Северное сияние. Юбилейное издание с иллюстрациями Пулман Филип
– А я знаю, где она, – сказала Лира, – и если скажу тебе, может быть, ты сам ее возьмешь.
– Откуда ты знаешь, где она?
– У меня символический прибор. Я решила, что надо сказать тебе, Йорек Бирнисон, раз они тебя обманули. По-моему, это неправильно. Нельзя было так поступать. Лорд Фаа будет уговаривать Сиссельмана, но вряд ли сумеет уговорить. А если я скажу тебе, ты пойдешь с нами, поможешь увезти детей из Больвангара?
– Да.
– Я… – Она не хотела соваться в чужие дела, но любопытство пересилило. – А почему ты не сделаешь новую броню из этого металла, Йорек Бирнисон?
– Потому что он никудышный. Смотри, – сказал он и, подняв капот трактора одной лапой, выставил коготь другой и вспорол металл, точно консервным ножом. – Моя броня сделана из небесного железа, сделана для меня. Броня медведя – это его душа, как твой деймон – это твоя душа. Вот выбрось его, – он показал на Пантелеймона, – и замени куклой, набитой опилками. Разница. Ну, где моя броня?
– Пообещай только, что не будешь мстить. Они нехорошо поступили, но ты уж примирись с этим.
– Ладно. Мстить не буду. Но и не остановлюсь ни перед чем. Будут драться – умрут.
– Она спрятана в погребе, в доме священника. Он думал, в ней сидит дух, и все старался изгнать его. В общем, она там.
Он поднялся на задние лапы и поглядел на запад, так что заходящее солнце высветило в сумерках его желто-кремовую морду. Мощь, исходящую от этого громадного создания, Лира ощутила как волны горячего воздуха.
– Я должен работать до заката, – сказал он. – Сегодня утром я дал слово здешнему хозяину. Осталось несколько минут поработать.
– Там, где я, солнце село. – Она показала рукой на юго-запад. Для нее солнце уже скрылось за скалистым мысом.
Он опустился на четвереньки.
– Верно. – Теперь его морда тоже была в тени. – Как тебя зовут, девочка?
– Лира Белаква.
– Я твой должник, Лира Белаква, – сказал он.
Он повернулся и, переваливаясь, пошел прочь по замерзшей земле, так быстро, что Лира бегом не могла за ним угнаться. Но бежать не переставала, а Пантелеймон, чайка, полетел вперед, смотреть, куда направляется Йорек Бирнисон, и указывать Лире дорогу.
Из депо медведь вышел на узкую улочку, а потом свернул на главную улицу города, миновал резиденцию Сиссельмана с флагом, вяло повисшим в неподвижном воздухе, и чинно расхаживавшим часовым – и дальше вниз по склону до конца, где жил Консул ведьм. Часовой наконец опомнился от неожиданности, но еще не знал, как ему поступить; между тем Йорек Бирнисон уже свернул за угол перед гаванью.
Люди останавливались и смотрели на него или разбегались в разные стороны. Часовой дважды выстрелил в воздух и бросился в погоню, несколько подпортив впечатление тем, что сразу заскользил по обледенелому склону и удержался на ногах, только ухватившись за ближайшую изгородь. Лира не сильно от него отстала. Когда они пробегали мимо дома Сиссельмана, она увидела людей, выходящих во двор, и среди них как будто бы мелькнул Фардер Корам, но через мгновение они остались за спиной, и она приближалась к углу, куда свернул часовой вслед за медведем.
Дом священника был более старым, чем большинство остальных, и сложен из дорогого кирпича. К двери вели три ступеньки, сама дверь висела теперь на одной петле, разбитая в щепки, а из дома доносились крики и треск дерева. Часовой замешкался перед крыльцом, изготовясь к стрельбе; но тут стали собираться прохожие, люди выглядывали из окон на другой стороне улицы, и он понял, что должен действовать. Он выстрелил в воздух и вбежал в дом. Через секунду весь дом затрясся. Лопнули стекла в трех окнах, с крыши съехала черепица, выскочила перепуганная служанка, а за ней, кудахча и хлопая крыльями, – ее деймон, курица.
В доме раздался еще один выстрел, а затем оглушительный рев, которому вторил визг служанки. Из двери, словно снаряд из пушки, вылетел сам священник вместе с бешено хлопающим крыльями и уязвленным в своей гордости пеликаном-деймоном. Лира услышала командные выкрики, обернулась и увидела отряд полицейских, которые уже заворачивали за угол, кто с пистолетами, кто с винтовками, а позади них Джона Фаа и толстого суетливого Сиссельмана.
Треск и грохот заставили всех снова повернуться к дому. Окно на уровне земли, видимо подвальное, с деревянным треском и стеклянным звоном раскрылось. Часовой, гнавшийся за Йореком Бирнисоном, выбежал из дома и стал лицом к окну, нацелив на него винтовку; тут окно распахнулось совсем, и наружу вылез Йорек Бирнисон, медведь в броне.
Без нее он был грозен. В ней – ужасен. Броня была грубо склепанная и рыжая от ржавчины: громадные листы и пластины щербатого, потерявшего свой цвет металла скрипели и скрежетали, наезжая друг на дружку. Шлем был заостренный, как морда, с прорезями для глаз и нижнюю челюсть оставлял свободной, чтобы она могла кусать и рвать.
Часовой выстрелил несколько раз, полицейские тоже нацелили свое оружие, но Йорек Бирнисон просто стряхнул пули, как капли дождя, и, раньше чем часовой успел обратиться в бегство, ринулся вперед со скрежетом и лязгом железа и сшиб его на землю. Деймон часового, здоровенный пес, кинулся к горлу медведя, но Йорек Бирнисон обратил на него не больше внимания, чем на муху, и, подтащив к себе часового одной лапой, нагнулся и взял его голову в пасть. Лира живо представила себе, что случится через секунду: он расколет череп, как яйцо, и начнется побоище, новые смерти, новая отсрочка; они никогда отсюда не выберутся, ни с медведем, ни без него.
Не задумываясь, она кинулась вперед и положила руку на единственное не защищенное броней место между шлемом и большой пластиной на плечах – она заметила в темноте клочок желтоватого меха, открывшийся, когда медведь наклонил голову. Она вцепилась в него пальцами, и Пантелеймон, превратившись в дикого кота, вскочил туда же и выгнул спину, готовый ее защищать. Но Йорек Бирнисон не шелохнулся, и полицейские не стали стрелять.
– Йорек! – произнесла она яростным шепотом. – Слушай! Ты мне должен. Теперь можешь отдать долг. Сделай, как я прошу. Не дерись с этими людьми. Повернись и уйди со мной. Ты нам нужен, Йорек, ты не можешь здесь оставаться. Иди со мной к гавани и не оглядывайся. Пускай разговаривают Фардер Корам и лорд Фаа, они договорятся. Отпусти этого человека и уходи со мной…
Медведь медленно разжал челюсти. Лицо часового, окровавленное, мокрое и серое, как зола, легло на землю, его деймон захлопотал вокруг, приводя его в чувство, а медведь отступил к Лире.
Никто больше не двинулся с места. Они видели, как медведь оставил свою жертву по приказу маленькой девочки с деймоном-котом, а потом расступились, освобождая путь Йореку Бирнисону, который протопал мимо них рядом с Лирой и направился к порту.
Она была занята только им и не замечала волнения, возникшего позади, злобы, вспыхнувшей в безопасности после его ухода. Она шла рядом с ним, а Пантелеймон бежал впереди, словно расчищая им дорогу.
Когда они пришли в порт, Йорек Бирнисон наклонил голову, расстегнул когтем шлем и с грохотом сбросил его на промерзшую землю. Почувствовав что-то необычное, цыгане высыпали из кафе и при свете антарных ламп, горевших на палубе судна, увидели, как Йорек Бирнисон скинул с себя остальную броню и, оставив ее лежать кучей на пристани, ни слова не говоря, подошел к воде, скользнул в нее без малейшего всплеска и пропал.
– Что случилось? – спросил Тони Коста, услышав возмущенные голоса горожан и полицейских, которые спускались по улочкам к гавани.
Лира объяснила ему настолько понятно, насколько могла.
– Но куда он собрался? – спросил Тони. – Не бросил же он броню? Ее сейчас же заберут!
Лира и сама испугалась: из-за угла уже появился первый полицейский, за ним еще несколько, потом Сиссельман со священником и двадцать-тридцать зевак с Джоном Фаа и Фардером Корамом.
Но при виде толпы на пристани они остановились, потому что рядом с ней появилось новое лицо. На броне медведя, положив лодыжку на колено другой ноги, сидел долговязый Ли Скорсби, в руках у него был самый длинный пистолет, какой приходилось видеть Лире, и направлен он был на выпуклое брюшко Сиссельмана.
– Сдается мне, вы плохо ухаживали за латами моего друга, – благодушно сказал он. – Смотрите, как заржавели! Не удивлюсь, если там и моль завелась. Так что постойте-ка тихо и спокойно и не сходите с места, пока медведь не вернется со смазкой. Хотя можете и домой пойти, почитать газету. Воля ваша.
– Вон он! – сказал Тони, показывая на скат в дальнем конце причала, где Йорек Бирнисон вылезал из воды, волоча что-то темное. Выбравшись на причал, он отряхнулся; в обе стороны полетели целые фонтаны воды, и мех его снова поднялся и стал густым. Потом он наклонился, взял зубами черный предмет и поволок туда, где лежала броня. Это был мертвый тюлень.
– Йорек, – сказал аэронавт, лениво встав и по-прежнему держа на мушке Сиссельмана. – Здорово.
Медведь повернул голову, буркнул и одним когтем вспорол тюленя. Лира зачарованно наблюдала за тем, как он разворачивал на пристани шкуру и сдирал полосы подкожного жира, а потом намазывал им броню, тщательно накладывая на те места, где пластины находили друг на дружку.
– Ты с этими людьми? – спросил медведь, не прерывая работы.
– Ну да, – сказал Ли Скорсби. – Похоже, мы оба завербовались, Йорек.
– Где ваш воздушный шар? – спросила Лира у техасца.
– Сложен в двух санях, – сказал он. – А вон и босс идет.
Подошли Джон Фаа, Фардер Корам и Сиссельман с четырьмя вооруженными полицейскими.
– Медведь! – произнес Сиссельман тонким сиплым голосом. – Тебе разрешается отбыть с этими людьми. Но предупреждаю тебя: если ты снова появишься в пределах города, с тобой обойдутся безжалостно.
Йорек Бирнисон ухом не повел и продолжал заботливо намазывать доспехи тюленьим жиром; Лире пришло в голову, что он относится к броне так же любовно, как она к Пантелеймону. Да ведь так он и сказал: броня – это его душа. Сиссельман и полицейские удалились, постепенно стали расходиться и горожане, хотя несколько человек продолжали глазеть.
Джон Фаа приложил ладони ко рту и крикнул:
– Цыгане!
Все были готовы к путешествию. С тех пор как высадились на берег, они только и ждали команды; сани были нагружены, собаки в постромках.
Джон Фаа сказал:
– Пора отправляться, друзья. Мы все собрались, путь свободен. Мистер Скорсби, вы погрузились?
– Готов, лорд Фаа.
– А ты, Йорек Бирнисон?
– Когда оденусь, – сказал медведь.
Он кончил смазывать броню. Чтобы не пропадало зря тюленье мясо, он поднял зубами тушу и закинул на задок больших саней техасца, после чего стал надевать броню.
Удивительно было наблюдать, как легко он с ней обращается: металлические пластины кое-где были толщиной в два пальца, а он накидывал их на себя, словно шелковые лоскуты. Заняло это меньше минуты, и на этот раз никакого ржавого скрежета не было.
Спустя полчаса экспедиция была уже в пути. Под небом, населенным тысячами звезд и яркой луной, сани подпрыгивали и громыхали на рытвинах и камнях, пока не выехали на чистый снег за окраиной города. Тут громыхание сменилось тихим хрустом снега и скрипом дерева; собаки побежали резвее, сани двигались быстро и плавно.
На задке саней Фардера Корама Лира, до глаз закутанная в мех, шепнула Пантелеймону:
– Ты видишь Йорека?
– Он идет рядом с санями Ли Скорсби, – ответил деймон, притулившийся в виде горностая к ее капюшону.
Впереди, за горами на севере зажглись и заколыхались бледные арки и петли Северного Сияния. Лира, жмурясь, смотрела на них, и теплая сонная радость разливалась по всему ее существу: она ехала на Север при свете Авроры. Пантелеймон боролся с ее дремотой, но дремота была сильнее; он свернулся в виде мыши внутри ее капюшона. Когда они проснутся, он, может быть, скажет ей… Непонятно, куница это, или сон, или какой-то безобидный местный дух, но кто-то все время следовал за их санным поездом, легко перепрыгивая с ветки на ветку тесно стоящих сосен, и это неприятно напомнило ему о золотой обезьяне.
Глава двенадцатая. Пропавший мальчик
Ехали несколько часов, потом остановились поесть. Пока мужчины разжигали костры и растапливали снег, а Йорек Бирнисон наблюдал, как Ли Скорсби поджаривает тюленье мясо, с Лирой заговорил Джон Фаа:
– Лира, можешь вынуть алетиометр и спросить?
Луна давно зашла. Свет Авроры был ярче лунного, но неверный. Однако у Лиры было острое зрение, она пошарила в меху и вытащила черный бархатный сверток.
– Да, все видно, – сказала она. – Хотя я и так уже помню, где какой символ. Что спросить, лорд Фаа?
– Мне надо точнее знать, как они обороняют это место, Больвангар.
Лире даже не надо было думать: пальцы сами поставили стрелки на шлем, на грифона и на тигель, и мысли сами остановились на правильных значениях, словно внутри сложной трехмерной диаграммы. И тут же стрелка пришла в движение – по кругу, назад, по кругу и дальше, как пчела, оповещающая своим танцем подруг по улью. Лира наблюдала за ней спокойно, не думая, но зная, что смысл приближается, и наконец он стал проясняться. Она не мешала стрелке плясать, пока та не остановилась окончательно.
– Лорд Фаа, все, как сказал деймон ведьмы. Станцию охраняет рота тартар, а вокруг нее провода. Они не ждут нападения, так говорит стрелка. Но…
– Что, детка?
– Она кое-что еще говорит. В соседней долине есть деревня у озера, и людей там донимает призрак.
Джон Фаа нетерпеливо мотнул головой и сказал:
– Сейчас это неважно. В здешних лесах, должно быть, полно всяких духов. Скажи-ка еще про тартар. Сколько их, например? Как вооружены?
Лира послушно спросила алетиометр и передала ответ:
– Там шестьдесят человек с винтовками, и у них два орудия побольше, вроде пушек. И еще огнеметы. А… деймоны у них – все волки, так он говорит.
Среди цыган постарше, тех, кто побывал в боях, прошел шумок.
– Деймоны-волки у сибирских полков, – сказал один.
– Самые свирепые, – подтвердил Джон Фаа. – Мы должны будем драться, как тигры. И посоветуемся с медведем, этот – опытный воин.
Но Лира не успокоилась:
– Лорд Фаа, подождите, этот призрак… по-моему, это призрак одного из детей!
– Даже если это так, Лира, не знаю, что тут можно поделать. Шестьдесят сибирских стрелков и огнеметы… Мистер Скорсби, будьте добры, подойдите сюда на минутку.
Пока аэронавт приближался к саням, Лира отбежала, чтобы поговорить с медведем.
– Йорек, ты в этих краях бывал?
– Раз, – сказал он низким голосом без всякого выражения.
– Там есть поблизости деревня?
– За грядой, – сказал он, глядя в даль сквозь редкие деревья.
– Далеко?
– Для тебя или для меня?
– Для меня, – сказала она.
– Далеко. Для меня совсем недалеко.
– За сколько ты туда доберешься?
– Я мог бы три раза сходить туда и обратно до восхода луны.
– Тогда слушай, Йорек: у меня прибор с символами, он мне подсказывает, понимаешь? И он говорит, что я должна сделать какое-то важное дело в этой деревне, а лорд Фаа не хочет меня пускать. Он хочет побыстрее доехать, и я понимаю, что это важно. Но если я не пойду туда и не выясню, мы, может, вообще не узнаем, чем занимаются Жрецы.
Медведь ничего не сказал. Он сидел как человек, положив огромные лапы на колени и уставясь темными глазами в ее глаза. Он понимал: ей что-то нужно.
Заговорил Пантелеймон:
– Ты можешь отвезти нас туда, а потом догнать сани?
– Мог бы. Но я дал слово лорду Фаа, что подчиняюсь только ему и больше никому.
– А если я получу его разрешение? – сказала Лира.
– Тогда да.
Она повернулась и побежала по снегу назад.
– Лорд Фаа! Если Йорек Бирнисон отвезет меня за ту гору в деревню, мы выясним, что там делается, а потом догоним сани. Он знает дорогу, – настаивала она. – Я бы не попросила, только это – как в тот раз, помните, Фардер Корам, с хамелеоном? Тогда я не поняла, но он говорил правду, мы потом выяснили. Сейчас я то же самое чувствую. Я толком не понимаю, что он говорит, но знаю, – что-то важное. А Йорек Бирнисон знает дорогу, он говорит, что может сбегать туда и обратно три раза до восхода луны, и при нем я в полной безопасности, правда? Но он не пойдет, если не позволит лорд Фаа.
Наступило молчание. Фардер Корам вздохнул. Джон Фаа хмурился под капюшоном, рот его был угрюмо сжат.
Пока он раздумывал, вмешался аэронавт:
– Лорд Фаа, если Йорек Бирнисон берет девочку, ей с ним будет так же безопасно, как здесь, с нами. Медведи все надежные, а Йорека я знаю много лет, и ничто на свете не заставит его нарушить слово. Поручите ему девочку, и он все сделает, будьте спокойны. Что до скорости, он может бежать часами без устали.
– Может быть, отправить с ними людей? – сказал Джон Фаа.
– Им придется идти пешком, – возразила Лира, – через эти горы на санях не проедешь. Йорек Бирнисон идет по такой местности быстрей любого человека, а я легкая, я для него не груз. И обещаю, лорд Фаа, обещаю, что не задержусь там ни минуты лишней, и никому ничего не скажу о нас, и рисковать не буду.
– Ты уверена, что это нужно? Что твой прибор не дурит тебя?
– Он никогда не обманывает, лорд Фаа, и, думаю, не умеет.
Джон Фаа потер подбородок.
– Что ж, если все получится, мы будем знать немного больше, чем знаем сейчас. Йорек Бирнисон, – позвал он, – ты хочешь сделать то, что предлагает ребенок?
– Я делаю то, что предлагаешь ты, лорд Фаа. Вели мне отвезти туда ребенка, и я отвезу.
– Хорошо. Отвези ее туда, куда она хочет, и делай, что попросит. Лира, теперь я приказываю тебе, понимаешь?
– Да, лорд Фаа.
– Отправляйся туда, выясни что следует, и, когда выяснишь, сразу возвращайся. Йорек Бирнисон, мы к тому времени будем уже в пути, тебе придется догонять нас.
Медведь кивнул громадной головой.
– Солдаты в деревне есть? – спросил он у Лиры. – Броня мне понадобится? Без нее быстрее.
– Нет, – сказала она, – это точно, Йорек. Спасибо, лорд Фаа, обещаю все сделать так, как вы сказали.
Тони Коста дал ей полоску вяленого тюленьего мяса, и с Пантелеймоном-мышью в капюшоне Лира вскарабкалась на медведя, схватилась варежками за его мех и сжала коленями мускулистую спину. Мех у него был замечательно густой, и ее наполнило ощущение колоссальной силы. Он повернулся и, словно она ничего не весила, размашистым шагом побежал к низкорослым деревьям, в сторону гребня.
Она не сразу привыкла к движению, зато когда привыкла, ее охватил восторг. Она едет верхом на медведе! Над головой золотыми арками и петлями колыхалась Аврора, а вокруг – исполинское безмолвие и бескрайний жгучий холод Севера.
Лапы Йорека Бирнисона ступали по снегу почти беззвучно. Деревья здесь были худосочные, карликовые, потому что дальше начиналась тундра, но на пути попадалась морошка и какие-то цепкие кустики. Медведь проходил сквозь них, как сквозь паутину.
Они взобрались на невысокий гребень с голыми черными камнями, и вскоре их отряд скрылся из виду. Лире хотелось поговорить с медведем, и, будь он человеком, она давно болтала бы с ним по-свойски; но он был такой странный, дикий и неприступный, что она стеснялась – чуть ли не впервые в жизни. Он бежал, свободно выбрасывая огромные лапы, и она просто отдалась движению, не произнося ни слова. Наверное, так ему удобнее, думала она; наверное, в глазах бронированного медведя она – болтливая мелюзга, только что не сосунок.
До сих пор она редко задумывалась о себе и находила это занятие интересным, но не совсем приятным, вроде езды на медведе. Йорек Бирнисон двигался быстрой иноходью, попеременно вынося вперед то левые, то правые лапы, с плавной и мощной раскачкой. Лира обнаружила, что нельзя просто сидеть: езда верхом требует работы.
Они шли уже час или больше, у Лиры уже болели и немели ноги, но она была очень счастлива. Йорек Бирнисон замедлил шаг и остановился.
– Посмотри наверх, – сказал он.
Лира подняла глаза, но пришлось протирать их запястьем: она так замерзла, что слезы мешали смотреть. Когда зрение прояснилось, она охнула при виде неба. Аврора поблекла, оставив после себя лишь трепетный бледный отсвет, но звезды сверкали, как алмазы, и под огромным темным сводом, усыпанным алмазами, с востока и с юга на север летели сотни и сотни крохотных черных пятнышек.
– Это птицы? – сказала она.
– Это ведьмы.
– Ведьмы! Что они делают?
– Летят на войну, может быть. Никогда не видел столько ведьм сразу.
– У тебя есть знакомые ведьмы, Йорек?
– Я служил некоторым. И воевал с некоторыми. Это зрелище должно напугать лорда Фаа. Если они летят на помощь вашим врагам, вам всем есть чего пугаться.
– Лорд Фаа не испугается. Ты же не боишься?
– Пока нет. Когда испугаюсь, я справлюсь со страхом. А лорду Фаа надо сказать о ведьмах, потому что люди могли их не увидеть.
Он пошел медленнее, а она все смотрела на небо, пока глаза снова не заволокло холодными слезами. И не было счета летевшим на север ведьмам. Наконец Йорек Бирнисон остановился и сказал:
– Вон деревня.
Внизу, под бугристым склоном, стояла группа деревянных домов, а за ней широкое и совершенно плоское снежное пространство – Лира решила, что это замерзшее озеро. И не ошиблась: на краю его виднелась деревянная пристань. Дотуда было минут пять ходьбы.
– Что ты хочешь делать? – спросил медведь.
Лира сползла с его спины, и оказалось, что стоять ей трудно. Лицо онемело от холода, ноги подгибались, но она держалась за его мех и топала ногами, пока они не окрепли.
– В деревне – то ли ребенок, то ли призрак, то ли кто еще, – сказала она, – а может, где-то рядом, не знаю пока. Хочу пойти туда, найти его и привезти к лорду Фаа. И других, если сможем. Я думала, это призрак, но алетиометр показывает что-то непонятное.
– Если он не в деревне, – сказал медведь, – то не на открытом же воздухе.
– Не думаю, что он мертвый… – сказала Лира, но уверенности у нее не было.
Алетиометр намекал на что-то противоестественное и жуткое. Но кто она? Дочь лорда Азриэла. И кто под ее началом? Могучий медведь. Разве можно показывать свой страх?
– Пойдем посмотрим, – сказала она.
Она снова взобралась ему на спину, и он пустился вниз по ухабистому склону, теперь уже неторопливым шагом. Деревенские собаки услышали или почуяли их и подняли страшный вой, а северные олени нервно забегали по своему загону, с треском сталкиваясь рогами. В неподвижном воздухе всякий звук разносился далеко.
Когда они подошли к первым домам, Лира стала озираться, но было уже темно, потому что Аврора почти погасла, а луна еще и не собиралась вставать. Там и сям под заснеженными крышами мерцали огоньки, Лире казалось, что она различает за окнами бледные лица, и она представляла себе, как они изумляются при виде девочки верхом на огромном белом медведе.
Посреди деревеньки, рядом с пристанью, было открытое место, там под толстым слоем снега лежали вытащенные на берег лодки. Собаки брехали оглушительно, и только Лира подумала, что они, наверное, всех перебудили, как открылась дверь и вышел человек с винтовкой. Его деймон-росомаха вскочил на поленницу возле двери, разбросав снег.
Лира сразу слезла и встала между человеком и Йореком Бирнисоном, помня, что отсоветовала медведю надевать броню.
Человек произнес что-то непонятное. Йорек Бирнисон ответил на том же языке, и у человека вырвался тихий испуганный стон.
– Он думает, что мы дьяволы, – объяснил Йорек. – Что ему сказать?
– Скажи, что мы не дьяволы, но у нас есть друзья из дьяволов. Мы ищем… просто ребенка. Чужого ребенка. Скажи ему.
Как только медведь перевел, человек показал рукой куда-то направо и быстро заговорил. Йорек Бирнисон сказал:
– Спрашивает, хотим ли мы забрать ребенка. Они его боятся. Они хотели его прогнать, но он возвращается.
– Скажи, что мы его заберем, но они очень плохо с ним поступили. Где он?
Человек объяснил, испуганно жестикулируя. Лира опасалась, что он по ошибке выстрелит, но, едва договорив, он сразу нырнул в дом и захлопнул дверь. Во всех окнах появились лица.
– Где ребенок? – спросила она.
– В рыбном сарае, – сказал медведь и пошел к пристани.
Лира последовала за ним. Она ужасно нервничала. Медведь направлялся к узкому деревянному сараю, он поднимал голову, принюхивался, а подойдя к двери, остановился и сказал:
– Тут.
Сердце у Лиры билось так быстро, что она едва дышала. Она подняла было руку, чтобы постучать, но, сообразив, что это нелепо, набрала в грудь воздуху и хотела крикнуть – только не знала что. И как же стало темно! Надо было взять фонарь…
Однако выбора не было, да и не хотелось ей, чтобы медведь заметил ее страх. Он тогда сказал, что справится со страхом: вот и ей так надо. Она подняла ремешок из оленьей кожи, удерживавший щеколду, и изо всех сил потянула примерзшую дверь. Дверь крякнула и приоткрылась. Лире пришлось отгрести ногой снег, заваливший низ двери, и только тогда ее удалось открыть как следует. От Пантелеймона толку не было – испуганно попискивая, он бегал взад и вперед в виде горностая, белая тень на белом снегу.
– Пан, умоляю тебя! Сделайся летучей мышью. Поди посмотри вместо меня…
Но он не желал – и говорить не желал. Таким она видела его только раз, в крипте Иордана, когда они с Роджером переложили монеты с деймонами не в те черепа. Сейчас он был напуган еще больше ее. Что же до Йорека Бирнисона, то он лежал на снегу и молча наблюдал.
– Выходи, – сказала Лира настолько громко, насколько хватило смелости. – Выходи!
В ответ ни звука. Они приоткрыла дверь чуть шире, а Пантелеймон-кот вспрыгнул ей на руки и толкал, толкал ее лапами, приговаривая:
– Уходи! Не стой здесь! Ну, Лира, уходи же! Назад!
Стараясь удержать его, она заметила, что Йорек Бирнисон встал, а потом увидела спешившего к ним из деревни человека с фонарем. Приблизившись, он заговорил и поднял фонарь, чтобы осветить себя: старик с широким морщинистым лицом и почти утонувшими среди морщин глазами. Деймон его был песцом.
Он заговорил, и Йорек Бирнисон перевел:
– По его словам, здесь не один такой ребенок. В лесу он видел других. Иногда они умирают быстро, иногда не умирают. Этот, он думает, оказался крепким. Но лучше бы уж умер.
– Спроси, не одолжит ли он фонарь, – сказала Лира.
Медведь перевел, и человек, энергично закивав, сразу отдал ей фонарь. Лира поняла, что он для того и пришел сюда, и поблагодарила его, а он опять закивал и отступил назад, подальше от нее, от сарая и от медведя.
Лира вдруг подумала: «А что, если этот ребенок – Роджер?» И взмолилась про себя, чтобы это был не он. Пантелеймон – опять горностай – прильнул к ней, вцепившись коготками в ее анорак.
Она высоко подняла фонарь, шагнула в сарай и тут увидела, чем занимается Жертвенный Совет и какую жертву должны приносить дети.
Съежившись у деревянной решетки, где рядами висели потрошеные рыбины, твердые как доски, сидел маленький мальчик. Он прижимал к себе рыбину, как Лира прижимала Пантелеймона – обеими руками, крепко, к сердцу; но только это у него и было – сухая рыбина вместо деймона. Жрецы отрезали его. Это была сепарация, и это был поврежденный ребенок.
Глава тринадцатая. Фехтование
Лиру затошнило, и первым ее побуждением было повернуться и убежать. Человек без деймона был все равно что человек без лица или со вскрытой грудной клеткой и вырванным сердцем – чем-то противоестественным и страшным, чем-то из мира ночной жути, а не мира осязаемой яви.
Она прижимала к себе Пантелеймона, голова ее кружилась, к горлу подкатывала тошнота, и, как ни холодна была ночь, все тело ее покрылось липким потом, который был еще холоднее.
– Крысолов, – сказал мальчик. – Ты принесла Крысолова?
Лира поняла, о ком он говорит.
– Нет, – произнесла она слабым испуганным голосом. – Как тебя зовут?
– Тони Макариос. Где Крысолов?
– Я не знаю… – начала она и несколько раз сглотнула, чтобы прогнать тошноту. – Жрецы… – Но договорить не смогла. Ей пришлось выйти из сарая и сесть на снег.
Ей хотелось побыть одной, хотя, конечно, она была не одна, она никогда не бывала одна, всегда с ней был Пантелеймон. Ох, быть отрезанным от него, разлучиться с ним, как разлучили этого мальчика с его Крысоловом! Ничего не может быть страшнее! Она зарыдала, и Пантелеймон заскулил вместе с ней от тоски и невыносимой жалости к искалеченному ребенку.
Потом она встала.
– Пойдем, – позвала она дрожащим голосом. – Пойдем, Тони. Мы заберем тебя в безопасное место.
В сарае послышалось движение, и мальчик появился в дверях, по-прежнему прижимая к груди вяленую рыбу. Он был тепло одет – в толстый стеганый анорак из угольного шелка и меховые сапоги, но выглядело это все поношенным и было ему не по росту. При рассеянном свете почти угасшей Авроры и на белом снегу он выглядел еще более потерянным и несчастным, чем там, в сарае, при фонаре, когда сидел под сушилкой.
Старик, который принес фонарь, отступил на несколько шагов и что-то сказал. Йорек Бирнисон объяснил:
– Говорит, вы должны заплатить за рыбу.
Лире хотелось сказать медведю, чтобы он убил его, но вместо этого она сказала:
– Мы забираем от них ребенка. Могут отдать за это одну рыбину.
Медведь перевел ее слова. Человек заворчал, но не стал спорить. Лира поставила его фонарь на снег, взяла за руку несчастного мальчика и повела к медведю. Тони Макариос шел беспомощно, не проявляя ни удивления, ни страха перед огромным белым зверем, и, когда Лира помогла ему влезть на спину к Йореку, только одно сказал:
– Я не знаю, где мой Крысолов.
– И мы не знаем, Тони, – сказала она. – Но мы… Мы накажем Жрецов. Обещаю, накажем. Йорек, ничего, если я тоже влезу?
– Моя броня потяжелее детей, – сказал он.
Она уселась позади Тони и заставила его взяться за длинный жесткий мех, а Пантелеймон, теплый и жалостливый, угнездился в ее капюшоне. Лира знала, что Пантелеймону хочется подползти к маленькому сиротливому ребенку, лизнуть его, согреть, приласкать, как приласкал бы его собственный деймон; но на это наложен великий запрет.
Они проехали через деревню к склону; провожая глазами изувеченного ребенка, увозимого девочкой и большим белым медведем, жители не могли скрыть своего ужаса и облегчения.
В сердце Лиры сочувствие боролось с отвращением, и сочувствие победило. Она бережно обняла тощую маленькую фигурку. Стало темно, мороз усилился – обратный путь показался более трудным, но время почему-то прошло быстрее. Йорек Бирнисон был неутомим, а Лира приноровилась к верховой езде и уже не боялась упасть. Маленькое тело в ее руках как будто ничего не весило, и удерживать его было бы совсем легко, если бы не его вялость: мальчик сидел неподвижно, никак не старался удерживать равновесие на колышущейся спине, так что работа Лире досталась не такая уж легкая.
Время от времени поврежденный мальчик начинал разговаривать.
– Что ты сказал? – спрашивала Лира.
– Я говорю, он узнает, где я?
– Да, он узнает, он найдет тебя, а мы найдем его. Держись крепче, Тони. Осталось недолго…
Читать бесплатно другие книги:
