Скрипка неизвестного мастера Дашевская Нина
— Я не знаю… Но если Аня сказала — приезжай, значит, что-то есть! — Кешка вдруг совсем запутался. Получилось, что он вовсе ничего не узнал, а просто радовался, что они поедут в Уточки вместе. Хотя — поедет ли он? Согласится?..
— Кешка! Ты сегодня… Нет, у меня зачёты… Завтра свободен? Утром?
Похоже, и сам сгорает от нетерпения! Значит, поедет!
— Вообще-то школа у меня завтра, — ответил Кешка.
— Да чёрт с ней, со школой! — вдруг непедагогично заявил Михаил Соломонович. — Что за мода у вас — по субботам учиться? — и Кешка фыркнул в трубку, потому что ещё вчера у них был разговор, что они бездельничают целыми днями, что Таня совсем не учится и при этом получает приличные оценки — распускают вас там, в вашей школе…
В общем, в субботу утром Кешка с Михаилом Соломоновичем уже были в Уточках.
Когда тётя Аня открыла дверь, то так и ахнула, а Кешка подмигнул:
— Я предупреждал!
— Что такое? — не понял Михаил Соломонович.
— Ох, извините, здравствуйте, — смутилась тётя Аня. — Просто невозможно похожи…
— Ну да, конечно, — засмеялся Михаил Соломонович, — мне даже один раз пришлось паспорт показать, доказывать, что я — не он!
Тётя Аня готовилась к их приезду: с порога пахло яблоками и корицей — ох, как Кешка любил её шарлотку! А по всей комнате (и на столе, и на диване, и даже на полу) были разложены старые чёрно-белые фотографии.
— Вот, всё собираюсь альбомы сделать — и никак не соберусь… Хорошо, что вы приехали — достала всё, теперь разберу. А то, Кешка, тебя одними пирогами не заманишь…
У Кешки вдруг закралось подозрение, что никакого секрета у тёти Ани нет. Что она просто хотела, чтобы он приехал…
А Михаил Соломонович, не особенно церемонясь, тут же сел прямо на пол и взял в руки первый снимок Кешкиного дедушки. Он, казалось, даже перестал дышать… Неужели сейчас он увидит самого себя?! И тут же опустил фотографию. Нет, нет. Конечно, похож; но чтобы одно лицо…
На него смотрел с фотографии молодой человек в больших очках; из-под пиджака выглядывает ворот водолазки. Классический молодой физик. Михаил Соломонович никогда не был таким. Ещё одна фотография — и здесь не похож. И здесь. А вот на этой, пожалуй… Михаил Соломонович улыбнулся: угораздило же их отрастить одинаковые бороды и носить очки! Вот и получилось — «одно лицо». Да, из-за бороды — очень похож; но всё равно видно — другой, чужой человек. Неужели он сам вот так выглядит со стороны?
— Надо же, — пожал плечами Кешка, — на фотографиях — как будто и не очень … а так, когда говорите… И ещё рукой вот так делаете… Мне кажется, Вы на него даже больше похожи, чем эти фотографии.
— Ты, наверное, уже плохо его помнишь, Кешка — а я всё время перед глазами. Вот мы у тебя и перепутались.
— А вообще-то Кеныч прав, — вдруг сказала тётя Аня. — У Вас какое-то неуловимое сходство, не чисто внешнее… смотри-ка, Кешка — а вот и ты!
Кешка даже вздрогнул. Поначалу ему и вправду показалось, что это он сам, Кешка, в смешных шортах на лямках, стоит со скрипкой… Кешка переглянулся с Михаилом Соломоновичем — и они в один голос рассмеялись. Обоим бросилась в глаза неправильная постановка правой руки. Ух, и доставалось же Кешке — уже этому, младшему — за такой же прямой мизинец!
— А вот ещё, — и тётя Аня показывала всё новые снимки, уже цветные. Михаил Соломонович задержался взглядом — ну, вот такой будет он сам лет через десять. Хорошее лицо; стариком не назовёшь никак, но, пожалуй, как-то не по себе…
— Скажите, а кто-нибудь пропадал у вас в семье? В войну? — спросил Михаил Соломонович.
— Были, — вздохнула тётя Аня, — да не один… Большая семья была. Дяди, двоюродные братья… Да, вот, нашла наконец! — и она показала ещё одну фотографию, коричневатую, с белым кружевным обрезом. — Такая, похоже, одна осталась.
Маленький мальчик — Кешкин дедушка Иннокентий Михалыч. Лет пять ему, наверное — серьёзный, причёсанный, в наглаженной матроске стоит возле зеркала. Или нет, это не зеркало?
— А, понял, — улыбнулся Михаил Соломонович, — это такой монтаж. Как-то умудрялись на один кадр два раза снимать, вот и получилось — два одинаковых человека. У меня папа так делал. Папа. Или… Аня, что?!
— Это не монтаж, — вдруг сказала тётя Аня очень тихо. — И не зеркало.
Она перевернула карточку. Там синими расплывшимися чернилами было написано: «1939, май. Кеша — слева, Яша — справа, у дверей».
Тут же всплыла перед глазами надпись на зелёной тетради: «Яшке». Вот он, Яшка…
Михаил Соломонович снял очки, поднёс фотографию к самым глазам.
— Близнецы?
Аня кивнула.
— Как это, — пробормотал Кешка. — А где же?…
— Кеша и Яша, близнецы. Он как раз и пропал, Яшка. В блокадном Ленинграде. Они всегда вместе ходили, везде. Идти было нелегко, не было сил — а Кешка был крепче, и ему приходилось тащить Яшку за руку. Но как-то не выдержал, бросил — сам дойдёшь, не могу больше! — и пошёл вперёд. Прошёл сколько-то, оглянулся — а Яшки нет. Он думал, за ним идёт — а нет никого. Он поплёлся назад, ругал его на чём свет стоит, думал — вот же олух, теперь ищи его… Так и не нашёл. Всю жизнь себе простить не мог — что отпустил руку…
Кешка — младший, теперешний Кешка — растерянно хлопал глазами. Почему он не знал раньше? Не может этого быть. Вот так, просто отпустил руку — и потерял брата. Навсегда. Как же это?!..
«Неужели это мой отец? — думал Михаил Соломонович, разглядывая неизвестного довоенного Яшку. — Надо же — Яша у дверей… Вот и вышел, в другую жизнь. Жаль, что это уже никак не проверишь. Нет, не может быть. Скорее всего, мальчишка погиб. Слишком уж это фантастично — каким образом он мог оказаться в Ташкенте? А голову он где разбил — там, в Ленинграде? И — чтобы потом его сын, Миша, встретил через чёртову тучу лет вот этого вот Кешку и учил его играть на скрипке?»
— Это он? — спросил Кешка. — Ваш отец?
Михаил Соломонович покачал головой.
— Я не знаю…
Удивительно: вот перед ним снимок. И он не может узнать! Не может сказать точно! Вроде бы, похож чем-то; но ещё больше похож вот на этого Кешку, современного. Уверен ли? А может, ему просто ужасно хочется, чтобы нашлась, наконец, семья, и эта семья оказалась — вот такой славный Кешка, и такая чудесная Аня, и сразу — двоюродные сёстры, братья, племянники… Не слишком ли он этого хочет?
Пили чай с шарлоткой. И Михаил Соломонович рассказывал Ане то же, что и Кешке. Добавил, что его отец, Сол — а может, Яша? — очень любил музыку, мечтал научиться на скрипке, но не сложилось, зато стал учить сына, его, Мишу… Вспомнил про двор-колодец и много тёмной воды. Ленинград? Да, вполне может быть. Только как проверишь?
— Наверное, никак, — сказала Аня. — Да это не так уж важно. Будем считать Вас двоюродным братом. Если Вы не против, конечно!
Михаил Соломонович улыбнулся:
— Ещё бы против!
Уезжал он со смешанным чувством. Ужасно симпатичные люди — Кешка, и Аня, и, наверное, Кешкина мама… Только хорошо ли это — вот так влезать в чужую семью? «Здравствуйте, мы ваши родственники». Если бы точно знать, а то — так…
Зато Кешка, казалось, уже ни в чём не сомневался. И вовсю строил планы, как бы раскопать всю эту историю. Ехать в Питер? В Ташкент? А что дальше?
XIV. У Альберта
Они шли с Михаилом Соломоновичем по весенним лужам. Кругом — деревья в зелёном дыму. Подойдёшь поближе — крохотные клейкие листочки, а издалека — зелёный туман. Кешка уже нахлюпал воды, и думал о том, как неловко ему будет снимать ботинки с мокрыми носками.
Альберт их встретил, как дорогих гостей. Сразу же попросил Кешку поиграть — скрипка была с собой. Но Кешка сказал — потом; сначала — читать рукопись!
Михаил Соломонович с Альбертом пошли в гостиную, а Кешку оставили в кабинете, читать. Альберт угощал Михаила Соломоновича особенным, настоящим китайским чаем. Они пили его из тонкостенных английских чашечек; Альберт говорил, не умолкая. Он был большим любителем светских бесед. Правда, Михаил Соломонович слушал его рассеяно. Он больше думал о Кешке. Неужели он его далёкий родственник? Хотя — по сути, какая разница! Скажем, Петька — вроде бы, совсем чужой, а вышло — родной человечек. А теперь вот и Кешка. Такого не выкинешь из жизни — такой навсегда. Правда, каждый ученик оставляет след в душе, особенно талантливый. И Саня тоже Волков… Да и не только Волков — каждый, каждый ученик! Но всё-таки Кешка — другое дело, совсем особенное. Вот он, сидит за стенкой, читает… Тоже — читает рукопись своего деда, которая нашлась совершенно случайно… Что, интересно, он скажет? И надо же — такая рукопись! Удивительная. И всё-таки что же так беспокоит его самого в этой повести; что же это за камешек в ботинке?
А Кешка-младший тем временем забрался в пухлое кожаное кресло — и будто провалился, исчез. Ничего не слышал и не видел — на всём белом свете осталась одна зелёная тетрадь. Кешка заглотил рукопись, как любит говорить папа, не жуя. И тут же пожалел, что тетрадка так быстро закончилась. Он перевернул последнюю страницу — и тут же открыл рукопись заново, сначала. И пошёл читать по второму кругу — уже не спеша, со вкусом. Он не слышал ни разговоров за стенкой, ни звуков концерта Вивальди — Альберт был любителем музыки, он слушал её на старых виниловых пластинках. Не слышал ни яростно орущей автомобильной сигнализации с улицы, ни телефонного звонка, ни того, как потом Михаил Соломонович громко, взволнованно говорил по телефону.
Наконец, никому не известный мастер Винченцо закончил два своих лучших инструмента; и органист церкви святого Фомы Джироламо распорядился ими так, как сумел. Тетрадка закончилась — на последней странице обложки были напечатаны непонятные итальянские слова. Кешка с некоторым сожалением выбрался из кресла и, жмурясь от яркого света, вошёл в гостиную.
— Ну что, юноша, понравилось? — спросил Альберт.
Кешка кивнул. А потом посмотрел на Михаила Соломоновича и спросил:
— Это Джироламо, да? Это он подделал клеймо на скрипке? Зачем?!
— Чтобы продать подороже, — кивнул Михаил Соломонович. — Это было в те времена обычным делом — видишь, в молодости и сам Винченцо подписал инструмент чужим именем. Да, выходит — Джироламо подделал подпись. Но не спеши судить строго этого парня — у него семья была огромная, её же кормить надо! И потом, видишь, он сначала оставил Кастора себе — а бродягам отдал свою старую скрипку. И, видно, совесть его всё же мучила — деньги им платил какие-то…
— Всё равно, — упрямо сжал губы Кешка.
— Какой ты, Кешка, однако!
— А Вы как думаете, моя скрипка… Это про неё, да? Моя скрипка — это Поллукс?!
— Знаешь, Кешка… Очень похоже, что да. Только я не думаю, чтобы твой дедушка описал подлинную историю твоей скрипки. Скорее, наоборот. У него был инструмент — старый, замечательный инструмент. И он придумал про него вот такую сказку.
— Придумал? — разочарованно протянул Кешка.
— Ну а ты сам как думаешь? Откуда он мог всё это узнать? И потом — я не могу припомнить скрипичного мастера по имени Винченцо. Скрипка твоя — неизвестного мастера; если бы Иннокентий Михалыч вдруг узнал что-нибудь подлинное о ней — неужели он не оставил бы никаких документов? Он бы оставил тебя, владельца скрипки, в неведении? Он ведь даже не мог знать, что рукопись попадёт к тебе в руки!
— А что — ваша скрипка подходит под описание? — заинтересовался Альберт.
— Она даже не просто похожа — это абсолютно она и есть! — стал доказывать Кешка. — Она, во-первых, маленькая, во вторых — даже не знаю… И звук у неё и правда как зимнее солнце! Михаил Соломонович, да? Правда?
— Правда, — Михаил Соломонович кивнул.
— А Кастор? Где тогда может быть Кастор? — спросил Альберт.
Михаил Соломонович пожал плечами.
— Не знаю. И никто не знает. Может быть, автор просто выдумал его, из головы — а может, и нет. Может, была какая-то похожая скрипка…
— А мастер Руджери существовал? — продолжал допытываться Альберт. — Или его тоже Иннокентий сочинил?
— Нет, не сочинил, — улыбнулся Михаил Соломонович. — Это знаменитый мастер, очень хороший… У меня была его скрипка. Сейчас она у моего ученика… Кстати, Кешка, знаешь, кто звонил?
Кешка помотал головой.
— Петя! Представляешь, как раз позвонил Петя! Тот самый ученик, который на Руджери играет, — объяснил он Альберту. — Вторую премию взял на конкурсе в Брюсселе. Это очень престижный конкурс! Представляешь, наш мальчик — в Брюсселе! Просто с ума можно сойти. Чёртов мальчишка, столько нервов мне испортил — умеет всё-таки играть!
— А чего не первую? — Кешке вдруг обидно стало за этого Петьку. Слабо ему было первую премию взять, чего вторую-то?
— Ну, на тебя, брат, не угодишь! Между прочим — и у Ойстраха была вторая премия…
— Ну-ну, у Ойстраха…
— Да что ты, Кешка! Ничего не понимаешь, честное слово! — Михаил Соломонович даже обиделся. — Между прочим, финал играл с оркестром, ему предлагали скрипку Страдивари!
— Настоящего Страдивари? Вот это да! — восхитился Альберт.
— Да, и он, представляете, отказался — дурак, конечно. Всегда он что-нибудь выкинет этакое. Играл на своей. Между прочим, у него как раз Руджери и есть! Ох, Руджери же…
Вот он! Вот он, этот камешек в ботинке! Нет, это уже совсем ни в какие ворота… Иннокентий Михалыч никогда знать ничего не знал о его Руджери! И вся его история — выдуманная, неправда, неправда! У Петьки — Руджери. Самый настоящий. Не может быть, чтобы какой-то Джироламо подделал клеймо. Экспертиза подтвердила — есть все документы. Нет, глупости! Придёт же в голову такое…
— А вы тоже подумали, Михаил Соломонович, да? — прошептал Кешка. — Ведь не может быть!
Выходит — может. Михаил Соломонович осторожно сел на диван. Дело было даже не в том, что Руджери — подделка. Просто — как это вообще может быть?!!
— Друзья, вы бы всё-таки и меня посвятили тоже, — несколько обиженно попросил Альберт.
— Видите ли, Альберт, у меня была замечательная скрипка, досталась от профессора. Я её подарил ученику, Пете — как раз звонил который. Понимаете?! Никогда в жизни мы не встречались с вашим товарищем, он никогда эту скрипку в глаза не видел! Однако мой Руджери и вот эта скрипка вашего друга будто и вправду из одного дерева сделаны. Помнишь, Кеша, я же тебе сразу это сказал! Просто мистика какая-то…
…А Кешка уже доставал свою скрипку, «Поллукса». Ему вдруг остро захотелось поиграть — прямо сейчас, именно здесь! Только обязательно старую музыку, настоящую. Кешка натёр смычок канифолью и заиграл Мелодию Глюка.
Потом, в прихожей Кешка долго не мог натянуть сырые ботинки. А потом вдруг перевернул левый — и оттуда выкатился камешек. Самый обыкновенный, остроугольный, серенький. И Михаил Соломонович засмеялся. Какая разница — настоящий Руджери или нет, если у скрипки такая история! Всё равно — сейчас у Петьки чудесный инструмент. Кастор Великолепный.
Домой шли довольно поздно, уже зажглись первые звёзды. Прямо над крышей — неразлучная парочка, созвездие Близнецов: Кастор и Поллукс.
— Знаешь, Кешка, — сказал вдруг Михаил Соломонович, — надо бы тебе концерт Баха выучить ре-минорный, двойной. Который для двух скрипок. Вторую партию. До лета справишься?
Кешка кивнул. Баха так Баха.
— А первую партию кто?
— Так Петька же! Понимаешь?! Петя приедет!
И Кешка, наконец, понял. Они сыграют двойной концерт Баха, вместе. Кешка на своей скрипке, и Петька — на Руджери. И Кастор и Поллукс, наконец, встретятся.
XV. Колок
Дома их ждали Таня с Тигром. Кешка начал было рассказывать про зелёную тетрадь; но Тигр слушал как-то рассеяно.
— Ну, чего там у тебя? — не выдержал Кешка. Видно же — что-то есть!
— Да так, ничего, — ответил Тигр с деланной небрежностью. — Ерунда; потом скажу.
— Давай уже — чего там потом! У тебя же прямо из ушей лезет!
— В общем, пока вы тут по гостям бегали, мы с Таней нарыли кое-что.
Тигр увлёкся этой историей не меньше Кешки. Вот уже три дня, как он искал в городе людей из Петербурга или Ташкента. Даже в интернете какой-то устроил опрос среди знакомых; и действительно, нашёл уже четырёх питерцев. Правда, это особенно ничего не дало: их пожилых родственников — таких, чтобы жили в Петербурге в то время — найти не удалось. Кешка не особенно верил в эту затею: искать иголку в стоге сена и то проще! Даже если найдут кого — что это даст? Но Тигра поддерживал — он же для него, Кешки, старается!
— Чего нашёл? Ну, говори уже!
Тигр разгладил перед собой газету.
— Вот: «Педагогический коллектив от всей души поздравляет Агнессу Филипповну с юбилеем!»
На фотографии — пожилая дама с мужской стрижкой и суровыми глазами. В университете преподаёт. Небось, двойки направо и налево раскидывает. Этакий крокодил.
— Ну и что? — удивился Кешка.
— Да ты дальше читай!
И Кешка, наконец, увидел:
«Агнессе Филипповне выпала тяжёлая судьба. Детство её прошло в блокадном Ленинграде…»
— Ну? — победно посмотрел на него Тигр.
— Ну да, — пожал плечами Кешка. Тигр даже обиделся.
— Ну-ка, дай посмотреть, — взял газету Михаил Соломонович. — Отлично; но как, ты думаешь, это нам может помочь?
— А мы к ней придём и спросим: не знали ли Вы случайно мальчиков Кешу и Яшу? — саркастически сказал Кешка. Он почему-то разозлился на Тигра. Для него это просто игра. А им теперь что, тащиться к этой ужасной Агнессе?
— Она скажет «нет». И что дальше?
— А то! — не смутился Тигр. — Мы спросим, какие у неё есть знакомые с тех времён. Потом — какие у них знакомые… Я слышал, что всё население Земли знакомо друг с другом через шесть рукопожатий! То есть можно выстроить цепочку из шести друзей — и она соединит меня, скажем, с каким-нибудь вождём племени туарегов …
— Интересная теория, — удивился Михаил Соломонович.
— Так вот, — продолжал Тигр, — если они жили в одном городе — цепочка из трёх, максимум, четырёх человек приведёт нас куда нужно!
— Хорошо, — заметил Кешка, — скажем, у этой Агнессы есть знакомые: Иванов, Петров и… Тумбочкин, — Таня фыркнула. — Как ты теперь узнаешь, от кого из них тянется правильная цепочка?
— Никак, — вздохнул Тигр. — Придётся всех проверять.
— Да-а, — протянул Кешка. — Вероятность невелика…
— Да что ты со своей вероятностью! — вдруг вскипела Таня. — Между прочим, Тигр весь вечер тут сидит, телефон нашёл Агнессы этой, договорился, а ты!
— Как договорился?! — в один голос вскричали Кешка с Михаилом Соломоновичем.
— Так, — смутился Тигр. — Я ей сказал, что мы какой-то там отряд… Историю изучаем. Пишем летопись военных лет…
— Ну ты даёшь! — покачал головой Михаил Соломонович. Кешка — так просто потерял дар речи. Вот так Тигр!
— В общем, завтра идём, — объявила Таня.
* * *
Кешка и с самого начала не ожидал ничего хорошего от этого похода. Но как только открылась дверь — ему захотелось оказаться где-то совсем в другом месте. Скажем, на северном полюсе. Потому что перед ними стоял Шуруп.
— Здравствуйте, — приветливо сказал Михаил Соломонович и протянул ему руку. — Мы к Агнессе Филипповне.
— Пойдёмте лучше отсюда, — Кешка малодушно дёрнул его за рукав. Даже Таня — и та попятилась назад.
— Давно не виделись, — ухмыльнулся Шуруп. — Это к тебе! — бесцеремонно заорал он вглубь квартиры, и пошлёпал в комнату, не оборачиваясь.
«Как же его зовут?» — мучительно вспоминал Кешка. «Не скажешь же — Шуруп!»
— Это наш математик. Которого из-за нас уволили, — прошептала Таня недоумевающему папе.
Тут появилась и Агнесса. Высокая, прямая как швабра. Да ещё и с усами. На ней были брюки и растянутый свитер. В высшей степени приятная особа. «Ну и семейка», — подумал Кешка.
— Проходите на кухню, а то везде бардак, — сказала она густым басом. — Да не вздумайте разуваться, у нас не стерильно!
Пришлось пробираться на кухню между какими-то коробками, хотя больше всего Кешке хотелось просто сбежать. Кухня оказалась странная. То есть обычная, но все стены исписаны какими-то формулами, вычислениями. Филиал дурдома.
— Ну и народу, — проворчала Агнесса и бухнула на стол четыре чашки. Кешка подивился их разнообразию: ему досталась с Гарри Поттером, Михаилу Соломоновичу — кружка с каким-то городом, Тигру — вообще с лягушкой вместо ручки; а вот Тане — неописуемая красота из тонкого фарфора; Кешкина мама такую бы продержала всю жизнь в серванте, не то что давать сразу незнакомым гостям!
— Студенты дарят, — усмехнулась Агнесса. — У каждого своё чувство прекрасного…
— Интересно, — улыбнулся Михаил Соломонович, — надо будет моим идею подать, а то в доме вечно чашек не хватает… Я тоже преподаю, — объяснил он.
— Где, если не секрет?
— В музучилище, класс скрипки, — объяснил Михаил Соломонович.
— Что ж, коллега, очень приятно, — голос суровой Агнессы потеплел; видно, к музыкантам она относилась с уважением. — Илюша! — крикнула она в комнату. — Конфеты принеси, у меня гости!
Это Шуруп-то — Илюша?! Кешка вспомнил: точно, Илья Сергеевич. Неужели это чудовище можно звать Илюшей?
— А мои ребята, признаться, знакомы с Вашим сыном, — решился сообщить Михаил Соломонович.
— Внуком, — поправила Агнесса. — Учились, что ли, у него? То-то смотрю, такие пришибленные сидят!
— Вот именно эта троица, если хочешь знать, на меня и настучала, — заложил их «Илюша», нимало не смущаясь. — Марков-Каспарян-Соловьёва, — и знакомым жестом ковырнул в каждого пальцем.
— Ах, вот оно что! — сверкнула глазами бабуля, и теперь все трое были готовы провалиться под землю. Да и Михаил Соломонович, похоже, с ними за компанию. Суровая Агнесса выдержала паузу, смерила каждого взглядом и вдруг изрекла:
— Ну и молодцы. Скажешь, нет? Тебя к детям на пушечный выстрел нельзя подпускать!
«Илюша» хлопнул дверью и ушёл, обиженный.
— Ужасный характер, весь в меня, — даже с некоторой гордостью заявила Агнесса. — Но ужасно талантливый мальчик, ужасно! — И добавила в его сторону: — Не стой под дверями, Илья. Иди к нам, никто тебя не съест!
Чай вскипел. Агнесса, уже не казавшаяся такой ведьмой, заварила удивительно ароматный чай. Шуруп, как ни странно, действительно зашёл и сел в угол, отвернувшись к окну. На подоконнике валялись изгрызанные карандаши. Он тут же схватил из них и, как ни в чём ни бывало, продолжил художественную роспись обоев. Значит, формулы на стенах — его работа!
— Давайте ближе к делу. Рассказывайте, что у вас за отряд!
— Нас, в первую очередь, интересует блокадный Петербург, — взял себя в руки Тигр.
— Ленинград, — поправила его Агнесса. — Это, други мои, не совсем по адресу. Меня, слава богу, довольно быстро эвакуировали. Чудом. Мне семь лет было. А вот что дальше…
— Видите ли, — мягко перебил её Михаил Соломонович, — нас как раз интересует Ленинград. Даже довоенный. Тигран немного нафантазировал — на самом деле мы никакой не отряд.
— Не отряд? А что тогда? — удивилась Агнесса.
Неожиданно Шуруп повернулся и протянул Кешке салфетку.
— Попробуй, реши, — вдруг предложил он. На салфетке было накарябано какое-то уравнение. Кешка растеряно рассматривал её; а Михаил Соломонович продолжал:
— Мы ищём человека. Вернее, двух. Мальчишек, примерно Ваших ровесников. До войны они жили на Морской. Вы не знали никого с Морской?
— Морская — улица немаленькая, — ответила Агнесса и наморщила лоб.
— Я сейчас фотографию покажу. Вдруг?… Братья-близнецы, Кеша и Яша, — и Михаил Соломонович открыл сумку.
— Не надо фотографий, — вдруг остановила его Агнесса.
Она достала папиросу и не спеша затянулась.
Все молчали. Только Шуруп грыз свой карандаш. Агнесса выпустила клуб дыма (как дракон!) и показала папиросой на Кешку.
— Ну и повезло же Вам, что ко мне пришли. Вот она, фотография, сидит. Кешкин или Яшкин?
— Кешкин, — ответил Кешка, абсолютно не соображая, что происходит.
Она убрала ему чёлку лба и стала рассматривать, как какой-то неодушевлённый предмет.
— Надо же, — сказала она, наконец. — Через столько лет — как живой. Одноклассники мои, Кеха и Яха. В первый класс пошли вместе. Значит, выжили… Хорошие пацаны.
— Невероятно, — прошептал поражённый Михаил Соломонович. — Просто удивительно!
И он в очередной раз рассказал всю историю: про своего отца, появившегося в Ташкенте ниоткуда, и про то, как один брат потерял другого брата, про то, как он сам случайно познакомился с Кешкой, и что он, Кешка — и другие люди тоже — утверждает, что он, Михаил Соломонович, чрезвычайно похож на Иннокентия Михайловича…
— С ума можно сойти, — развела руками Агнесса. — Мексиканский сериал.
— Расскажите про них, — попросил Михаил Соломонович. — Что вспомните.
— Почти ничего и не помню, — сказала Агнесса. — Хотя они заметные мальчишки были. Во-первых, близнецы. Во-вторых — самые маленькие в классе, по-моему, шестилетки. Пели хорошо. Прямо на уроках мычали без конца — им за это влетало! Бегали к моей подружке Таське. У неё папа был — скрипичный мастер… Яшка всем говорил, что на скрипке будет играть, а Кешка — на трубе.
— Точно на трубе? — удивился Кешка-внук. — Он, вообще-то, на скрипке играл!
— Точно, — уверенно кивнула Агнесса. — Мы их так и различали: Кешка всё время трубил: пурум-пум-пум! А Яшка — нет, скрипка лучше! У него даже вместо пуговицы на пальто такая штучка была от скрипки, не помню, как называется. Таськин отец подарил.
— Колок, — сказал Михаил Соломоныч каким-то чужим голосом.
— Да, точно — колок!
— А, это чтобы настраивать, — поддакнул Кешка. — У него как раз дырочка для струны, можно пришить, как пуговицу. Да, Михаил Соломоныч?
— Яковлевич, — вдруг ответил он и снял очки. — Выходит, правильно — Яковлевич. Надо же, фамилия настоящая оказалась, удивительно… Отец так всю жизнь и носил его вместо пуговицы на домашней куртке, этот колок. Мама говорила — пришей нормальную пуговицу, что это за ребячество! А он отвечал: ребячество я пропустил. От него только один колок и остался…
Что-то ещё говорила Агнесса, что-то Михаил Соломонович, но Кешка уже не слушал. Он думал почему-то совсем не о том, что всё сошлось, и неизвестный Соломон оказался пропавшим Яшкой. Честно говоря, он давно уже в этом не сомневался. Он думал о математике, точнее — о теории вероятности. Как же так? Ведь вероятность того, что эта тётка была знакома с братьями — почти нулевая! Так же, как и то, что они с Михаилом Соломоновичем — кто он ему? двоюродный дядя? — вообще встретились. Мало того — встретились, так ещё и узнали, раскрутили всю эту историю! И что Тигру попалась на глаза именно эта газета с Агнессой… Нет, какая уж тут вероятность — одна миллионная? Миллиардная? А с другой стороны, есть эта самая тигрова теория шести рукопожатий. Если взять всех Кешкиных знакомых, а потом всех их знакомых, то от него, Кешки, можно протянуть ниточку к Альберту, скажем, Эйнштейну всего за шесть ходов? Стоп. А ведь это работает! Дедушка — физик; наверняка учился или был знаком с кем-то из великих физиков, а те — встречались с Эйнштейном, почему нет? Вот тебе и математика!
Неожиданно Шуруп подошёл и тронул его за плечо.
— Решил?
— Чего — решил? — не понял Кешка и вспомнил про задачу на салфетке. — А, это… Двадцать восемь получается. Правильно?
Шуруп внимательно посмотрел на него и вдруг сказал:
— Значит, так. Захочешь математикой заниматься, всерьёз — приходи. Адрес знаешь.
— Э, нет! — запротестовал Михаил Соломонович, — это мой ученик! Не отдам!
— Чему это Вы его учите? — удивился Шуруп.
— На скрипке играть!
— Какая, к чёрту, скрипка! Эту задачу у меня третьекурсники не все решают!
Потом, уже на улице, Тигр с Таней то и дело подкалывали Кешку, какой он гений. И как теперь Шуруп будет подстерегать его в тёмных подворотнях, хватать за воротник и тащить заниматься математикой. А Кешка будет отбиваться руками и ногами…
А он вдруг подумал, что не будет отбиваться. Шуруп, конечно, законченный псих. Но ведь что у него на обоях написано! Действительно, фанат. Кешка таких никогда ещё не видел. А что, может, правда сходить к нему пару раз?
…Михаил Соломонович как будто и не слышал ребят. Он думал о городе, который так мало знал. И представлял почему-то не знаменитую Адмиралтейскую иглу, или Медного Всадника, или Дворцовую площадь… Нет, у него перед глазами была табличка: «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». А вокруг был город. Чёрно-белый, как на старых фотографиях. Не Петербург, а Ленинград.
Михаилу Соломоновичу показалось, что он прямо сейчас идёт по этому чёрно-белому городу. Кругом — снег. Разрушенные стены с пустыми дырами окон. И чёрные фигурки замотанных в какие-то платки людей.
По улице идёт старик. По той самой стороне, которая наиболее опасна. Ему всё равно. Ему всего-то тридцать лет с хвостиком; стариком он стал вчера вечером. Сколько сил ушло, сколько он бегал, договаривался, узнавал, упрашивал! И, наконец, добился — сегодня Сола должы были забрать из города. Доставить его мальчика на большую землю.
Сол болен, сильно болен, но там, на большой земле, они справятся — там есть врачи, лекарства, и главное — еда. Много еды. И всё это уже не нужно Солу. Не нужно со вчерашнего вечера. Ему вообще больше ничего не нужно. А значит, ничего не нужно и ему самому. Сола больше нет.
Как это нет? Да вот же он, лежит на краю дороги! В таком же клетчатом пальтишке…
— Сол, сынок! Вставай, что с тобой?
Незнакомый мальчик взглянул на него мутными глазами. Он упал, ударился головой — у него кровь, но он живой, живой! Может быть, они ещё успеют! И старик, который сегодня утром не мог поднять ведро с водой, подхватывает мальчика на руки — хотя он, признаться, не сильно тяжелее этого ведра…
И старик забудет о том, что похоронил сына. Это был дурной сон. Этого не было. Теперь он знает, что спас именно его, своего мальчика. Отдал его в чьи-то добрые руки, его отвезут в госпиталь, и он поправится!
Конечно, так и есть. Он спас его.
Михаил Соломонович тряхнул головой и с удивлением увидел ребят, цветущие каштаны…
— Кешка, — сказал он. — Я отдам тебе этот колок.
— Он у Вас?! Сохранился!?
— Да. В коробке со старыми фотографиями.
— Спасибо, — чуть слышно сказал Кешка. — Я его тоже пришью. Всегда буду носить.
Самолётик (глава необязательная и последняя)
Читать бесплатно другие книги:
