Скрипка неизвестного мастера Дашевская Нина
И она выразительно посмотрела на Кешку. Но он не заметил её взгляда. У него вдруг что-то тихонько запело внутри от Таниных слов. Как будто тронули серебряную струну. Откуда Таня могла узнать, что он — друг Тиграна?! Получается, Тигр сам ей сказал, что они — друзья?!
— Ну что же, проходи, друг Тиграна Каспаряна. А меня зовут Михаил Соломонович, — и Танин папа протянул ему руку. Такую как будто знакомую руку!
— Здравствуйте, — опомнился, наконец, Кешка и вытер свою грязную ладонь о штаны. И она от этого, кажется, стала еще грязнее…
Михаил Соломонович ещё раз усмехнулся и покачал головой. Но руку Кешкину пожал.
— А Вы… Вы откуда Тигра знаете?
— Тигран — фигура заметная. Интересный молодой виолончелист.
«Ого! А Тигр-то, оказывается…» — подумал Кешка. И ещё подумал, что «молодым виолончелистом» гораздо приятнее быть, чем просто «молодым человеком».
— Давай-ка, герой, скорее в ванную, и сушиться. Танюша, чаю сообразишь сама, отогревай своего гостя. Только учтите: ко мне сейчас студент придёт, и чтобы я вас не видел и не слышал!
Кешка умылся и теперь растерянно стоял в коридоре. Он чувствовал себя нелепо, глупо. В своих чудесных штанах, с которых кусками начала отваливаться грязь, он просто не мог зайти в комнату!
А в Таниной комнате стояло пианино. Ну да, ведь она занимается музыкой… И вообще — в этом доме с парадным подъездом, таинственными лестницами и лепниной на потолке обязательно должно быть пианино. А Кешки в грязных штанах здесь быть не должно! Что же ему, так и стоять здесь, в прихожей?
Помощь неожиданно пришла от Михаила Соломоновича. Он протянул Кешке чистые джинсы, рубашку и даже носки.
— Держи, страдалец! Должно подойти. От Петьки моего осталось…
Кешка никогда в жизни не надевал чужих вещей. Разве что старую мамину куртку на даче, но чтобы рубашку… Он переоделся в ванной, и с удивлением обнаружил, что ему даже приятно влезть в одежду неизвестного Петьки — видимо, Таниного брата. Вещи были основательно поношенные, но чистые, глаженые — видимо, давно уже лежали в каком-то шкафу.
Из чайника уютно поднимался пар. Таня отнесла его в комнату.
— А этот Петька — он твой брат? — спросил Кешка на всякий случай, просто чтобы не молчать.
— Нет, не брат. Это ученик папин такой… был… Он у нас жил, долго, лет пять, наверное…
— Как это — был? — испугался Кешка.
— Да он и сейчас есть, — успокоила его Таня. — Просто уехал. Уехал дальше учиться, в Америку.
«Далась им эта Америка», — подумал Кешка, вспомнив дедушку. И тут же представил, как они могли бы там встретиться — дедушка Иннокентий Михалыч и этот Петька… Интересно, а какой же это такой учитель — студенты к нему домой ходят, даже живут у него! Почему-то вспомнились восточные единоборства: ушу, каратэ, Учитель… Именно Учитель, с большой буквы! …Только вот Михаил Соломонович меньше всего похож на каратиста…
Тут Кешка услышал звонок в дверь, и затем весёлый мужской голос: «Здравствуйте, профессор!»
Кешка поперхнулся чаем:
— Ого, профессор!
— Да нет, — засмеялась Таня, — просто это Сашка пришёл, он так всегда шутит.
Ничего себе — Сашка! По голосу — взрослый дядька. Значит, студент. Наверное, Михаил Соломоныч всё-таки в университете преподаёт. И Кешка не выдержал, спросил, наконец, у Тани:
— А твой папа — он учитель чего? Чему он учит?
Таня опять засмеялась.
— А это сейчас узнаешь!
Вот ещё загадки! Почему сразу нельзя сказать?
Всё это было таинственно и ни на что не похоже. Волшебный дом, Таня Соловьёва, пианино, Петька, который здесь жил непонятно почему… Таня взрослого человека называет «Сашка». И главное — этот удивительный Михаил Соломонович, профессор непонятно чего, который совсем-совсем почти дедушка Иннокентий Михалыч! И даже говорит так же! И почему Таня сразу не сказала…
Тут и раздался этот звук. Первый звук…
Кешка вздрогнул. Он пока ещё не понял, что это — но почему-то отчётливо вспомнил, с каким звоном лопнуло стекло тогда, в музыкальной школе.
Второй звук, третий, и, наконец, четвёртый.
Кешка замер и закрыл глаза.
Ему показалось, что вся его жизнь — с того самого разбитого окна до сегодняшнего дня, со всей его дурацкой войной против музыки и глупой обидой на Тигра — вся его, Кешкина, жизнь с таким же звоном посыпалась, разлетелась на тысячи осколков… Вся его защита от музыки, которую он так старательно возводил кирпичик к кирпичику — вся она рухнула от одного прикосновения к струне…
А ведь это была ещё не музыка. Это просто настраивали скрипку.
Кешка даже не удивился. Всё правильно: дедушка — учитель скрипки…
— Кеш, ты чего, а, Кеша? — он на секунду опомнился и увидел Танины испуганные глаза. — Тебе не плохо?
Кешка мотнул головой, мол, всё в порядке — что-то в горле мешало говорить, голос не слушался.
— Ты садись лучше сюда, — и Таня заботливо усадила его на диван, — здесь лучше слышно. Я всё время здесь слушаю — вот так, сюда ухом!
Он послушно прислонился головой к стене.
— Грейся, — улыбнулась Таня, набросила на него зелёный плед и сунула в руки горячую чашку.
На чашке был рыцарь в доспехах, а в чае медленно кружилось лимонное солнышко.
И тут началась музыка.
…Это было даже нечестно, вот так, без предупреждения… Он был не готов — не успел выставить копьё, опустить забрало! Лишь успел удивиться, что никогда прежде не видел своего врага в лицо — вернее, никогда не слышал.
Ведь оказалось, что концерты по телевизору и неприветливые портреты композиторов в школьном кабинете музыки — это всё не то. Вернее, это вообще ничего!
Выходит, он никогда раньше и не слышал музыки. Чтобы вот так, просто скрипка — и просто за стенкой. И чтобы просто дедушка…
Это потом он понял, что играл на скрипке совсем не Михаил Соломонович, а смешной его студент Сашка Волков. А тогда Кешка об этом не думал. Он вообще ни о чём не думал — как будто кто-то подошёл к нему, взял за руку и повёл за собой. И Кешка пошёл. Пошёл без оглядки, не думая — на край света, в огонь и воду! И идти ему было хорошо.
Кешка очнулся, когда за студентом Сашкой хлопнула дверь. Он увидел у себя в руках остывшую чашку. Таня сидела за столом, грызла ручку и, кажется, не обращая на него никакого внимания.
Кешка громко отхлебнул остывший чай. Таня подняла голову:
— Ну что, согрелся?
Кешка кивнул и сказал, разглядывая чашку:
— Тевтонский рыцарь восемнадцатого века…
— Ух ты, а я не знала никогда…
Кешка испугался, что Таня сейчас заговорит о музыке. Спросит что-нибудь вроде этого: — «Ну что, понравилось?»
Но она не спросила.
Пора было собираться домой.
Пока Кешка в прихожей натягивал куртку, опять вышел Михаил Соломонович:
— А обувь твоя, брат, не высохла ещё. Могу только свои предложить — я тебе и носки шерстяные дам, доковыляешь как-нибудь, всё лучше, чем в мокрых!
Он протянул Кешке кроссовки размера этак сорок третьего. И Кешка поразился — как этот человек, скрипач, Учитель — может думать о каких-то Кешкиных мокрых ботинках!
Таня вышла его проводить на лестницу.
— Кеш… А это, значит, неправда? Мне Тигр говорил про тебя… Говорил — ты музыку не любишь….
— Это правда, — упрямо ответил Кешка, и добавил не очень твёрдо: — Музыку я не люблю.
И помчался вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, чтобы не думать — зачем он так сказал?
На улице уже стемнело. Снег растаял. Кешка, загребая носками огромных кроссовок, шёл домой и думал — как бы ему хотелось вернуться в этот дом, подняться по этой лестнице! Увидеть этого человека. И услышать это…
Яростно заскрежетали тормоза. Кешку ослепили фары небольшого грузовичка — в каком-то полуметре от его, Кешкиного, носа.
— Жить надоело?! — заорал на него шофёр, открыв дверцу машины. — Думаешь, мама ещё раз родит такого?!
Кешка вжал голову в плечи и поспешно перебежал на другую сторону улицы. Вдруг он поймал у себя на лице улыбку. Довольно глупую, кстати, улыбку.
Нет, жить не надоело. Как раз наоборот — именно сейчас ему очень хотелось жить!
Зелёная итальянская тетрадь
2. В мастерской
В собственной мастерской Винченцо царил всё тот же запах: смолы, рыбьего клея, льняного масла, и — самый лучший, любимейший из запахов! — свежего дерева. Под потолком на струне висели инструменты, какие-то — в разобранном виде, другие — полностью готовы. Винченцо постучал по будущей деке — скрипкиному животу, наклонился ухом. Эту скрипку Винченцо делает для Джованни, сына аптекаря. Мальчишке всего тринадцать, но из него, пожалуй, выйдет толк!
Сегодня Винченцо исполнилось сорок лет. Доволен ли он своей жизнью? Пожалуй, что да. У него есть ремесло; и он всегда делал свою работу на совесть. Большого богатства он не нажил — но, по крайней мере, не приходится ночевать на улице и думать о куске хлеба. Вот сейчас за окном — дождь и ветер, а он, Винченцо, сидит у тёплого очага. И ждёт его сегодня добрый ужин. Пожалуй, он заслужил сегодня и стаканчик вина за своё здоровье.
Да, Винченцо встретит свой день рождения в одиночестве. Есть ли у него друзья? Нет — он один; хотя, разве что, Джироламо… Да, органист из церкви святого Фомы — он, пожалуй, может считаться другом.
Джироламо — вот кто не страдает от одиночества! У него большая, шумная семья — от неё музыкант изредка сбегает к Винченцо: посидеть в тишине. Он моложе на десяток лет, но с годами разница в возрасте почти стёрлась. В юности Джироламо мечтал о карьере скрипичного мастера. Винченцо не учил его — просто позволял сидеть в мастерской и смотреть, иногда помогать по мелочам. Руки у парня были на редкость неловкие, неуклюжие — сколько раз он резал себе пальцы! Но как только в эти руки попадал готовый музыкальный инструмент — тут-то Джироламо словно преображался. Он был словно создан для музыки: мастерски владел всеми струнными инструментами, а так же гобоем; но лучше всего, пожалуй, играл на органе. И как только ему досталось место в церкви, он, по совету Винченцо, не стал бегать от судьбы. Он служил органистом вот уже одиннадцать лет; обзавёлся семьёй, которая всё растёт с каждым годом. Не так уж и часто он забегал к Винченцо: они обменивались парой фраз, иногда пропускали стаканчик вина. Джироламо пробовал новые инструменты. Но чаще всего он молча наблюдал, как Винченцо работает. Совсем как прежде. Да, пожалуй, он единственный, кого Винченцо мог бы назвать другом…
Что-то он отвлёкся от работы. Винченцо постучал по деке ещё раз и улыбнулся про себя. «Уже начинает быть на что-то похоже…»
Для обычного человека этот стук ничего не значит. Да что обычный человек — даже господин капельмейстер не услышит никакого тона, не отличит «соль» от «фа-диез»! Винченцо тоже не сразу научился слышать дерево. Простукивал столы, табуретки, лодки на пристани… Постепенно слух его развился: он различал ноты даже в стуке каблуков.
Но скрипка — не деревянный башмак. И для Винченцо звук этот — не просто «соль» или «фа», это голос ангела! И он, Винченцо, должен выстроить ангельский хор. Гибким лезвием — циклей — мастер снимает слой дерева, не толще крыла бабочки. Цвик, цик — поёт цикля. Тук, тук — чуть изменилась толщина дерева, изменился и звук. В разных частях деки — разные голоса; звук должен отличаться. Цик, цвик — чтобы каждый ангел занял своё место. Когда зазвенит струна — он ответит ей, и скрипка запоёт!
Винченцо погладил деку. Она уже совсем почти как настоящая скрипка, только белая, без лака. Единственно верной, удивительно совершенной формы. По бокам — узкие резонаторные отверстия в виде буквы «f». Они так и называются — эфы. Мастер простучал деку ещё раз — да, все ангелы заняли свои места; завтра он проверит её ещё раз, на свежее ухо. И уже можно собирать скрипку: соединить нижнюю деку — дно, обечайки — бока, и вот эту деку, верхнюю. Шейка и головка уже готовы. Винченцо взял их в руки. Надо же, сколько красоты заключено в математической точности! Завиток головки — абсолютная логарифмическая спираль; форма корпуса скрипки подчинена законам акустики.
Винченцо отложил работу, перевёл взгляд к окну. Он никогда не экспериментировал с формой инструмента; работал по лекалам старого мастера. Если есть форма, проверенная временем — к чему эти новшества? Лишь выскочка Страдивари пытался найти свою, лучшую форму скрипки. Что ж, он выиграл — его инструменты великолепны. Но Антонио — гений; такие, как он, рождаются раз в сто лет. А может, и никогда…
Да, Винченцо не достиг славы Антонио Страдивари или Николо Амати. Или Гварнери, великого мастера Гварнери по прозвищу Дель Джезу. Эти трое — самые-самые. Амати, Страдивари, Гварнери.
А вот ещё — господин капельмейстер принёс свою скрипку в ремонт. Это она, красавица, висит на струне под потолком. Работы Франческо Руджери, знаменитого ученика Амати. Да, вот это настоящая скрипка! Винченцо снял её со струны и неловко провёл смычком по струнам. Жаль, что он так и не научился играть как следует. Завтра забежит аптекарский Джованни, надо будет попросить его. Винченцо измерил Руджери со всех сторон, осмотрел до мелочей — отличная работа. Но как будто кроме точного расчёта и виртуозного исполнения в ней есть что-то ещё… Что? Наверное, прав был старый учитель — нужно в каждую скрипку вкладывать всё своё сердце. А он, Винченцо? Отдаёт ли он сердце? Да есть ли оно у него?
Или он похоронил его тогда, девятнадцать лет назад, вместе с женой своей — прекрасной Бьянкой? В страшной лихорадке сгорела она спустя лишь два месяца после свадьбы. Сам Винченцо провёл в жару, без памяти, долгие дни. Но молодой организм всё же справился с болезнью. Долго не мог понять он — как ему жить теперь, да и зачем? Но тут подвернулся заказ на ремонт инструмента; затем другой — и Винченцо с головой ушёл в работу. С головой, но не сердцем…Со временем боль не то чтобы утихла, просто заледенела — и маленький остроугольный кусочек льда поселился в его груди…
Что-то он совсем раскис сегодня. Ни к чему эта болтовня о сердце, о душе — он делает свою работу; и ему не стыдно за неё. Его инструменты — крепкие, звучные, здоровые скрипки, альты, виолончели. Violino, viola, violoncello. Точный глаз и верная рука никогда не подводили его. Сердце? Что такое — вложить сердце? Руджери — он вкладывал сердце? Ведь не вырвал же он, на самом деле, своё сердце из груди, да и сколько бы понадобилось ему сердец! Чем же отличаются инструменты его, Винченцо, от скрипок великих мастеров? И так ли уж велико это отличие?
Признаться, в молодости он позволил себе одну шутку; не так чтобы очень безобидную. Свой инструмент он подписал фамилией «Гварнери». Не того самого, великого — Дель Джезу, но всё же — мастера из семьи Гварнери. Покупатель быстро нашёлся; и уплатил положенную сумму, не моргнув глазом! Больше таких фокусов Винченцо не повторял — те деньги помогли ему окончательно встать на ноги, да и самолюбие его было удовлетворено.
Мастер отвернулся к окну. В стекло барабанил дождь и билась ветка маслины. Потом он резко обернулся и как бы невзначай бросил взгляд на стену с инструментами. И всё же: почему из десятка других глаз безошибочно выбирает Руджери? Сделать бы такую скрипку! Хотя бы одну за всю жизнь…
В окно постучали. Винченцо выглянул на улицу и различил в тумане дождевых капель две незнакомые фигуры.
VII. Итальянец
Дверной звонок неуверенно звякнул и замолк. Михаил Соломонович поспешил открыть и удивился, увидев вчерашнего смешного мальчишку.
— Здравствуйте, молодой человек! А вот Тани сейчас нет, она в школе… Стоп — а ведь вы там должны быть, если я не ошибаюсь?
Кешка помотал головой.
— Я не к Тане, Михаил Соломоныч, — почему-то голос плохо слушался, — я к вам.
И только сейчас Михаил Соломонович увидел у него в руках потрёпанный футляр.
— У тебя, никак, скрипка? Заходи-заходи, конечно… А откуда у тебя?..
— Это мне в наследство досталась, от дедушки. А я даже не знаю — она хорошая или так… Вы не посмотрите, а?
— Ну что ж, наследный принц, раздевайся, проходи — посмотрим, конечно. Так-та-ак, интересно…
По его лицу Кешке показалось, что не так-то ему и интересно.
Но когда Танин папа раскрыл футляр и развернул шерстяной платок, то он как-то изменился в лице. Кешка даже испугался. Он тоже заглянул в футляр — лопнувшая струна дрожала пружинкой, какая-то дощечка валялась рядом… Кешка побледнел.
— А это можно починить?
— Что починить? — поднял голову Михаил Соломонович и посмотрел на него так, будто впервые увидел. — А, это… Это ерунда — струны сейчас поставим, это мелочи, инструмент в отличном состоянии, — и он зачем-то постучал по скрипке сгибом указательного пальца. Прислушался и постучал ещё, в другом месте. Снял очки.
— Откуда, говоришь, у тебя этот инструмент?
— От дедушки, в наследство…
— А-а, ну да, да. Наследный принц… Похоже, итальянец.
— Дедушка-то? Да нет, он в Америку уехал, но он наш, русский!
Михаил Соломоныч улыбнулся.
— Я не про дедушку, я про скрипку. Так говорят — не «итальянская скрипка», а итальянец: значит, инструмент сделал итальянский мастер. Ну, они как живые, понимаешь? У меня вот француз, тоже очень хороший, ещё немец — этот попроще, — он кивнул в сторону шкафа, там на верхней полке лежал футляр, такой же, как у Кешки. — А итальянцы — что говорить, аристократия. Голубая кровь. Кремонская школа… Слышал, наверное — Страдивари, Гварнери, Амати?
Кешка кивнул — кажется, читал что-то такое.
— Вот, — продолжал рассказывать Михаил Соломоныч, — у тебя, конечно, не Страдивари, но всё равно очень, очень хороший инструмент. — Он встал, взял фонарик и зачем-то посветил внутрь скрипки. — Ничего… Здесь обычно мастера ставят клеймо, а у тебя пусто. Но хороший эксперт может определить мастера и без подписи. Безусловно, инструмент настоящий. Я даже и не думал, что у нас в городе бывает такое… А кто, говоришь, у тебя дедушка?
— Иннокентий Михалыч, — Кешка совсем растерялся.
— Ах, это от него тебе имя такое досталось красивое? Иннокентий… Не помню, не помню такого… Он скрипач?
— Я даже не знаю. Я его видел всего несколько раз… Он, говорят, играл на скрипке, но работа у него другая была, кажется…
— Вот что я тебе скажу, братец. Ты кому попало скрипку не продавай — обязательно к мастеру нужно обратиться, к скрипичному. Лучше в Москве. Я тебе дам адрес, позвоню сам — как бы не надули тебя… И не торопись. И лучше бы даже я с тобой вместе съездил, что ли…
— Михаил Соломоныч, — Кешка почему-то смущался попросить. — А вы можете… ну, поиграть на ней. Сейчас прямо, а?
— Если позволишь — сочту за честь, — Михаил Соломонович улыбнулся. — Где-то у меня был комплект струн…
Кешка почувствовал, что внутри у него тоже как будто струны — и они натягиваются всё сильней.
Михаил Соломонович, как фокусник, ловко вставил струну в специальную дырочку, стал крутить чёрные винты в головке скрипки — колки. Ущипнул большим пальцем струну — звук был смешной, какой-то ползущий. Прислушался, покрутил ещё. И ещё немного — а вот теперь, кажется, доволен — скрипка настроена, порядок. Неторопливо натёр канифолью смычок. Кешка ждал. Даже, кажется, перестал дышать.
На этот раз музыка поразила его не так, как впервые. Может быть, потому, что он готовился, ждал чего-то особенного… Чуда. Но всё равно было очень, очень красиво. Михаил Соломонович играл, отвернувшись к окну — он, казалось, и забыл про него, про Кешку…
В его музыке была какая-то особая красота, и строгость. И сила. Кешка и не подозревал, что в таком хрупком инструменте может жить такой сильный звук!
И сразу же — тонкость и нежность. И — тепло. Кешке вдруг стало обидно, что он не может понимать музыку так, как, например, Тигр или Таня. Ведь там, наверное, что-то такое, такое…
Вот человек — водит смычком по струнам, и пальцами ещё что-то там нажимает. И всё. И это — всю жизнь! Всю свою жизнь человек водит смычком по струнам. И ничего ему больше не нужно! Неужели можно так жить — одной красотой? Особенной, невысказанной красотой? И нежностью, и силой. Словами не скажешь, а вот так — можно…
Кешка вдруг понял, что музыка сейчас кончится. И он уйдёт домой. И никогда не вернётся. Как же так? Неужели он больше никогда такого не услышит?..
Михаил Соломонович опустил смычок.
— Ну, держи, наследный принц… Спасибо. Действительно, чудо какое… Береги.
Хороший, хороший инструмент. Настоящий, — он вздохнул. — У меня тоже был итальянец. Удивительный инструмент работы мастера Руджери. Хотя твой, по-моему, не хуже. Что-то общее у них есть. Да, очень похожие инструменты, дерево такое же, и лак…Только мой Руджери звонче был, очень яркий, сольный. У тебя инструмент чуть поменьше, и звук, мягче, матовый, — и он с явным сожалением стал укладывать скрипку обратно в футляр. — Камерный инструмент, для небольших залов. Но очень, очень — исключительно хороший!
— А где он сейчас, ваш Руджери? — спросил Кешка.
Михаил Соломонович улыбнулся, вздохнул:
— Улетел от меня в далёкие края. Большому кораблю — большое плаванье… Мне, знаешь, не так уж он сейчас и нужен. Играю мало. Мне и француза моего вполне хватает. Он у меня умница, — Михаил Соломонович засмеялся. — А скрипку свою береги. Продавать не торопись, а если будет нужда — обращайся, помогу… Я бы сам купил, да, боюсь, не по карману, — он развёл руками и смущённо улыбнулся.
Что же это он — всё продавать и продавать?.. Как будто Кешка за деньгами пришёл.
Надо было уходить, Кешка уже надел пальто… и, наконец, решился — словно нырнул головой в воду.
— Я, Михаил Соломоныч, не хочу ничего продавать. Михаил Соломоныч! А вы могли бы … вы могли бы меня научить? Ну, играть…
Михаил Соломонович очень внимательно посмотрел на Кешку. Ответил не сразу.
— Ах, вот ты о чём… А я решил — раз наследство, значит, вопрос финансовый. Извини, брат, не разобрался. Так-та-ак… Что ж, можно, конечно, начать учиться. Поздновато, конечно, ну да ничего. Только я ведь не занимаюсь с маленькими… — он виновато посмотрел на Кешку — Я, конечно, не в том смысле, что ты маленький. У меня же училище, все студенты закончили музыкальную школу. Один, правда, Петька такой был — с одиннадцати лет. Но он уже очень много чего умел… Я, понимаешь, не учу с самого начала. Просто не умею. Мы, пожалуй, вот как можем поступить: я позвоню одной своей знакомой. Она в музыкальной школе преподаёт, — тут он заметил, как Кешка сжался, — ты, наверное, в школу не очень хочешь? Можешь у неё дома заниматься, она здесь живёт неподалёку. Человек прекрасный, и учит очень хорошо, — а там, чем чёрт не шутит, будут успехи — может, и пойдёшь дальше, в училище — тут уж, конечно, я тебя к себе в класс возьму с удовольствием…
Кешка уже не слушал.
— Спасибо, Михаил Соломоныч, не надо. Это я так ляпнул, не подумав, мне не нужно. Не нужно! Я… В общем, спасибо, до свиданья!
Кешка летел по лестнице через две ступеньки. А чего он хотел?! Чтобы ему сказали — пожалуйста, Кешенька, только приходи, родной — я тебя жду-не дождусь?! Да кто он ему такой?! Просто Танин одноклассник — такой же, как Егорка или толстый Прохоров. Вот Тигр — нет, Тигр — другое дело: «талантливый молодой виолончелист». А Кешка… с чего он взял, что кому-то есть какое-то дело до того, что происходит в его бестолковой башке и дурацком глупом сердце?!
Перед дверью на улицу Кешка остановился отдышаться. И почувствовал, что сейчас заплачет. Нет, не заплачет! Не дождётесь! Он поднял голову повыше, чтобы не дать слезам выкатиться из глаз.
Сверху кто-то бегом нёсся по лестнице, наверное, какой-то мальчишка — легко скакал через ступеньки, гулять бежит, наверное… Кешка спрятался под лестницу.
К двери вдруг выскочил Михаил Соломонович. Потерял тапочку и смешно запрыгал на одной ноге. Оглянулся растерянно и заметил Кешку. Тот не успел придумать, что сказать и как справиться со своим лицом, только хлюпнул носом.
А Михаил Соломонович вдруг шагнул к нему, посмотрел прямо в глаза и сказал:
— Кеша, слушай, ты прости меня. Я же поначалу не понял ничего.
Кешка совсем растерялся. Как-то странно — взрослый человек, извиняется — а сам вроде бы ни в чём и не виноват…
— Ты, знаешь, тоже хорош, — добавил он. — Сказал бы сразу, как есть — а то «наследство, дедушка»… Поди разберись. Знаешь, Кеша, я подумал — по вторникам я в общем-то бываю свободен. Ближе к вечеру, после пяти. Так что приходи, попробуем…Подойдёт?
Вот тут Кешка не сдержался — слёзы выкатились наружу.
— Ну что ты, в самом деле… Пойдём наверх, поговорим — а то у меня дверь нараспашку.
Кешка летел домой, как на крыльях. Они договорились заниматься каждый вторник, раз в неделю. Он заранее представлял, как Михаил Соломонович удивится — какой он, Кешка, способный. И умный. И трудолюбивый. Куда там этому его Петьке!
И Кешка будет играть на скрипке. Будет, музыкантом, как Тигр. И Таня… И Таня, конечно, тоже.
Вдруг Кешка вспомнил, что Тигра не было в школе уже третий день. У него, кажется, ухо болит. А это ведь, наверное, не здорово — больные уши. Дома сидит, один… Кешка вдруг неожиданно понял, что нужно делать.
Прибежал домой, откусил горбушку батона, запил кефиром прямо из пакета. Потом, жуя, выдрал из старой тетради лист и сложил самолётик. И, накинув пальто на одно плечо, без шапки выскочил на улицу.
Тигр жил на третьем этаже. Форточка открыта — отлично, всё сходится. Кешка взобрался на спинку скамейки, одной рукой держась за дерево. Конечно, третий этаж… Дохлый номер — но хотя бы попробовать! Кешка вспомнил, как папа учил его бросать мяч в баскетбольную корзину — нужно закрыть глаза и представить: вот ты бросаешь мяч, вот он летит — и попадает!
Он закрыл глаза и представил, как самолётик влетает в форточку.
Потом поднял руку и очень мягко, несильно запустил его. Белый самолёт взмыл вверх, почему-то очень высоко, даже слишком. И над самым окном вдруг резко зарылся носом.
И чисто нырнул прямо в самую форточку, даже не задев раму.
Зелёная итальянская тетрадь
3. Два брата
В окно постучали. Винченцо выглянул на улицу — под дождём стояли два каких-то оборванца. В другое время он, наверное, бросил бы им монету да и захлопнул окно. Но то ли его размышления о душе и сердце, то ли ненастье тому причиной, но мастер решил пустить бродяг в дом — хотя бы на пару минут!
— Чего нужно? — грубо спросил он, пытаясь своей суровостью сгладить неожиданный приступ великодушия.
— Простите, синьор — нам сказали, вы можете помочь, — откликнулся старший из бродяг, тот, что был с небольшой рыжей бородой. Винченцо успел заметить, что он сильно хромает. — У нас несчастье — мы попали под копыта лошади…
— Сожалею, — пожал плечами Винченцо, — но вы ошиблись: я не лекарь!
— Вы — лекарь, — вымолвил вдруг второй, младший. Винченцо вздрогнул — так странно звенел его голос, будто стеклянный. Он был очень молод — совсем мальчишка; смотрел прямо и дерзко. Винченцо не понравился этот взгляд — в своём ли уме этот парень?
— Простите, синьор, — вставил старший, Винченцо назвал его про себя «Бородой». — Мы сами не пострадали, то есть… не слишком. Но наши скрипки… Мы с братом музыканты, — спохватившись, объяснил он. — Понимаете, наши скрипки! Мы попали под лошадь, — снова повторил он. — Нам сказали, вы — мастер…
Этого ещё не хватало! Уличные музыканты. Неужели они думают, что он возьмётся чинить их жалкие деревяшки?!
— Не подумайте, у нас есть деньги, — Борода совсем согнулся. Винченцо уж начинал жалеть, что впустил их. Какие у них могут быть деньги!
— Ладно, покажите скрипки — что у вас там…
Когда гости зашли в мастерскую, Винченцо на секунду засомневался — уж не жулики ли они, не стащат ли чего? Борода такими жадными глазами смотрел на инструменты! Зато младший словно каждый день бывал в мастерской — взгляд его был ленив и равнодушен. За этим, пожалуй, глаз да глаз!
Но Борода уже разворачивал инструменты. Бог ты мой! Безусловно, это не просто корыто со струнами — это была скрипка. Только вот именно что была, раньше. Казалось, её просто топтали ногами! Ну да — ведь они попали под лошадь… Вторая скрипка была в чуть лучшем виде, но всё же, всё же…
— Прошу меня извинить, синьоры, — покачал головой мастер. — Доктор может вылечить больного при одном условии: если тот ещё жив. В других же случаях боюсь, что… Я не маг и не волшебник.
Но тут подал свой странный стеклянный голос младший:
— Синьор Винченцо, нам сказали — вы лучший. Может быть, вы попробуете сделать чудо?
Всё-таки псих. Да полно, музыканты ли они! Подобрали обломки на улице или стащили у кого, лишь бы проникнуть в мастерскую!
— А ну, извольте-ка! — и Винченцо снял со стены одну из скрипок, ту, что была совсем готова после ремонта.
Младший даже не пошевелился, зато Борода с почтительным поклоном принял инструмент и тут же устроил его на левом плече. Подтянул колки — быстро и очень точно. И Винченцо сразу понял: скрипач, и с неплохим слухом!
Борода тронул струны смычком, сперва робко, но потом всё смелее. Его фигура как будто ещё больше скрючилась, но руки двигались удивительно легко и естественно. Да он недурной скрипач! Не Бог весть какой виртуоз, конечно, но звук его чист и ясен. А мелодия проста и напевна. Он, видно, сам сочинил её. Главное — он не стремился показать своё умение, как это делают сейчас многие скрипачи и особенно певцы. Он просто наслаждался скрипкой, музыкой, — а заодно и теплом очага. «Смотри-ка, а он неплохой парень», — неожиданно для себя подумал Винченцо.
Вскоре Борода с сожалением опустил инструмент.
— Спасибо, синьор мастер! Эта скрипка очень… очень хорошая, — он пытался подобрать другое слово, но не сумел. — Раньше не приходилось играть на такой.
— Моя работа, — не сдержавшись, похвастался Винченцо. — А ну, попробуй другую!
Он перебирал скрипки — все подряд, а Борода играл. Играл с удовольствием. И Винченцо решился, наконец, доверить ему Руджери. Интересно, сможет ли уличный музыкант распознать среди знати короля?
— Вот, попробуй ещё. Не Бог весть что, конечно, — он попытался скрыть волнение за напускной небрежностью.
— Красивая, — отозвался Борода. Он принялся подстраивать скрипку и слегка ущипнул пальцем басовую струну. «Соль», — тихонько отозвался ангел внутри скрипки.
— Дай мне эту! — тут же негромко сказал мальчишка и протянул руку. Это был тихий приказ. И Борода тут же безропотно отдал ему драгоценного Руджери. Винченцо и глазом не успел моргнуть!
И тут мастер понял, почему этот юноша показался ему таким странным. Понял по тому жесту, каким он протянул руку за скрипкой. Он не видел её; он вообще ничего не видел. Мальчишка был слепым.
Тем временем он удобно устроил скрипку на левом плече и начал играть. Игра его была странной: он словно пробовал звуки на вкус. Какой из них ниже, какой — выше. Вот так — тише, а так — громче. Медленно тянется нота — и вдруг рассыпается мелкими каплями, сияющим дождём. Владеет инструментом мальчишка, конечно, потрясающе. Но что он играет, чёрт возьми?! Это что — музыка? Какие-то дикие гармонии, рваные клочки мелодии…
Дерзкий мальчишка, надо бы отобрать у него инструмент!
Но почему же не хочется — да что не хочется, просто страшно прервать его? Почему словно очаровала его эта непонятная лавина звуков? Словно новый чужеземный плод, острый и тёрпкий на вкус — он обжигает язык, но хочется пробовать его ещё и ещё…
И Винченцо с удивлением обнаружил, что этот хаос звуков становится всё более стройным, вернее — это стройность была и раньше, только он не понял сначала — другая стройность, непривычная уху. Будто картину большого мастера разодрали в клочки, а потом склеили как попало. Но в том, как склеили, вдруг тоже обнаружилась какая-то новая, дерзкая красота..
И тут среди этих чужих звуков Винченцо услышал три повторяющиеся ноты — ещё не мелодия, но зерно её. И оно прорастало всё выше, выше — и… И мелодия понеслась, как на крыльях, словно диковинная птица из далёкой страны. И Винченцо услышал тёплый ветер с моря и шелест листьев. Он закрыл глаза — и увидел следы на песке, и услышал голос… Чей?!
Что за дурацкий романтизм, он никогда в жизни не был столь сентиментален! Да что с его глазами?! За последние девятнадцать лет на них появлялись слёзы лишь от крепкого табака да от резкого ветра! Или это острая ледышка тает у него в груди?!
А птица неслась, мчалась по небу, а тёплый ветер нёс её бережно, нежно.
Винченцо и не заметил, когда вступил старший, Борода. Как он подхватил другую скрипку, и повёл свою мелодию — нежно, деликатно, только бы не спугнуть! Он нёс волшебную птицу словно в тёплых ладонях. Эх, а Винченцо поначалу недооценил его, Борода тоже удивительный, чуткий музыкант! Будто серебряная оправа для драгоценного камня…
Хотя нет, младший не похож на бриллиант — он, скорее, метеор, сияющая комета из чужой галактики. А старший… Нет, старший — здешний, земной. Он — как зимнее солнце в дымке. Не бьёт в глаза, но светит…
Слепой музыкант вдруг резко опустил скрипку. Мелодия оборвалась на полуслове. И старший растерялся — попытался что-то договорить, закончить — но тоже бросил и опустил смычок.
Винченцо молчал. Мальчишка протянул скрипку в пространство — возьмите, и мастер бережно забрал её у него.
— Сколько ж тебе лет? — спросил вдруг Винченцо.
— Осемнадцать, — ответил слепой своим стеклянным голосом, и Винченцо словно ошпарили: надо же, у меня мог бы быть такой сын!
Слишком долго длилось молчание, и старший брат шумно вздохнул и стал собирать свои обломки.
— Спасибо Вам, мастер. Мы и так оторвали Вас от работы… Нам пора.
— Стойте! — Винченцо вдруг испугался, что они вот так просто возьмут и исчезнут навсегда. — Сегодня у меня не простой день. Останьтесь — будете моими гостями.
За славным ужином — жареная рыба, помидоры с сыром да бутылка доброго вина — Винченцо узнал своих гостей поближе. И всё большей симпатией проникся к ним — особенно к старшему, Марко. Они рано остались без родителей; но Марко не отдал больного брата в приют, хотя и сам был совсем ещё ребёнком. Он выучил младшего играть на скрипке.
— Знаете, синьор мастер, Пьетро удивительно способный к этому оказался. Ловкий, как обезьянка — что ни покажешь, всё повторит в точности! К девяти годам уж играл, как взрослый. Мы большой успех тогда имели… Сейчас — не то, вырос слишком…
— И что ж, неужели на площади ты играл то, что я слышал сегодня?!
Братья засмеялись.
— Нет, за такое, пожалуй, и поколотить могут крепко…
Читать бесплатно другие книги:
