Северное сияние. Юбилейное издание с иллюстрациями Пулман Филип

– Понятно, – довольным тоном произнес человек после того, как Пантелеймон уселся на плечо Лиры.

Самоеды чего-то ждали, и человек из Больвангара кивнул, снял рукавицу, залез в карман, вынул оттуда что-то вроде кисета и отсчитал в руку охотника десяток тяжелых монет.

Самоеды пересчитали деньги, поделили пополам и тщательно спрятали. Потом, не оглянувшись, забрались в сани, погонщик хлопнул бичом, крикнул собакам, и они уехали – через поле, в освещенную аллею и дальше, в темноту.

Человек снова открыл дверь.

– Быстро заходи, – сказал он. – Там тепло и уютно. Не стой на морозе. Как тебя зовут? – Говорил он по-английски без всякого акцента, примерно так, как гости миссис Колтер, уверенные, образованные, важные.

– Лиззи Брукс, – сказала она.

– Входи, Лиззи. Мы позаботимся о тебе, не волнуйся.

Он замерз сильнее ее, хотя пробыл на воздухе совсем недолго; видно было, что ему хочется поскорее в тепло. Она решила изображать упрямую тупицу и, шаркая ногами, ступила за высокий порог.

Дверь была двойная, с глубоким тамбуром, чтобы не выходило тепло. Когда они прошли за вторую дверь, Лире стало нестерпимо жарко, она распахнула мех и откинула капюшон. Они очутились в небольшой комнате, из которой налево и направо уходили коридоры, а напротив двери стоял письменный стол, как у регистратора в больнице. Все было ярко освещено – сплошная глянцевая белизна и нержавеющая сталь. Пахло едой – знакомой едой, беконом и кофе, но под этим чувствовался и больничный, лекарственный запашок, а от стен исходило слабое непрерывное гудение, почти неслышное, – такой звук, что либо привыкаешь к нему, либо сходишь с ума.

Пантелеймон-щегол шепнул ей на ухо:

– Будь глупой и вялой. Совсем тупой.

На нее смотрели взрослые: мужчина, который ее привел, еще один в белом халате и женщина в костюме медицинской сестры.

– Англичане, – сказал первый, – видимо, торговцы.

– Как всегда, охотники? Обычным порядком?

– То же племя, насколько я понял. Сестра Клара, вы не займетесь… э-э… маленькой?

– Конечно, доктор, – сказала сестра, и Лира послушно пошла за ней.

Они шли по короткому коридору – с правой стороны были двери, а слева столовая, откуда доносились голоса, стук ножей и вилок и запахи кухни. Сестра была примерно того же возраста, что миссис Колтер, энергичная, толковая, деловитая: такая может зашить рану и сменить повязку, но никогда не расскажет истории. Ее деймоном (Лиру обдало холодком, когда она его заметила) была белая собачка, семенившая рядом (и через секунду Лира уже не могла понять, отчего ее обдало холодком).

– Как тебя зовут, моя милая? – спросила сестра.

– Лиззи.

– Лиззи, и все?

– Лиззи Брукс.

– И сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

Лире говорили, что она мала для своих лет – в каком смысле, она не понимала, но это никак не ущемляло ее достоинства. Сейчас она сочла, что этим удобно воспользоваться – так проще будет изображать себя застенчивой, робкой и ничтожной, – и, входя в комнату, нарочно съежилась.

Она ожидала расспросов: откуда ты, как очутилась здесь – и заранее готовила ответы; однако у сестры отсутствовало не только воображение, но и любопытство. Можно было подумать, что Больвангар находится на окраине Лондона и дети прибывают сюда все время, – так мало интереса проявляла она к Лире. Нахальненький деймон семенил у ее ног, такой же деятельный и равнодушный, как она сама.

В комнате стояла кушетка, стол, два стула, шкаф с документами, стеклянный шкаф с лекарствами и перевязочными материалами и ванна. Как только они вошли, сестра сняла с Лиры меховую одежду и кинула на блестящий пол.

– Снимай остальное, милая, – сказала она. – Быстренько осмотрим тебя – здоровенькая ли, складненькая, нет ли обморожений и сопелек, а потом найдем тебе хорошую чистую одежду. И в душ, – добавила она, потому что Лира уже много дней не мылась и не переодевалась, и в тепле это стало особенно ощутимо.

Пантелеймон негодующе захлопал крыльями, Лира остановила его грозным взглядом, и он сел на кушетку. Лира возмущалась, снимая с себя одежду, это было стыдно, но у нее хватило ума скрыть свои чувства и прикинуться тупой и послушной.

– Пояс с деньгами тоже, Лиззи, – сказала сестра и сама расстегнула его сильными пальцами. Она хотела бросить его на кучу одежды, но нащупала алетиометр и остановилась.

– Что это? – Она расстегнула клеенку.

– Просто такая игрушка, – сказала Лира. – Она моя.

– Мы ее не отнимем, не бойся, – сказала сестра Клара, разворачивая черный бархат. – Миленькая. Как компас. А теперь марш в ванную. – Она положила алетиометр и отодвинула шелковую занавеску в углу.

Лира неохотно влезла в теплую воду и намылилась, а Пантелеймон в это время сидел на карнизе. Оба помнили, что ему нельзя быть чересчур шустрым, потому что деймоны вялых людей сами вялые. Когда она помылась и вытерлась, сестра измерила ей температуру, проверила глаза, уши и горло, потом измерила рост, поставила на весы и сделала запись в большом блокноте. Потом выдала Лире пижаму и халат. Они были чистые и добротные, как анорак Тони Макариоса, но тоже ношеные. Лире это было очень неприятно.

– Это не мое, – сказала она.

– Да, милая. Твою одежду надо как следует постирать.

– А мне ее вернут?

– Я надеюсь. Конечно.

– Что это за место?

– Оно называется Экспериментальной Станцией.

Это был не ответ. Лира так бы и сказала и потребовала бы более подробного, но Лиззи Брукс полагалось вести себя по-другому, поэтому она промолчала и равнодушно стала одеваться.

– Я хочу мою игрушку, – упрямо сказала она, когда оделась.

– Возьми ее, милая. А не лучше ли плюшевого медведика? Или хорошенькую куклу?

Она выдвинула ящик, где лежали, как мертвые, какие-то мягкие игрушки. Лира постояла, сделав вид, будто разглядывает их, и взяла тряпичную куклу с бессмысленными глазами. У нее никогда не было куклы, но она знала, что с ними надо делать, и рассеянно прижала ее к груди.

– А мой пояс с деньгами? – сказала она. – Я люблю держать игрушку в нем.

– Так бери, – сказала сестра Клара, продолжая заполнять розовый бланк.

Лира натянула чужую пижаму и застегнула пояс с клеенчатой сумкой.

– А шубу и сапоги? И варежки, и остальное?

– Мы их тебе почистим, – не отрываясь от бумаги, сказала сестра.

Тут зазвенел телефон, и, пока сестра говорила, Лира быстро нагнулась, подобрала жестянку с жуком-шпионом и сунула в сумку с алетиометром.

Она прошла за сестрой в столовую, где стоял десяток круглых столов, все в крошках и липких кружках от стаканов. Грязные тарелки и приборы лежали на стальной тележке. Окон не было, и, чтобы создать иллюзию света и пространства, одну стену обклеили огромной фотограммой тропического берега с ярко-голубым небом, белым песком и кокосовыми пальмами.

Человек, который привел ее, взял поднос из окошка кухни.

– Ешь, – сказал он.

Морить себя голодом не имело смысла, и Лира с удовольствием съела жаркое и пюре. На десерт была чашка консервированных персиков и мороженое. Пока она ела, человек тихо разговаривал с сестрой за другим столом, а когда кончила, сестра принесла ей стакан теплого молока и забрала поднос.

Мужчина подошел и сел напротив. Его деймон, сурок, не был безразличным и нелюбопытным, как собачка сестры, но смирно сидел у него на плече и слушал.

– Ну что, Лиззи, – сказал он. – Наелась?

– Да, спасибо.

– Я попросил бы тебя рассказать, откуда ты прибыла. Можешь?

– Из Лондона.

– И что ты делала так далеко на севере?

– С папой, – промямлила она. Она сидела потупясь, пряча глаза от сурка, и делала вид, что вот-вот расплачется.

– С папой? Понятно. А что он делает в этой части света?

– Торгует. Мы приехали с грузом новодатского курительного листа, и он покупал меха.

– Твой папа был один?

– Нет. Там были мои дяди и разные другие люди, – неопределенно сказала она, поскольку не знала, что рассказал ему охотник-самоед.

– Зачем же он потащил тебя в такое путешествие, Лиззи?

– Потому что два года назад он возил моего брата и сказал, что в следующий раз возьмет меня, а сам не брал. Я его просила, просила, и он взял.

– А сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

– Славно, славно. Ну что ж, Лиззи, тебе посчастливилось. Охотники, что нашли тебя, привезли тебя в самое лучшее место.

– Они меня не находили, – с сомнением сказала Лира. – Там был бой. Их было много, и у них были стрелы…

– Ну, не думаю. Я думаю, ты, наверное, отошла в сторону и заблудилась. Эти охотники нашли тебя одну и привезли прямо сюда. Вот как это было, Лиззи.

– Я видела бой, – сказала она. – Они стреляли стрелами и… Я к папе хочу, – сказала она громче и почувствовала, что в самом деле плачет.

– Тут ты будешь в полной безопасности, пока он не приедет, – сказал доктор.

– Но я видела, они стреляли стрелами!

– Ах, это тебе показалось. Так часто бывает на сильном морозе. Ты уснула, тебе приснился плохой сон, и ты не можешь вспомнить, что было во сне, а что наяву. Там боя не было, не волнуйся. Твой папа жив и здоров, сейчас он тебя ищет и скоро приедет сюда, потому что на сотни километров вокруг нет других мест. Представляешь, какой это будет сюрприз для него, когда он найдет тебя целой и невредимой! А сейчас сестра Клара отведет тебя в спальню, там ты познакомишься с другими девочками и мальчиками, которые заблудились в снегах так же, как ты. Ступай. Утром мы еще немного поговорим.

Лира встала, прижимая к себе куклу, Пантелеймон вскочил к ней на плечо, сестра открыла дверь и вывела их из столовой.

Новые коридоры; Лира и впрямь уже устала, она начала зевать, и ее так клонило в сон, что она еле тащила ноги в шерстяных шлепанцах. Пантелеймон понурился и вынужден был стать мышью, чтобы устроиться в кармане ее пижамы. Лира смутно увидела ряд кроватей, детские лица, подушку – и провалилась в сон.

* * *

Кто-то тряс ее. Первым делом она нащупала пояс – обе вещи были на месте; тогда она попробовала открыть глаза, но с каким же трудом ей это далось! Так тяжело она еще никогда не просыпалась.

– Проснись! Проснись!

Шептал не один голос. С огромным усилием, словно вкатывая камень на гору, Лира заставила себя проснуться.

В тусклом свете слабенькой антарной лампы над дверью она увидела рядом с собой трех девочек. Разглядеть их она не могла, потому что глаза не хотели фокусироваться, но похоже было, что они ее сверстницы, и говорили они по-английски.

– Проснулась.

– Ей дали сонные таблетки. Наверно…

– Как тебя зовут?

– Лиззи, – пробормотала она.

– С тобой еще куча детей приехала? – спросила одна из девочек.

– Не знаю. Я одна.

– А где тебя взяли?

Лира с трудом села. Она не помнила, чтобы ей давали таблетку, но может быть, что-то подмешали в молоко. Голову будто набили пухом, и над бровями побаливало.

– Где мы?

– Никто не знает. Нам не говорят.

– Обычно они привозят детей не по одному…

– Что они делают? – выдавила из себя Лира, пытаясь разогнать туман в голове, и почувствовала, что Пантелеймон тоже пробуждается.

– Мы не знаем, – ответила девочка, говорившая больше всех. Она была высокая, рыжая, с резкими нервными движениями и говорила с сильным лондонским акцентом. – Они нас меряют, что-то там проверяют и…

– Они меряют Пыль, – сказала другая девочка, пухлая добродушная брюнетка.

– Ты этого не знаешь, – возразила первая.

– Меряют, – сказала девочка пришибленного вида, прижимавшая к груди своего деймона-кролика. – Я слышала их разговор.

– Потом они забирают нас по одной, и больше мы ничего не знаем. Никто не возвращается, – сказала рыжая.

– Тут есть мальчик, – сказала пухленькая, – он думает…

– Не говори ей! – оборвала ее рыжая. – Сейчас не надо.

– А тут и мальчики есть? – спросила Лира.

– Да. Нас тут много. Человек тридцать, наверное.

– Больше, – сказала пухленькая. – Скорей сорок.

– Только нас все время забирают, – сказала рыжая. – Сперва привозят целую кучу детей, и нас здесь много, потом они по одному исчезают.

– Они Жрецы, – сказала пухленькая. – Ну знаешь, Жрецы. Мы все их боялись, пока нас не поймали…

Лира постепенно приходила в себя. Деймоны других девочек, кроме кролика, были у двери, прислушивались, и все говорили шепотом. Лира спросила, как их зовут. Рыжая была Энни, пухленькая черноволосая – Белла, худая – Марта. Как зовут мальчиков, они не знали, потому что большую часть времени их держали отдельно. Обращались с ними неплохо.

– Тут вообще ничего, – сказала Белла, – только дают нам тесты, заставляют делать упражнения, а потом меряют температуру и всякое такое. Даже скучно.

– Не так скучно, когда тут миссис Колтер, – сказала Энни.

Лира чуть не вскрикнула, а Пантелеймон так замахал крыльями, что девочки заметили.

– Он нервный, – сказала Лира, успокаивая его. – Нам, наверное, дали сонных таблеток, вы правильно сказали, – потому что мы сонные. А кто это – миссис Колтер?

– Это она большинство из нас заманила, – сказала Марта. – Про нее все говорят, все ребята. Когда она приезжает, значит, будут исчезать ребята.

– Она любит смотреть на детей, когда нас забирают, любит смотреть, что с нами делают. Этот мальчик, Саймон, он думает, что они нас убивают, а миссис Колтер смотрит на это.

– Убивают нас? – Лира вздрогнула.

– Наверно. Потому что никто не возвращается.

– И деймонами все время занимаются, – сказала Белла. – Взвешивают их, меряют и всякое такое…

– Они трогают ваших деймонов?

– Нет! Что ты! Ставят тут весы, и твой деймон должен встать на них и изменяться, а они записывают и делают снимки. Отводят тебя в кабинет и меряют Пыль, все время, все время Пыль меряют.

– Какую пыль? – спросила Лира.

– Мы не знаем, – сказала Энни. – Что-то там из космоса. Не настоящая пыль. Если у тебя нет Пыли, это хорошо. Но в конце концов у всех появляется Пыль.

– Вы знаете, что сказал Саймон? – вмешалась Белла. – Он сказал, что тартары делают дырки у себя в черепах, чтобы впустить Пыль.

– Ну да, он знает, – презрительно сказала Энни. – Вот я спрошу миссис Колтер, когда она приедет.

– Неужели посмеешь? – с восхищением сказала Марта.

– Посмею.

– Когда она приезжает? – спросила Лира.

– Послезавтра, – ответила Энни.

По спине у Лиры потек холодный пот, а Пантелеймон подобрался к ней поближе. Всего один день, чтобы найти Роджера, разузнать все, что можно, об этом месте и либо сбежать, либо дождаться спасителей; а если все цыгане убиты, кто спасет детей в этой ледяной пустыне?

Девочки продолжали разговаривать, а Лира с Пантелеймоном угнездились в постели и старались согреться, зная, что на сотни километров вокруг их маленькой кровати нет ничего, кроме страха.

Глава пятнадцатая. Клетки с деймонами

Подолгу размышлять Лира не привыкла; она была жизнерадостным и практичным ребенком и, кроме того, не отличалась большим воображением. Ребенок с воображением не подумал бы всерьез, что можно отправиться в такую даль и освободить друга Роджера, а если и подумал бы, ему немедленно пришли бы в голову десять причин, почему это неосуществимо. Если ты заядлая лгунья, это не значит, что у тебя сильное воображение. Умелые лжецы зачастую вообще лишены воображения – это и позволяет им простодушно верить в свои вымыслы.

И, попав в руки Жертвенного Совета, Лира не предавалась страшным мыслям о судьбе цыган. Они отличные бойцы, и, хотя Пантелеймон сказал, что Джона Фаа подстрелили, он вполне мог ошибиться, но, если даже не ошибся, Джон Фаа не может быть серьезно ранен. Ей, конечно, не повезло, что ее захватили самоеды, но цыгане скоро придут на выручку, а если они не смогут, ничто не помешает сделать это Йореку Бирнисону – потом они полетят на Свальбард с Ли Скорсби и освободят лорда Азриэла.

В мыслях у нее все это получалось просто.

Поэтому она не утратила интереса к окружающему и, проснувшись утром в спальне, готова была встретить все, что принесет ей этот день. Ей очень хотелось увидеть Роджера и, главное, увидеть раньше, чем он ее увидит.

Ждать ей пришлось недолго. Детей в спальнях будили в половине восьмого сестры. Дети мылись, одевались и все вместе шли в столовую завтракать. И Роджер был там.

Он сидел за столом с пятью мальчиками, возле самой двери, и очередь к раздаточному окошку шла как раз мимо него. Лира нарочно уронила платок и наклонилась за ним рядом со стулом Роджера, чтобы Пантелеймон мог переговорить с его деймоном Салсилией.

Салсилия была зябликом и так затрепыхалась, что Пантелеймону пришлось стать котом, прыгнуть на нее и прижать лапой – иначе бы с ней не поговорить. Такие мимолетные схватки между деймонами детей, к счастью, происходили постоянно, и никто не обратил на это внимания. Роджер побелел. Лира никогда не видала такой бледности. Он встретил ее равнодушный, надменный взгляд, и щеки его сразу порозовели. Волнение, надежда, радость переполняли его, и только Пантелеймон, крепко встряхивавший Салсилию, не дал ему вскочить и броситься к подруге из Иордана.

Лира отвела взгляд, изображая крайнее презрение, и повернулась к новым подругам, предоставив объясняться Пантелеймону. Все четверо взяли свои подносы с кукурузными хлопьями и тостами и сели за один стол, мгновенно превратившись в компанию сплетниц, которая не допускает к себе посторонних.

Большую группу детей нельзя долго удержать на одном месте, не предложив им разнообразных занятий, и в некоторых отношениях Больвангар напоминал школу – с расписанием уроков, таких, как гимнастика и «ремесла». Мальчиков и девочек держали раздельно, встречались они лишь во время перерывов и за едой, так что Лире представилась возможность поговорить с Роджером только поздним утром, после полутора часов шитья, которым руководила одна из сестер. Трудность заключалась еще и в том, что это должно было выглядеть естественно. Дети были примерно одного возраста, а в этом возрасте мальчики разговаривают с мальчиками, и девочки – с девочками, подчеркнуто избегая общения с противоположным полом.

Случай ей представился опять-таки в столовой, куда дети пришли попить и съесть печенье. Лира послала Пантелеймона в виде мухи к другой стене, поговорить оттуда с Салсилией; сама же она и Роджер спокойно сидели за разными столами. Трудно вести беседу, когда твой деймон занят чем-то другим, поэтому, попивая свое молоко, Лира прикидывалась угрюмой и недовольной. Внимание ее было приковано к почти неслышному жужжанию голосов Пантелеймона и Салсилии, соседок она почти не слушала, но в какой-то момент девочка с льняными волосами произнесла имя, которое заставило ее насторожиться.

Имя было – Тони Макариос. Когда внимание Лиры переключилось на разговор соседок, Пантелеймон отвлекся от своей беседы с деймоном Роджера, и теперь они оба слушали, что говорит блондинка.

– Нет, я знаю, почему его взяли, – сказала она соседкам, вытянувшим к ней шеи. – Потому что его деймон не менялся. Они подумали, что он старше, чем выглядит, что он не такой молодой или еще что-то. А на самом деле его деймон редко менялся потому, что сам Тони мало о чем думал. Я видела, он менялся. Его звали Крысоловом…

– Почему их так интересуют деймоны? – спросила Лира.

– Никто не знает, – сказала светловолосая.

– Я знаю, – сказал какой-то мальчик, слушавший их разговор. – Они что делают: они убивают твоего деймона и смотрят, умрешь ли ты.

– Чего же они тогда все время проверяют на новых детях? – сказал кто-то. – Попробовали бы на одном – и все.

– Я знаю, что они делают, – сказала первая девочка.

Теперь все прислушивались к ней. Но чтобы взрослые не догадались, о чем разговор, слушали ее с небрежным, безразличным видом, хотя на самом деле сгорали от любопытства.

– Откуда? – спросил кто-то.

– Потому что я была с ним, когда его забрали. Мы были в бельевой.

Она густо покраснела. Если она ожидала насмешек, язвительных замечаний, то их не было. Все сидели тихо, никто даже не улыбнулся. Девочка продолжала:

– Мы спрятались там, а потом вошла сестра, та, что с ласковым голосом. И говорит: «Пойдем, Тони, я знаю, что ты здесь, пойдем, тебе ничего не будет…» А он говорит: «А что будет?» Она говорит: «Мы просто уложим тебя спать, а потом сделаем маленькую операцию, и ты проснешься здоровенький». Но Тони ей не поверил. Он говорит…

– Дырки! – сказал кто-то. – Они делают дырку у тебя в голове, как тартары. Точно!

– Тихо, ты! Что еще сестра сказала? – перебил его кто-то.

К этому времени вокруг стола столпилось еще человек десять; их деймоны слушали с такой же жадностью. Светловолосая девочка продолжала:

– Тони хотел знать, что они сделают с Крысоловом, понимаете? И сестра говорит: «Ну, он тоже поспит, вместе с тобой». А Тони говорит: «Вы хотите убить его, да? Я знаю. Мы все знаем, что бывает». Сестра говорит: «Нет, конечно, нет. Просто маленькая операция. Маленький разрез. Даже больно не будет, мы уложим тебя спать, ты и не почувствуешь».

В столовой стало тихо. Сестра, наблюдавшая за ними, отлучилась, окно на кухню было закрыто, так что оттуда их не могли услышать.

– Какой разрез? – испуганным тихим голосом спросил мальчик. – Она сказала, какой разрез?

– Сказала только: чтобы сделать тебя взрослее. Сказала, что его всем делают, поэтому деймоны взрослых не меняются, как наши. Поэтому надо сделать разрез, чтобы они приняли постоянный вид – так вот ты и взрослеешь.

– Это значит…

– Что же, всем взрослым его делали?

– А как же…

Внезапно все голоса смолкли, как будто их тоже отрезало, и все глаза обратились к двери. Там стояла сестра Клара, спокойная, вежливая, деловитая, и рядом с ней мужчина в белом халате, которого Лира раньше не видела.

– Бриджет Макгинн, – сказал он.

Светловолосая девочка встала, дрожа. Ее деймон, белка, цеплялся за ее грудь.

– Да, сэр? – сказала она чуть слышным голосом.

– Допивай и отправляйся с сестрой Кларой, – сказал он. – Остальные бегите по своим классам.

Дети послушно поставили свои кружки на тележку и молча вышли. Никто не смотрел на Бриджет Макгинн, кроме Лиры, и она увидела, что лицо светловолосой девочки искажено страхом.

Остаток утра прошел в играх. На Станции был маленький гимнастический зал, поскольку на улице в долгую полярную ночь заниматься спортом было трудно. Ребят запускали в зал группами, по очереди, и они играли там под наблюдением сестры. Они разбивались на команды и перебрасывались мячом; Лира, никогда в жизни не игравшая в такие игры, поначалу растерялась. Но, будучи быстрой, спортивной и прирожденным вожаком, очень скоро освоилась и стала получать от этого удовольствие. Маленький зал оглашался криками детей, писком и уханьем деймонов, и вскоре тяжелые мысли отступали. Что и требовалось от спортивных занятий.

* * *

В обед, когда дети снова выстроились перед раздаточным окном, Лира услышала приветливое чириканье Пантелеймона, оглянулась и увидела, что прямо за ней стоит Билли Коста.

– Роджер сказал, что ты здесь, – прошептал он.

– Сюда идет твой брат, и Джон Фаа, и целый отряд цыган, – сказала она. – Они заберут тебя домой.

Он чуть не вскрикнул от радости, но сдержался и вместо этого кашлянул.

– А меня называй Лиззи, – сказала она, – только не Лирой. И расскажи мне все, что узнал, слышишь?

Они сели вместе, и Роджер – рядом. За обедом это было легче сделать: дети чаще ходили между столами и толпились перед раздаточным окном. Под стук тарелок, ножей и вилок Билли и Роджер рассказали ей все, что им удалось узнать. Билли слышал от одной сестры, что детей после операции часто отвозят в общежитие где-то южнее – чем, возможно, и объяснялось, почему Тони Макариос забрел в неведомую деревню. А Роджер сообщил кое-что поинтереснее.

– Я нашел, где спрятаться, – сказал он.

– Где? Как?

– Видишь картину… – Он говорил о большой фотограмме с тропическим берегом. – Посмотри на верхний правый угол, видишь квадрат в потолке?

Потолок состоял из больших прямоугольных панелей, разделенных металлическими полосами, и угол панели над картиной слегка отошел.

– Я увидел его, – сказал Роджер, – и подумал, что другие могут быть такими же, попробовал поднять – они все незакрепленные. Все поднимаются. Мы с одним мальчиком попробовали то же самое ночью в спальне, до того, как его увели. Там пустое место, и можно ползти…

– Далеко можно ползти?

– Не знаю. Мы чуть-чуть проползли. Подумали, если надо, мы там спрячемся, но нас, наверное, найдут.

Лира увидела в этом не укромное место, а дорогу. С тех пор как ее привезли сюда, она ничего приятнее не слышала. Но больше они не смогли говорить: доктор постучал ложкой по столу и сказал:

– Дети, слушайте. Слушайте внимательно. Время от времени мы должны проводить пожарные учения. Очень важно, чтобы мы надлежащим образом оделись и без паники вышли наружу. И сегодня у нас будет такое пожарное учение. Когда зазвенит звонок, вы должны бросить все свои занятия и делать то, что скажет ближайший взрослый. Запомните, куда они вас поведут. Туда вы и должны пойти в случае настоящего пожара.

«Ага, – подумала Лира, – есть идея».

После обеда Лиру и еще четырех девочек проверяли на Пыль. Врачи этого не объяснили, но догадаться было несложно. Их поодиночке заводили в лабораторию, и, конечно, они были очень напуганы. «Как обидно будет умереть, не нанеся им ни одного удара!» – думала Лира. Но, кажется, они еще не собирались делать операцию.

– Мы хотим сделать некоторые измерения, – объяснил доктор.

Очень трудно было различать этих людей: все мужчины выглядели одинаково, все в белых халатах, все с большими блокнотами и с карандашами, и женщины были как близнецы – в одинаковых костюмах, одинаково вежливые и спокойные.

– Меня вчера мерили, – сказала Лира.

– Ах, сегодня мы делаем другие измерения. Встань на металлическую пластину – только сбрось сначала туфли. Держи своего деймона, если хочешь. Смотри вперед, на тот зеленый огонек. Молодец…

Что-то вспыхнуло. Доктор заставил ее повернуться назад, потом налево и направо, и каждый раз что-то щелкало и вспыхивало.

– Прекрасно. Теперь подойди к этой машине и положи руку в трубу. Больно не будет, обещаю. Выпрями пальцы. Вот так.

– Что вы меряете? – сказала она. – Пыль?

– Кто сказал тебе про Пыль?

– Одна девочка, не помню, как ее зовут. Она сказала, что мы все в пыли. Я не пыльная, мне кажется. Я вчера была в душе.

– О, это другая пыль. Ее не видно невооруженным глазом. Это особая пыль. Теперь сожми кулак – правильно. Хорошо. Теперь, если пошаришь там, найдешь такую ручечку – нашла? Возьмись за нее, вот, умница. Теперь сможешь положить другую руку сюда – на этот медный шар? Хорошо. Прекрасно. Теперь ты почувствуешь легкое покалывание, не пугайся, это просто слабый антарный ток…

Пантелеймон, в своем самом бдительном воплощении – дикого кота, с подозрительным огнем в глазах рыскал вокруг аппарата, то и дело возвращаясь, чтобы потереться о ногу Лиры.

Она же, убедившись в том, что операцию ей сейчас не будут делать и что роль Лиззи Брукс ей удается, рискнула задать вопрос:

– Зачем вы отрезаете деймонов?

– Что? Кто тебе это сказал?

– Одна девочка, не знаю, как ее звать. Она сказала, вы отрезаете деймонов от людей.

– Чепуха…

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»