Старик путешествует Лимонов Эдуард

Пристрастие к еврейкам

Всё проистекает, имеет свой источник откуда-то.

Моё влечение к молодым женщинам-еврейкам — тоже.

У меня в детстве были приятели, два брата: Мишка и Лёнька Тернеры. Старший, Мишка, был похож на отца — молодого инженера Додика. Младший, Лёнька, — на маму Бэбу.

Моя мать, вероятно, была юдофилом. Моя мать дружила с еврейками, гордилась тем, что её принимают в еврейских компаниях. Мать моя была неглупая женщина и, видимо, понимала, что евреи повыше будут, образованнее русских.

А я был влюблён (ну сколько мне было? Лет девять, ну не старше одиннадцати точно), причём, как я помню, плотской любовью, просто-таки пылал к этой молодой еврейке, матери моих дружков Мишки и Лёньки, — к Бэбе.

Оттого что они жили на первом этаже, окна у них были постоянно зашторены. И это обстоятельство придавало их комнате таинственный вид.

Когда я смотрю сверху во время акта на живот Фифи, я временами представляю, что занимаюсь любовью с Бэбой.

Так вот, пацаны, всегда можно найти начало своим страстям, если хорошо напрячься.

Нагорный Карабах / Армения / 2018 год

Долго ехали по Армении, встречая на пути стада овец, направляющиеся в горы на летние пастбища. Казалось, все овцы Армении решили в один день переселиться на пастбища.

Впереди одного из стад чинно шли три козла. У одного были острые прямые рога, у второго — завитые, как букли, третий был кудряв до невозможности.

Пастухи на лошадях что-то вскрикивали.

Наш водитель за рулём пел оперные арии. Зовут его Камо, и он поёт оперу уже лет двадцать.

Арцах / Меморандум

Что такое Арцах? Это месиво гор и зелени. Туда, как серьёзно гордятся карабахцы, приводил отдыхать свои орды железный хромец — Тамерлан. Ибо велики и обильны зерном долины Карабаха.

Горы его высоки, храбры его горные армяне, 150 тысяч человек всего, сумевшие отвоевать у Азербайджана с населением в семь миллионов эти хребты Арцах, эти буйно-зелёные горы и скалы.

Утверждают, что приезжали к ним гости из далёкого Израиля, и ахали, и восторгались: страна, мол, ваша, дух от неё захватывает, только моря вам и не хватает.

Древние христианские монастыри — и горы, на вершинах которых наколоты тучи и лежат порой несколько суток, застряв, облака. Горы до 3.000-3.400 метров высотой. К югу Карабаха высота снижается, около границы с Ираном — до 1.000 метров.

Иран сопутствует армянам все исторические тысячелетия их жизни. Они соперничают, кто древнее: армяне или произошедшие от названия их языка (фарси) персы. Обе нации достаточно древние, и персы то были недругами армян, а временами, как сейчас, вот и друзьями. Россия далеко на севере осталась, а из Ирана фуры с жёлтыми номерами везут в Карабах всё жизненно необходимое: и стиральные порошки, и нижнее бельё.

Карабах / Агдам / 2019 год

Там шли какие-то учения, потому на дороге стояли солдаты с красными флажками и потому нам сказали «Езжайте через город!» — и так странно посмотрели на нас.

— Агдам? — спросил я у водителя нашей «Лады». Хоть водитель и был без формы, но две «Лады» нам выделила для поездки армия.

— Агдам, — подтвердил водитель.

— Только снимать ничего не надо, — счёл нужным сказать водитель, потому что рядом с ним на переднем сиденье помещался наш оператор Влад, а на коленях у него — телекамера.

— Лучше не снимать, — уже помягче заметил водитель.

Появились первые дома, и выглядели они как памятники на кладбище — или вот ещё одно сравнение из области стоматологии: как нижние зубы в нижней челюсти, когда сам череп, весь верх снесло взрывом.

Потом уже одни только эти из области стоматологии огрызки зданий торчали из почвы, и дёснами им служили сухие камни и жгутами свившиеся травы…

— Надо же. Всю страну портвейном снабжал. Весь СССР.

— Так проходит слава мира. — (Это я, обычно великие мысли посещают меня в таких местах, начинаю чуть не по-латыни): — Sic transit gloria mundi.

— А чего они. — Водитель не был похож на армянина, возможно, он был русский, и говорил он без акцента.

Сейчас начнёт оправдываться, что армяне имеют историческое право на эти земли, «здесь всегда жили армяне», что-нибудь в этом духе.

— Земля и города на ней принадлежат тем, кто их захватил. Тем, кто их захватил, следовательно, они были нужнее, чем тем, кто их оставил. — (Я — кто ещё способен на откровенное воспевание силы.)

В этот момент я сообразил, что водитель ничего такого не говорил, что могло бы вызвать эту мою фразу. Я просто подумал, что он это сказал.

— Вы читаете мои мысли, — заметил водитель.

— Читаю. А что сложного? Всегда умел читать мысли. Это доставляло неудобство моим учителям в школе.

— Некоторым сложно читать научиться, а вы — мысли.

— Мысли — это для второго класса, — сказал я.

— Вы как Гарри Поттер. Или вы здесь были.

— А чего здесь бывать? Портвейн «Агдам» пил. Говорят, здесь 56 тысяч население было?

— Гражданские все ушли ещё до начала военных действий.

Время, и солнце, и дожди, и пыль. Окрасили руины в цвет кровяной колбасы, где светлее, где темнее, и слили в единые монолиты. Если надо, они могли бы служить и Древним Римом, чего нет.

Никакой священности, жара, мухи, пауки, насекомые. корешки зубов зданий.

От внутренностей «Лады» несёт бензином. Возможно, пробит шланг. Может, не пробит шланг.

— Выпить бы портвейна «Агдам».

— Сейчас в продаже другие бормотухи.

В этот момент мы уже выкатились с территории, которая была городом. Ну, была и сплыла. Быстро выкатились. Во второй машине — я оглянулся — второй оператор Сашка вовсю использовал свою телекамеру.

— Ему никто не сказал, что лучше не снимал бы, — улыбнулся водитель.

— Ничего, мы сотрём, — сообщил Влад.

Я лично не поверил.

Непризнанная республика Арцах / Дадиванк / 2019 год

А кем она должна быть признана? Другими народами? Только своим и должна быть признана. Да здравствуют права человека, тех людей, которые возделывают эту землю, облагораживают её, сеют в неё и следят за тем, чтобы она принесла свои плоды.

Заехали в монастырь Дадиванк. Я здесь был в предыдущий раз. Гигантские, сросшиеся воедино храмы постепенно возвращаются к жизни. Пришли туда, где фреска со святым Стефаном, которого побивают каменьями. Савла я на фреске не обнаружил, следовательно, в прошлый раз ошибся. Статный настоятель меня помнит. Пригласил в только что оживлённую трапезную (ну, в старинные камни втиснули деревянную оболочку). Усадил за стол всех, стал угощать постным завтраком. Лепёшки с зеленью, груши, яблоки, орехи, кофе. Настоятеля зовут… начинается с Тер и дальше что-то. Ребята пустили над монастырём коптер. Настоятель проявил к коптеру живейший интерес.

У меня есть цветная фотография монастыря. На обороте отпечатано «Монастырь Дадиванк (Хутаванк) V–XIII века. Основан на месте захоронения одного из учеников апостола Фаддея. Известен своими редкими по красоте фресками XIII века. Арцах (Нагорно-Карабахская Республика)».

Карабах / Он же Арцах / 2018 и 2019 годы

В карабахских школах обязательно есть кабинет русской литературы. Что меня поразило, что в окружении стайки прочих русских писателей, обязательно в центре, висит большой портрет Лермонтова. Он ведь писал о Кавказе, наверное поэтому.

А ещё потому, что чувственные души карабахских армян близки мистической душе Лермонтова.

Я пришёл к выводу, что они правильно понимают табель о рангах русской литературы. А сами русские — неправильно понимают. Сравните поэму Лермонтова «Мцыри» с «поэмой» же Александра Пушкина «Евгений Онегин». Евгений Онегин — глупая либеральная безделка о бездельнике (сегодня его характеризовали бы как хипстера из богатой семьи), который, надев модную шляпу («широкий боливар»), едет тусоваться на бульвар, «пока пленительный брегет не пропоёт ему обед», сравните с проникновенной поэмой «Мцыри». Или с «Демоном» — совсем другие категории, великие и глубокие. Недаром на образности «Демона» построены и жизнь, и творчество другого великого человека русского искусства — Михаила Врубеля.

Так вот Лермонтов. Я считаю его глубже Пушкина. Тот холодный и поверхностный, Лермонтов — чувственный, значительный, указующий на глубины страстей и мыслей, куда Пушкин и заглядывать не отваживался.

Арцах / 2018 год

Проходим мимо всякого железа. Спинки железной кровати, железные ржавые листы с крыши. Сразу на второй этаж, пройдя мимо железа, что делает дом похожим на старческое жилище, сразу на второй этаж — да и жилой ли первый этаж? Подымаемся на террасу. С одной стороны у террасы двери в жилые комнаты, ещё одна стена — глухая, а две стены занавешены от солнца клеёнками. У глухой стены сидит старуха, вся в чёрном, мать мужчины. Солнце аж шкварчит, на нём можно яичницу жарить. Посреди кухни стол, где мука и жена троюродного брата Альберта, женщина, похожая на маму этого ещё молодого мужика, тотчас лепит знаменитые — как их назвать? — типа гварцители, хачапури — как их? — с зеленью. С зеленью делают только в Карабахе. На газовой плите днищем кверху лежит большая сковорода, на ней, накалённой, и пекут эти, с зеленью. Гварцители? Хачапури? А, «чобурек» это называется, только это не чебурек. Скорее, зелень внутри блина.

Я попросил Альберта привезти нас в настоящую деревню. Это настоящая армянская деревня.

Зной, у входа в деревню на террасе под навесом сидят старые мужчины, чёрные кожей, как сицилийцы, и играют — возможно, в домино. Ещё только утро, носы торчат из-под сицилийских кепочек. Кстати, на старушке в нашей кухне надеты чёрные нитяные чулки — может быть, в чёрных нитяных ей менее жарко? И тапочки у старушки чёрные, и, как сейчас говорят, «top» — чёрный. И она всё время улыбается. Её сын — ещё молодой мужчина, и два мальчика — внуки, смелые, бегают по кухне.

— Мой отец был здесь директором школы. Все его помнят, потому и ко мне все хорошо относятся, — говорит мне Альберт. — Потом пойдём в школу — я его тебе покажу. Видишь, как живут, небогато, но всё есть. Вон слива, очень много слив рожает, вон виноград к стене привязан. Здесь у всех так…

— А ослик чей?

— И ослик наш, брата моего. Наш осёл.

Обратно выходим, старики ушли от жары. Ни домино, ни стариков.

— На склоне горы строились, не очень удобно, но всё есть. Курицу вон отварили, сейчас вино достанут из погреба.

Небогато живут, но если гости пришли — лучшее подадут. Ты думаешь, они каждый день так едят, чтоб и сыр, и вино, и курица? Нет, это потому что гости приехали. — поясняет Альберт.

— Слушай, — говорю я Альберту. — Земля принадлежит тому, кто её отвоевал и её возделывал в поте лица своего. Право на землю имеет тот, кто готов заплатить за неё своей жизнью. Тому, тем она нужнее, чем тем, кто струсил и убежал.

Может быть, я говорю Альберту эти слова, чтобы он не сомневался, что я знаю, что армяне отвоевали эту землю, потому что она им была нужнее, чем азерам. Так как-то.

Белое домашнее вино, скорее слабое, липкий молодой сыр. Старушка вся в чёрном. И раскалённое в тысячу вольт солнце. Ржавое железо пригодится в хозяйстве. Старушка улыбается. Сын ещё молод. Жена работящая, дети энергичные. Жизнь удалась. Курица есть, гости довольны. Курицу по-простому сварили. Крестьяне предпочитают варить мясо.

В Сербии, я помню, на адски горячем плато над Адриатикой отец моего охранника-серба сварил нам петуха, извиняясь, что семья обеднела и не может, как прежде, резать для гостей барашка.

В школе, в холодных рамах за стёклами — погибший директор и погибшие его ученики. Угощают кофе в щербатых сосудах и коньяком. Без гостей кофе-то пьют, как же без кофе, но вот коньяк, думаю, нет.

Арцах: Гюлистан

Внизу, в расположении полка, когда нас привели в кабинет командира, я обнаружил, что комполка всё тот же широколицый, немногословный полковник Каро (Карэн, наверное), что и в прошлом году. Мы обнялись, и он угостил нас таким небывалым коньяком, который я потом искал во всех магазинах Степанокерта, да так и не нашёл.

Явился и командир дивизии, скорее молодой в сравнении с полковником мужик, стройный и стремительный, тогда как полковник — герой войны был задумчив и недвижим, как замшелый камень гор. Про полковника мне рассказали, что его молчаливость объясняется тем, что в том бою, где его ранили в челюсть, убили его брата и ему доктора поставили челюсть убитого брата. Челюсть не совсем прижилась, поэтому он редко и натужно говорит.

Ну не знаю, так мне рассказали. К коньяку подали нам кофе.

В коридорах пахнет бедным солдатским супом, стены выкрашены бледнозелёным — как учили их в Советской армии, так они и продолжают. Я в казармах на своём месте, мне в казармах хорошо, я же всё детство при штабе дивизии жил.

У Каро в полку, по-моему, и доска почёта в коридоре мной замечена. На двух военных «Ладах» поехали вверх на линию соприкосновения.

Так как апрель, то природа уже полупроснулась. Трава есть, появились новые листья на половине деревьев. Ехать до линии соприкосновения несколько часов, все часа четыре.

Я, когда ещё в полк к Каро ехали, забыл упомянуть: нас солдаты с флажками свернули на Агдам, мёртвый город, город призраков, одни остовы каменных зданий, как корешки зубов. Проехали через город призраков, в Харькове портвейн «Агдам» продавали.

Новая зелень, а у бойцов новые автоматы АК-102. Дорогу к прежней заставе, что глядит сверху на Гюлистан, расширяют экскаваторы. Видимо, ждут наступления. Землю сгребают к краю пропасти, смотрящей на Гюлистан. Там, внизу, в Гюлистане, занятом Азербайджаном, в октябре 1813 года был подписан Гюлистанский договор, по которому Персия отдала России в вечное пользование семь, что ли, ханств, в том числе и Бакинское, и Карабахское. Пахнет землёй. Экскаваторы огромные гудят… Мы в наших беленьких «Ладах» как Давиды промеж Голиафов.

На заставе в окопах липкая грязь. Хотя там положены плетёные мостки в окопах, грязь их постоянно захлёстывает; возвращаясь из окопов, мы были на несколько пудов тяжелее. Нам говорят: «Вы не высовывайтесь!» — а я нарочно высовывался, чтоб пуля меня сразила, ан нет, не хочет. И когда молодой был, не брала, а вокруг люди падали, в Боснии, например, сражённые.

Как мы попали на линию соприкосновения? А в Степанакерте за сутки до этого открывали храм. Как полагается у армян, винно-коричневого цвета. И туда президент приехал. Увидел меня и ко мне рванул, ладонь вперёд. Мы же знакомы, я у него в 2018-м был. И мы тогда душевно поговорили. Я ему тогда посочувствовал. «Что, как дела, чем могу помочь?!» — президент мне. А я говорю: вот ваши на линию соприкосновения не пускают. Президент с лёгкостью всё и сделал. На следующий день и поехали, через Агдам, с военными. Президент сказал — президент сделал.

Там у них одна собака, ногу ей миной оторвало, так у неё выигрышная позиция, над всей заставой бдит, на возвышении ей бойцы будку установили.

Так теперь и буду помнить те места, запах земли, корни побитые, собаку эту, грязь в окопах, липкую до ужаса, и как там облака на утёсах висят, зацепились, а оторваться от утёсов не могут.

Арцах / 2019 год

Доехать до линии соприкосновения нелегко. Кустарник за кустарник зацепляется, над кустарником как попало деревья нависают, дорога одноколейная, ясно, что грунтовка. Какой тут нахер асфальт! Над зигзагами рек — чёрные пики, на них насажены тучи. Так как наш автомобиль — второй, нам достаются и облака пыли.

Тут, говорят, и кабаны, и медведи, и волки водятся. А чего им, они через границы шмыгают туда-сюда. Зверьё же.

Я всё высматривал, когда внизу появятся прямоугольником строения военного городка. Я уже был тут в 2018-м, но именно когда они появились, я устал напрягать зрение или, может быть, панораму военного городка закрыл собою кустарник. Советская цивилизация настроила их, одинаковых, от ГДР и Венгрии до Монголии, во всю Азию.

Невысокие, в два этажа, зелёно-салатовая краска везде одна и та же на стенах, потолки белые, запах столовки, каши и борщей свободно перемещается из помещения в помещение.

Арцах / 2019 год

Земля в окопах. Это не грязь. Это почва, прилепляющаяся к ботинкам, что-то в почве клейкое есть. Когда мы выходили из окопов, на каждом ботинке у каждого из нас висело по пуду почвы. Я соскабливал её с ботинок целыми ломтями, употребляя для этого то камни, то ветки.

В это время боевая собака, сверху, со своей клумбы, благодушно взирала на нас, у неё видимо, тоже бывали эти проблемы с местной почвой.

Собака как-то подорвалась на мине, солдаты выходили её и поместили её в центре боевой позиции. Чуткая, она слышала всё вокруг, и врагам при ней было уж точно не пройти на заставу.

Палевая девка эта собака, не разглядывая, можно понять, что сука. Она ворочалась там на вершинах своей клумбы, в будку свою она, видимо, даже и не думала лезть, она грела уши у всех ветров, поворачивалась, короче, работала как разведка. Она опекала нас всех, можно было отпустить всех молодых армян с новенькими автоматами АК-102, она бы всех их без проблем заменила.

Я тут же побывал в 2018-м, у них тут всё оживилось, брустверы стали выше, висевшие вдоль границы банки сняли, автоматы были новейшие, такие, говорят, только в Сирии и Венесуэле.

Дорогу они расширили в грандиозную, где запросто и два танка рядом проползут. Вряд ли они готовились нападать, позиции азеров лежали внизу, они готовились защищаться.

Франция / Жёлтые жилеты / 2019 год

То, что я в 2015–2016 годах раскопал, что мой дед — незаконнорождённый сын тайного советника, губернатора и кавалергарда, нисколько не умалило моей приязни к санкюлотам.

Поэтому я встретился с ними в дождливый майский день в Париже. Мой старый приятель Тьерри провёл нас, меня и команду, по извилистым rue и boulevard, и мы прибыли, где они стояли лагерем, как анпиловцы или гуситы. Это у метро Joissie.

Вглядевшись в них и понаблюдав, я узнал в них моих прежних друзей и союзников — анпиловцев. Грубовато одетые, жилеты расписаны в различных направлениях шариковыми ручками. Так дети расписываются друг у друга на школьной одежде. Кто жевал, кто затягивал пояса и рукава курток, кто пел, кто расхаживал. В центре у одного из входов-выходов в метро стоял командир этого шествия Faouzi Lelloch[1] — имя арабское, фамилия французская. К нему меня Тьерри сразу и подвёл, сообщив Леллушу, что я его друг с давней ещё даты.

Леллуш называл Тьерри «brussellois», «брюсселец», очевидно не запомнив, что Тьерри — парижанин, но живёт в Брюсселе, поскольку там дешевле.

Перебрасываясь фразами, уточняя друг друга, мы с Леллушем стали постепенно ближе. Я сказал ему, что сидел, дали четыре года. В ответ на откровенность он сказал мне, сколько дали ему.

А вокруг ходили, сидели, жевали и распевали песни анпиловцы. Дождь то шёл, то останавливался.

Вокруг — коробки зданий, учебные корпуса и общежития университета в Joissie. То дождь, то нет, вдруг часть собравшихся рванула в manif savage — дикую, незаявленную манифестацию. Но тотчас подъехали автобусы с жандармами и эффективно преградили путь.

Мне показали командира антифа. Скорее толстый парень. И ещё показывали людей, которых я не упомнил.

Пошли под усиливающимся дождём, путь предстоял долгий.

Я левый с вкраплениями правого. Или правый с вкраплениями левого. Ямы по дороге успели наполниться водой, время от времени то левый, то правый ботинки окунались в воду в ямах. В какой-то момент по зонтам поударял град. Меня познакомили с объёмистым дядькой в картузе-жириновке. Оказалось, дядька — адвокат «жилетов». «Много о вас слышал», — сказал он мне; я подумал, что он из любезности. Впоследствии оказалось, что я единственный русский интеллектуал, поддерживающий их. И один из немногих европейских интеллектуалов, поддерживающих.

Франция / Жёлтые жилеты — II / 2019 год

Франция / Фаузи Леллуш / 2019 год

Для описания знакомств лучше всего подходит крупный план, взгляд на носы, поры, порезы и бородавки. Недаром же крупными планами побеждали великие живописцы других живописцев.

Меня подвели прямиком к Леллушу — мой старый друг Тьерри, писатель чёрных романов, и его друг с «русским» именем Yvan. Мы шли сверху, и нам был виден пятачок у метро Joissie, где и стоял Леллуш с группой своих французских хлопцев.

Я отметил его свежие глаза и залысины и решил, что ему ещё нет пятидесяти. Мы познакомились и бойко затараторили, благо мне переводчик не нужен — когда-то я знал их язык бегло, хотя и немного бестолково (словарь у меня гигантский, но не всем словарём я умею пользоваться).

Франция / Люксембургский сад / 2018 год

Со своей rue Анри Барбюс мы пошли по ничтожной перпендикулярной улице и вышли в тенистый сад Люксембург-2. Я и трое военных корреспондентов.

Там бегали, лежали и жевали посетители. Подымали, согласно известным только им ритуалам, руки и ноги.

Кружком сидели китайцы, по-моему, одной из сект, преследуемой в самом Китае (я думаю, многие в Китае ненавидят режим, и он, скорее, скоро лопнет со всеми их хвалёными достижениями). В беспорядке на сочной траве в тени огромных деревьев лежали ученики. Громкой музыки не было. Это был май. Мы пошли, четверо, и устроились на железных стульях. Я им сказал, что застал ещё то время, когда только отменили плату за стулья. Это был май.

В середине июля мы пришли рано-рано, я и Фифи, в Люксембургский сад, вряд ли было и девять утра. Фифи меня сфотографировала у кадки с огромной пальмой. Куда-то их, пальмы, на зиму укатывают, затем прикатывают весной.

Мы устроились так, чтобы тени наши не заслоняли друг другу солнце. У нас с Фифи нет ни одной фотографии вместе. Может быть, потому что Фифи замужем и заключила с мужем какой-то договор, который она соблюдает уже десять лет.

А может, она тайный агент, хотя что со мною агентить, ведь уже десять лет в таком случае она работает со мной.

Ни одной фотографии вдвоём.

Франция / Люксембургский сад — II

Я тут было пришёл к выводу, что лучшее место на земле — это Люксембургский сад.

В 1980-м, только свалившись на Париж как чума, я туда часто хотел. И ходил.

И растительность его привлекала, и статуи королев, и то, что там можно было заклеить белокожих девочек — англичанку или, того лучше, ирландку.

Пальмы в кадках, фонтан (скорее бассейн, где уже тогда пускали управляемые по радио кораблики), солнце. Там искусственный климат, там жарче, чем в остальном Париже, проверьте.

А ещё Савицкий, весь в белом, игравший на кортах с жёнами и дочерьми латиноамериканских послов.

Моя поздняя юность (я прилетел в Paris 22 мая 1980 года в одном самолёте с Настасьей Кински) прошла в Люксембургском. Все 14 лет её, до марта 1994-го.

И вот май 2019-го, когда я прилетел сюда через 25 лет из России.

Я иду с двумя операторами и Сёмой Пеговым по Люксембургскому саду, указывая им время от времени на ту или иную деталь. Я поминаю Савицкого: удивительно, как этот не особо важный в моей жизни человек умудрился пролезть на одну из главных ролей в моей парижской жизни. Даже более того: Савицкий пролез в символ Люксембургского сада и всей моей тогдашней жизни.

Почему да почему… Ну, он был весь в белом. Потом эти жёны и дочери латиноамериканских послов. Он метался по кортам Люксембургского сада белой молнией, хотя ни до какого Вимбльдона его бы не допустили. Не прошёл бы по мастерству. У него было, несомненно, развитое на 100 % искусство жить, у этого Димы с Лихова переулка в Москве. Я долгое время не понимал, каково его достижение в этом мире, — нет, не книги, он, скорее, слабый талант, но искусство жить в Париже. Даже спагетти он покупал разноцветные и смешно раскладывал эти спагетти по краю кастрюли, они топорщились ежом.

У него были сверхсовременные гаджетс. Хромированные и чёрно-железные, для доведения до перфекции всех мышц его небольшого, хорошо вылепленного тела. Всего этого не было у меня. Я редко к нему приходил, но, когда приходил, я любовался, как он готовит.

Знать не знаю, как он глядел на меня, очевидно считая меня немного лохом.

Люксембургский сад, фонтан Марии Медичи, красные рыбины в тёмной воде. Тогда ещё из сада выходили порой сенаторы, на ходу надевая пиджаки. Тогда ещё терроризм если и был, то не распространялся на сады.

* * *

— Мсье, у нас тут административное здание Сената, снимать воспрещается… — подошёл к нам со стороны наших спин вежливый и смирный — ну кто, типа, наверное, наших ФСО, мужик. Семён и операторы установили свои трубы с линзами, направив их на дворец.

Мне, единственному знающему французский, пришлось извиняться.

— Раньше такого не было, — сообщил я команде, когда офицер отошёл.

— А что было раньше? — спросил Пегов.

— Во-первых, людей было в разы меньше.

* * *

Вот что было.

* * *

Теперь в Люксембургском саду можно лежать на газонах (не на клумбах с цветами) — вот что изменило пейзаж и общий вид. На подходе к центральной части (там, где фонтан и стада салатного цвета железных стульев) посетители лежат на подстилках и без. Даже потребляют пищу — целыми командами; есть и наклонённые друг к другу или обнявшиеся любовники. Над ними высокие, обрезанные в зелёные фургоны атлетические деревья.

Сад замусорен людьми. Не в том смысле, что люди оставляют мусор, а в том, что валяются, как мусор, повсюду. Я ревную Люксембургский сад ко всем этим толпам.

Точно так же мне были противны в Коктебеле стада отдыхающих. Я там даже не купался в море.

И здесь мне с ними в одном воздухе противно.

Раньше здесь было только одно кафе, где очень медленно обслуживали, я туда редко садился на открытом воздухе, поскольку и денег не было, и медленно обслуживали. Сейчас всё то же одно кафе, во всяком случае, других не видел, и так же медленно обслуживают. Если выйти на Rue Vangirard у театра Одеон, там на Rue Cornel было моё литературное агентство. Вместо агентства там (или рядом?) витрина магазина Dilettante, где я выпускал в те времена небольшие книжки рассказов. Dilettante, как говорят в Париже, поднялся, у них есть деньги платить за своё престижное географическое положение.

Nouvelle Agence, по-моему, сдохло после того, как Мэри (мой литературный агент) умерла, или Nouvelle Agence переселилось на менее престижный адрес.

Paris совсем другой. Моего Paris нет. Он исчез, как град Китеж, опустился под глубокие воды времени.

В кафе на Одеон, куда мы прибыли после манифестации жёлтых жилетов всемером, что ли, или вшестером, нас не то что плохо, но бестолково обслуживали. Мне принесли мою водку с куском зелёного огурца, окунутым в водку, и обслужили последним.

Я, что мне несвойственно, прочёл официантке с задницей под фартуком нотацию, сообщив, что огурец в моей водке я не заказывал и что тебя, девочка, разве не обучили нехитрому правилу, что вначале обслуживают самых пожилых клиентов, а потом уже всех остальных.

Официантка ничего не сказала, но, судя по её заднице, когда она от нас уходила, ей была неприятна моя нотация.

— Ты прав, Эдвард, — сказал Тьерри, — вначале обслуживают седоголовых клиентов. Но она наверняка студентка, летом официантов не хватает, берут кого придётся…

Дальше мы стали вспоминать эпизоды нашего traget и parcours с жёлтыми жилетами. Закончилась манифестация у библиотеки Миттерана, и оттуда мы едва вышли, так как полиция неохотно выпускала.

А потом мы пошли в Люксембургский сад. Мимо того места, где было Nouvelle Agence, а теперь магазин Dilettante. А в фонтане Медичи теперь нет красных рыб, которых кормили туристы. Ни в мае, ни потом в июне с Фифи мы красных рыб не обнаружили. Я думаю, их переловили и съели мигранты.

Где-то в траве, если стоять лицом к парку в направлении Rue Observatoire, затерялся в траве маленький окислившийся бюстик Бодлера. Я не проверил, там ли ещё он стоит. А на Rue des Observatoire было в древнем мире покушение на Francois Mitteran'a[2]…

Франция / Гиацинты

Я так полагаю, я возвращался из магазина анархистов Le Dilettante, он помещался в 13-м аррондисмане, Rue Barrault. Анархисты были вполне пьющие ребята. Шёл я довольно пьяный. И вот набрёл в темноте на стадо мусорных баков. На одном из баков обнаружил ящик с луковицами. Взял его и понёс к себе на Rue de Turenne. Но вырос из луковиц не лук, как я предполагал, но голубой цветок гиацинт.

Восстанавливая позже в памяти свой ночной маршрут, я осознал, что проходил в ту ночь рядом со стеной парижского Ботанического сада, Jardin du Plantes.

Анархисты были вполне пьющие ребята. Они создали кооперативный магазин и при магазине печатали небольшие книжечки — новых или забытых авторов. Они сделали и несколько моих: помню, что «Salade Nigoise», «Ecrivain International», ещё какие-то. Через годы упрямые анархисты добились успеха. И давно переселились в центр города. Рядом с театром Одеон сейчас помещаются. У них шикарные витрины.

Я помню эту встречу: нос к носу. Луковицы и я.

Я их тогда спас. Девять, может быть, лет они ещё прожили у меня на Rue de Turenne на подоконнике.

Иногда я улетал надолго, скажем, воевать в Сербию. Я сажал свои гиацинты (я называл его, впрочем, в единственном числе — «Гиацинт») в таз с водой и ставил в душ, где был только тусклый свет от небольшого окна во внутренний дворик.

Приезжая, я обнаруживал их совершенно белыми, но живыми. Потом я отхаживал их на их обычном месте на подоконнике, и они одаривали меня одним или несколькими столбиками голубых изящных цветов. Ну, вы знаете миф о гиацинте?

Ну вот, представьте себе столкновение в ночи! Луковицы смотрят на него, он смотрит на них. Луковицы понимают: этот именно их спасёт, и они вопиют безмолвно: «Спаси нас!» И он их спасает. А через несколько часов наступает рассвет, и приезжают молчаливые невыспавшиеся уборщики мусорных баков, и переворачивают луковицы (могли бы) в чёрную смердящую пустоту, где их ждут грибок и смерть!

Вот так вот состоялась эта встреча под ночным фонарём, на пути из 13-го аррондисмана на Rue de Turenne.

Франция / Замок в Бретани

Этот замок стоял не на утёсе, как полагается замкам, не на неприступной скале и не был обнесён толстенной стеной. Стена, кажется, была, от неё в мокрой зелени кое-где виднелись фрагменты. Ров тоже был когда-то, и от него сохранились глубокие лужи. Заросли чего-то вроде смородины скрывали и ров, и лужи.

Но, вопреки всем стандартам рыцарских романов, замок стоял в низине. И над замком всё время лил дождь.

Внутри он, впрочем, оправдывал все стандарты рыцарских романов. Войдя в главный вход здания через массивные, высокие, но узкие двери, ты попадал в каменное помещение, из которого мог пойти хоть в левую дверь, хоть в правую. И за той, и за другой тебя ожидали каменные серые залы.

И гигантские камины, куда умещалось целое большое дерево либо коровья туша. Внутри самого камина стояли две лавки — там можно было согреться. Лестницы наверх были едва проходимы, ясно, почему их так строили в XII веке (а эти лестницы были построены в XII веке) — чтобы вооружённый враг не мог вволю махать мечом, наступая. Лестницы, винтовые, были шириной в один камень. Каменотёсы, без сомнения, знали, какую дать ширину.

Окна в замке были, но стёкол в них зловеще не хватало — сквозняки гуляли как хотели.

Денег, чтобы вставить стёкла, требовалось чуть ли не миллион или больше, у хозяина таких денег не было.

Он и на ужин-то занимал деньги у кухарки.

В замке было своё привидение, пухлый призрак по имени Альберт.

У Наташи ещё была прибинтована к сломанной руке дощечка. В замке было так холодно, что, завалив себя огромным количеством ватных бретонских одеял и подушек, мы всё равно чувствовали себя детьми в замке людоеда. Не помог и секс, точнее, возня под тяжёлыми одеялами в холодном климате. Уснуть удалось, лишь влив в себя по кружке коньяка каждый.

Сосед, Жан-Мари Ле Пен, в тот вечер не смог прийти, зря хозяин замка занимал деньги у Луизы.

Погода обнаружилась тёплая, тихая, солнечная. И через час мы уже неслись с одноглазым хозяином на его «феррари» в соседний городок за круассанами. В долг.

Франция / Бретань / Около 1990 года, ну 1991-го

Стоит Jean-Edern чуть ли не босиком, выбежал из машины, дверца ещё открыта, он сидел рядом с водителем. Ругается, прямо слюной брызжет.

Серое море нависает. Рыбацкие суда все в тучах чаек. Чайки, как мухи, суда облепили и орут.

Жан-Эдерн орёт. На человека в галстуке и пиджаке — возможно, это был хозяин рынка. Обзывает его и «пэдэ», и «анкум», и «педаль» и очень разъярён.

Я французский язык знаю, но только выплёвываемые ругательства и понимаю. Суть доносит тихий Омар за рулём. Улыбаясь разрезанным ртом, говорит, что вся вина человека в галстуке состоит в том, что он отказывается давать рыбу Жан-Эдерну в кредит. Что у него терпение лопнуло. Что на Жан-Эдерна записано уже много «мелков» (от слова «мел», то есть долги, очевидно, считаются в записи мелом. «Один мел, два мела, сто мелов» — так?). Сколько там за Жан-Эдерном числится?

Мухи не кричат, а чайки орут тучами над кораблями, требуя рыбы. Так я помню. Это Бретань.

Вечером к Жан-Эдерну должен прийти на обед Жан-Мари Ле Пен. А денег нет. На вино Жан-Эдерн занял денег у своей кухарки Элизы. Она арабка, как и Омар. Жан-Эдерн — деклассированный аристократ, с кем же ему и жить, как не с арабами или вот с русскими, как я и Наташа. Мы возвращаемся в замок.

Выручает Омар. Он купил «кук сент-жак». Так, от доброты душевной. Вылез из-за руля. Извинился: «Подождите». И ушёл в здание, где рыбаки уже начали продавать улов. Вернулся со свёртком.

Сосед Жан-Мари Ле Пен в тот вечер не пришёл к соседу Жан-Эдерну. Пришёл на следующий вечер.

Чайки так орали! Мерзкая птица всё же. И воняет очень. С виду белая, ангел прямо. Вблизи чайка грязная, водянистые глаза убийцы, воняет гнилой рыбищей.

Франция / Фифи и золотые босоножки

В галерее Лафайет розовые диванчики. На одном из них сижу я. Я надел в поездку в Paris тесные туфли с пряжками, они трут мне самые мелкие пальцы. Особенно на левой ноге. Утром я видел: он уже весь чёрный. Поэтому я сижу с удовольствием, я намерен встать только для того, чтобы пройти к кассе и заплатить.