац, клац. Мы с мамой переглянулись – этот противный металлический звук нам обеим действовал на нервы.

– Юра, пожалуйста, не стучи вилкой по зубам. Вредно же для эмали, – напомнила мама.

– М-угу, – недовольно промычал отец, не отрываясь от телефона.

Следующие три-четыре раза вилка вошла в рот бесшумно, но потом отцу, видимо, надоело за собой следить, и ритмичное клацанье возобновилось. Мама слегка улыбнулась мне и прикрыла глаза – мол, простим его, он так много работает. Я дернула плечом и уставилась на остывшее рагу. Есть не хотелось совершенно.

– Если больше не хочешь, отдай папе, – сжалилась мама.

Я поднесла свою тарелку к отцовской и свалила ему рагу вперемешку с салатом. Он даже ухом не повел. Просто подцепил новый кусок и отправил в рот. Клац!

– Ой, чуть не забыла! – Мама потянулась к сумке, которая висела на спинке стула, и вынула пачку дитимина. – Вот. Утром и вечером после еды. И перед сном, если тяжело уснуть. А картаксерол надо выбросить.

Я покорно выдавила таблетку из пачки и запила водой.

Тут до отца дошел смысл маминых слов, он вскинул голову и пригвоздил меня свирепым взглядом.

– Это еще что? – рявкнул он, переключаясь на маму.