#Город за изгородью Фрей Эли

Глава 3. Кирилл

                                                                                                                              Спустя полтора года

В Городе мы с Ваней и Игорьком встречаемся в маленькой пивной, одиноко стоящей у входа в мрачный городской парк.

– Уф, что у нас на дворе? Середина ноября? Почти экватор! – говорит Игорек, потянувшись к чесночным гренкам.

– Не, ты что, еще долго мучиться… – отвечает Ваня. – Пережить бы конец пятого семестра и дурацкую зимнюю сессию… Вот тогда и можно с чистой совестью говорить, что все, экватор.

– Ха! Неудачники! – улыбаюсь я. – А я учусь четыре года, а не пять! И мой экватор уже давно прошел!

– Ах ты засранец! – Игорек кидает в меня картошкой фри. – Ну что, за встречу?

– За встречу!

Мы поднимаем свои кружки.

– А вы знаете, что сегодня Брыку должны делать операцию? – спрашиваю я, сделав глоток.

– Правда? Откуда ты знаешь? – интересуется Игорек.

– Ханна писала об этом… Интересно, как все прошло?

– Надеюсь, он сдох.

Я качаю головой.

– Нельзя так говорить.

– Про Брыка – очень даже можно. Он же падаль! Сгодится только на корм гиенам.

– Хонюшка любит его.

– Эй, ты чего вдруг проникся к нему теплыми чувствами? Забыл, что он нам сделал?

– Да ничего я не проникся. Просто он – человек и сейчас столкнулся с огромным горем. Представляете, каково сейчас его матери? Она, наверное, места себе не находит.

Игорек умолкает. Может, стало стыдно за свои слова. А может, просто увлекся сырными шариками.

– Не хочу сейчас говорить о Брыке и портить себе настроение, – говорит он, прожевав и проглотив сырный шарик. – Смотрите лучше, кого я вам сейчас покажу! – Он достает из кошелька фотографию и протягивает нам. Мы смотрим на низкорослую девчонку с брекетами и в больших круглых очках, стоящую у каких-то машин и механизмов.

– Это Вероника, – с гордостью говорит Игорек. – Мы учимся вместе. Я первый раз серьезно обратил на нее внимание на термодинамике. У нее был такой мелодичный голос, когда она у доски доказывала теорему Карно… Что-то в груди у меня стало прыгать. Вверх-вниз, вверх-вниз… Вы бы видели, какой она потом начертила разгонный блок на ракетостроении! Когда я увидел этот чертеж, то что-то понял в себе… Стыдно признаться, я нагло украл этот чертеж и каждый день перед сном долго смотрел на него, на блок, на его сферические емкости, изучил каждую детальку. С восторгом любовался блоком сбрасываемых баков, приборным отсеком, химическими батареями и просто не мог отвести глаз от связки двигателей малой тяги! После этого я понял, что вот она – любовь. И теперь мы вместе.

Мы с Ваней, развесив уши, слушаем самую романтичную историю любви в мире.

– А как же ты, Ваня? – спрашиваю я. – Нашел свою любовь? Ставлю две сотки на то, что вы познакомились в библиотеке, когда пытались поделить последний сборник стихов Есенина!

Он лишь загадочно улыбается.

– Пока что нет… Но в процессе. Не буду ничего говорить. Ты прав – библиотека тут сыграла свою роль. Только это был не Есенин, а учебное пособие по методологии лингвистики. И у меня тоже что-то прыгало внутри – вверх и вниз…

– А ты как, Кир? – спрашивает Игорек. – Нашел себе девушку?

– Что-то нет, – я качаю головой. На несколько секунд в мыслях возникает образ Кристины – она была единственной девушкой, с которой могло бы хоть что-то получиться, но я сам отказался от предоставленного мне шанса. – Ни на инженерной графике, ни на начертательной геометрии, ни на строительной механике и даже на разведочной геофизике у меня так ничего и не прыгало. Никого я не встретил. Но я очень рад за вас, ребята, правда.

– Ну что-то у тебя должно быть? Чем-то уж можешь перед нами похвастаться?

Я достаю свой рюкзак, весь усеянный значками за участие в марафонских забегах. Про эти мои друзья еще не слышали.

– Вау! – Друзья отнимают рюкзак и рассматривают значки. – Ни фига себе! Это новые? Не видели их! Сколько же у тебя их накопилось!

Я гордо улыбаюсь.

– В марафоне «Одно поколение» я пробежал сорок километров за пять часов. В марафоне «Беги за мной» – двадцать километров за три часа десять минут. Двадцать километров забега «Осенний трейл» я осилил за полтора часа, – рассказываю я друзьям. – Вот значки с городского соревнования, первое место, вот с областного, второе.

Я показываю друзьям значки, рассказываю о своих последних победах и с грустью думаю, сколько же мы не виделись? По моим подсчетам прошло не меньше полугода…

Я получаю за участие и призовые места футболки, бейсболки, кроссовки, спортивные костюмы, памятные значки, рюкзаки… А один раз, за первое место в «Осеннем трейле», получил даже денежный приз в размере десяти тысяч рублей. Я все эти деньги отправил дедушке, но он вернул мне их назад с запиской: «Я что, похож на нищеброда? Я не собираюсь отнимать деньги у внука, которые он заработал мозолями на пятках!». Вот пойми теперь моего дедушку… Вроде он ждет и не дождется, когда многолетние вложения в меня наконец будут приносить ему прибыль… А отправляю деньги – ругается.

Беседа в баре плавно перетекает от одной темы к другой. Мы допиваем одну кружку и заказываем вторую. Я с легкой грустью смотрю на друзей – все идет так, как я и предсказывал. Наша дружба перетекла в другое русло… Русло тихого и спокойного маленького ручейка, и мы не в силах это исправить. Перемены надо просто принять.

* * *

Я не могу привыкнуть к тому, что свободен. Что больше не нужно оглядываться по сторонам и что мне ничего не угрожает. На очередной встрече я пробую поговорить об этом с Ваней и Игорьком, но они смеются надо мной. Они начинают забывать все, что было… А я не могу. Пять секунд на побег с места. Жизнь на войне, где были короткая стрижка и одежда без карманов. Перед поворотом надо замедлить шаг и высунуть только голову, посмотреть, нет ли врагов? Всегда быть начеку. Бежать. Бежать. Бежать. Это слово крутится в голове двадцать четыре часа в сутки. Выживать в одиночку гораздо легче. Как можно забыть обо всем этом? Спокойно стоять в компании, смеяться над чьими-то шутками. Я не могу. Я привык к другой жизни. Жизни на войне. Я немного отрастил волосы. И теперь ношу одежду с карманами. Но большее я не могу себе позволить. Я все еще не избавился от тревожного чувства опасности.

Особенно остро чувство опасности обостряется в Чертоге, каждый раз, когда я возвращаюсь домой, чтобы навестить дедушку. Вот и сейчас, спустя пару недель после встречи с друзьями, я приезжаю в Чертогу, иду по серой извилистой мерзлой дороге, выдыхая холодный пар изо рта, рассматриваю утопающие в тумане холмы и чувствую разрастающийся в животе комок противного липкого страха. Это не искоренить в себе.

– Кирилл! К тебе пришли! – кричит дедушка с кухни вечером.

– Ко мне? – удивляюсь я. Кто бы это мог быть? Все мои друзья разъехались!

Я открываю дверь и вижу… Архипа!

И снова в животе начинает крутиться этот мерзкий липкий комок.

– Ты?! Что ты тут делаешь?

Первое желание – захлопнуть дверь перед его носом, закрыться от него, уйти в свой маленький мирок. Но потом я задумываюсь… Все мы выросли, и наша война кончилась. Может, он нашел очередных котят? Или на этот раз щенят? А может, подобрал сурка или енота? Пару белок и птенцов куропатки в придачу? И теперь ему нужна помощь по выкармливанию своего домашнего зоопарка.

– Кирилл… Кир… Я… Я…

По лицу Архипа я понимаю, что что-то не так. Что-то его определенно тревожит. Случилось что-то страшное.

В моей голове бегают цифры. Неделю назад прошла операция у Брыка. Сейчас Архип прибежал ко мне…

– С Брыком что-то случилось? – спрашиваю я, чувствуя, как сердце будто сжимает холодная костяная рука.

Архип всхлипывает. Его руки дрожат, он сильно нервничает.

Я тяжело вздыхаю.

– Проходи. Расскажешь мне все.

Я провожаю его в комнату. Делаю две чашки горячего какао, беру нам по одеялу и увожу Архипа на балкон. Включаю корову, лампочки загораются, и корова начинает светиться. Архип, кутаясь в одеяло, смотрит на нее, как завороженный. Светящаяся корова всегда притягивает взгляд, как пламя костра или как бурный поток воды.

– Ты можешь рассказать ей все. Я делюсь с ней самым сокровенным, и она всегда меня слушает, – говорю я Архипу.

– Брык… – начинает он историю. – С ним случилась беда. Операция прошла неудачно.

– Он… Умер? – тихо спрашиваю я.

– Нет, не умер, но… Он неделю был в коме, теперь очнулся. Он ничего не помнит. Он забыл, кто он. И теперь он вообще ничего не умеет делать, понимаешь? Он почти не может говорить, стоять, передвигаться, брать ложку, самостоятельно ходить в туалет. Ничего.

– И… Он останется таким на всю жизнь? – спрашиваю я, с ужасом думая о том, что Брык на всю жизнь останется овощем. Нет – уж лучше смерть.

– Врачи не знают. Но это определенно не состояние людей-овощей. Он очнулся вчера. В этот момент я был с ним. Он попросил молока, но не смог взять стакан. Мне пришлось поить его. Он еще много раз сказал это слово – молоко, – все остальные он как будто забыл. Больше он ничего не сказал. Он с интересом изучал меня и врачей, но меня не узнавал. Этим же вечером из Чертоги приехала его мама, но ее он тоже не узнал. Врачи сказали, что такое может быть, – последствия операции. Брык все забыл, и его надо всему учить заново.

Я думаю о Брыке-ребенке, и это абсолютно не укладывается в голове.

– И что же теперь будет? Брык вернется домой?

– Через некоторое время врачи отпустят его. За это время нам придется подготовить дом: обустроить кровать, туалет, продумать много мелочей. Пока он не может ходить, но, черт побери… Он произнес «молоко», а значит, научится ходить. Он стал маленьким ребенком, и нам теперь нужно вырастить его. Мы все продумали с его мамой – изменили свои графики работы так, чтобы с Китом всегда был кто-то из нас двоих. Но когда его привезут к нам… Мне очень понадобится твоя помощь, Кир.

– Моя? – От удивления я чуть не прыгаю до потолка.

– Ты очень помог мне вырастить котят, один я бы не справился. И сейчас мне тоже нужна поддержка. Я бы хотел, чтобы ты хотя бы изредка приходил к нам… Прости, мне больше не к кому обратиться. Я пойму, если ты откажешься.

– Моя? Помощь? Кормить Брыка с ложечки?! Петь ему песенки на ночь? – Я взрываюсь. – Ты хоть понимаешь, о чем просишь, Архип? Чтобы я вертел уточкой-погремушкой и пел «танец маленьких утят» человеку, который однажды сломал мне два ребра?! Да ты в своем уме?

В моей голове все переворачивается вверх дном. Бег, соревнования, учеба, Чертога, Кит, который стал не пойми кем, Архип, который чего-то от меня хочет, друзья, враги, прошлое, будущее…

– Прости, Кир. – Архип виновато смотрит на меня. – Я пойму, если ты откажешься.

* * *

Я все-таки согласился помочь Архипу, не думал, во что это мне выльется.

Архип ведет меня к ним домой, я очень боюсь. Я не знаю, кого увижу перед собой, как мне реагировать, что делать. Я боюсь, потому что Архип ведет меня к врагу. Я помню Кита как врага, у меня в голове не укладывается, что тот, кого я вскоре увижу, – совсем не Кит.

Перед входом в комнату Архип протягивает мне пакет.

– Подаришь ему.

Я достаю из пакета желтую резиновую уточку.

– Не бойся и ни в чем не сомневайся. Он тебе понравится, вот увидишь.

Но я все еще не верю.

Кит лежит на кровати и грызет шнурок, изучает яркую картину с лошадьми, которую Архип повесил над кроватью.

– Здравствуй, Кит, – говорит Архип. – А я привел тебе нового друга.

Кит смотрит на меня глуповатым взглядом, не вынимая шнурок изо рта, а я смотрю на то, как по его подбородку текут слюни.

– Друг, – он тянет ко мне руку. – Друг. Молоко.

Я поражаюсь, какой у него удивительный взгляд – добрый, чистый. Он смотрит на меня, и мне становится очень тепло и спокойно, как будто меня закутали в пуховое одеяло.

Лохматые черные волосы, бледная кожа, острый нос, слишком светлые глаза… Внешне он выглядит как Кит. Но… Я не знаю, кто этот мальчик передо мной, но он определенно мне не враг.

– Привет, Кит. – Я сажусь на краешек кровати. – Меня зовут Кирилл. Или Кир. Теперь мы будем друзьями. У меня для тебя подарок. Это уточка. Утя.

– Утя! – Кит радостно хватает игрушку и тут же засовывает ее в рот.

– Ты ему понравился, – смеется Архип.

– Не знаю, не уверен. – Я растерянно смотрю, как Кит жует голову утке.

Кит тянется к моей руке и хватает меня за большой палец. Я не понимаю, как реагировать. Передо мной, с одной стороны, сидит взрослый совершеннолетний парень, парень, который в прошлом отравлял мне жизнь и которого я всей душой ненавидел. С другой стороны… Передо мной сидит ребенок, и его разум чист, как белый лист. Знаете, я начинаю задумываться о том, что, возможно, Бог существует. Это он дал Киту второй шанс. И сейчас произошло его второе рождение.

Чувствуя его теплое прикосновение, я твердо решаю, что останусь в жизни этого большого ребенка.

Архип протягивает Киту другие игрушки – машинки, лошадки, кубики.

Я наблюдаю за тем, как Кит-ребенок сосредоточенно перебирает кубики, я думаю о том, что сделаю все, чтобы он ни на каплю не походил на то злобное существо, каким он был раньше.

* * *

– На шагающих утят быть похожими хотят, быть похожими хотят не зря, не зря! Можно хвостик отряхнуть и пуститься в дальний путь, и пуститься в дальний путь, крича кря-кря!

Я пою детскую песенку, правой рукой вертя погремушкой, левой держа желтую резиновую уточку, сидя на большой кровати, к которой мы с Архипом прибили специальные бортики – чтобы кровать была похожа на манеж. Моя уточка плывет по воображаемым волнам.

Этот концерт по заявкам я показываю одному-единственному зрителю. Вон он, довольный сидит на кровати, поджав под себя ноги, радостно хлопает в ладоши и заливается веселым смехом.

Кит одет в просторную голубую пижаму. Его глаза светятся счастьем: танец шагающих утят – его любимая песня. Каждый раз, когда я приезжаю к нему на выходные, он просит мне ее петь.

– Кря-кря! Кря-кря! – подпевает он, хлопая в ладоши. – Молоко!

Я протягиваю ему чашку. Он осторожно берет ее двумя руками.

– Тарелька! – просит он.

Я пожимаю плечами, беру со стола пустую глубокую тарелку и кладу рядом с ним.

Он наливает молоко в тарелку.

– Э-э-э… Кит, ты думаешь, это правильное решение? – осторожно спрашиваю я.

Он ничего не отвечает, а только требует еще:

– Утька!

Я протягиваю ему резиновую утку. Он кладет ее в тарелку. Я смотрю, как желтая утка плавает по молочному озеру.

– Ну, хорошо. Значит, это было твоей целью? Засунуть утку в тарелку с молоком? Тебе правда кажется это веселым?

Кит смотрит на меня, кивает и довольно улыбается. Я просто не могу сохранять серьезное выражение лица. Кит – удивительный. Он как большой ребенок. Просто светится счастьем и радостью и готов освещать своим светом всех вокруг.

Он растет – если можно применить данное слово к человеку, которому биологически исполнилось восемнадцать лет. Он уже может самостоятельно сидеть и немного есть. Врачи прогнозируют, что скоро он научится ходить.

Честно, я не думал, что смогу так сильно привязаться к этому созданию. Вспоминая, как сильно я ненавидел Брыка раньше, я поражаюсь самому себе. Но Брык раньше и Брык сейчас – это как два разных существа. Новый Брык излучает свет и радость, старый распространял вокруг только гниль, мрак и злобу. Новый Брык изменил нас всех – свою маму, Архипа, меня… Его мама преобразилась: у нее снова появилась цель – вырастить и воспитать своего нового ребенка. Из уставшего, побитого жизнью, существа Вера превратилась в яркую цветущую женщину, у которой есть важная цель в жизни. Архип тоже поменялся – я больше не вижу в нем ни капли былой злобы. Он повзрослел и стал другим. Брык изменил и меня… В этих условиях, когда я приезжаю к ним домой на выходные, играюсь с Китом, болтаю с Архипом… Я осознал, что мои раны наконец затянулись. Я набрался храбрости и простил Архипа.

– И природа хороша, и погода хороша, нет не зря поет душа, не зря, не зря. Даже толстый бегемот, неуклюжий бегемот от цыплят не отстает, кричит кря-кря…

У нас у всех появилась цель – воспитать Кита другим человеком. Добрым, дружелюбным, отзывчивым. Мы хотим, чтобы он никогда не сталкивался со злобой и жестокостью, не хотим, чтобы злоба и жестокость поглотили его. Добро и любовь – вот в какой обстановке должен расти новый Кит.

Для меня этот мальчик – совсем другой человек.

Тот Кит, которого я помню, для меня умер. Я ненавидел его и продолжаю ненавидеть до сих пор. И я представляю, что он подох от бессилия и голода в какой-нибудь грязной луже. Я знаю, это плохие мысли, неправильные, но я ничего не могу с собой поделать.

Глава 4. Кирилл

В двадцать один год я заканчиваю учебу и возвращаюсь в Чертогу. Сегодня проходит моя последняя тренировка, я прощаюсь с тренером.

– Ты мог бы многого достичь, парень. Мы вместе поднялись бы на самую вершину, – говорит мне Дмитрий Анатольевич. – Разве твое место рядом с насосной установкой? Ты же понимаешь, что это не твое. Бег – это твое. Ты упускаешь свой шанс.

– Я так решил, – говорю я и собираю свою сумку. – Я возвращаюсь домой. Я свое отбегал.

Дома меня ждет вечно ворчливый дедушка и новая работа в Корпорации. И тренер прав. Я оператор насосной установки.

После переезда я прихожу в гости к Киту.

Кит безумно рад, что теперь я насовсем переехал сюда и что мы с ним можем видеться гораздо чаще.

Ни я, ни Архип не понимаем, почему малыш так привязался именно ко мне. Ни к Архипу, ни к своей матери он не испытывает таких теплых чувств. Как будто судьба снова насмехается над нами – и человек, который испытывал ко мне жгучую и острую ненависть, желание убить и уничтожить, теперь сидит на полу у входа, преданно глядит мне в глаза, обнимается с моими ботинками и облизывает их.

– Кит, бяка! Брось! – Я теряюсь, пытаюсь отнять у него свою обувь. – Они же грязные! Нельзя, бяка!

Но Кит изо всей силы прижимает мои ботинки к своей груди.

– Я так рад! Так рад, Кир, что ты теперь навсегда-навсегда будешь с нами!

– Кит, а ну брось! Если сейчас же не оставишь, Кирилл уедет и больше к нам не вернется! – Только угрозы Архипа помогают. Кит разочарованно отпускает ботинки.

Начинается новый этап моей жизни – работа. Я работаю вахтовым методом, четырнадцать дней по двенадцать часов в сутки на вахте, а четырнадцать отдыхаю. Это сложно и утомляет, но зато какой кайф – каждый месяц у меня полноценный отпуск! За те две недели, что я работаю, успеваю сбросить пять-семь килограмм, но потом, конечно, набираю их обратно, да еще с парочкой новых – я полюбил булочную Финке, ребята там делают отменные булочки! Так что в свободные дни я там чуть ли не живу. Работаю на нефтяном месторождении на заводе по стабилизации газового конденсата. Что это такое, спросите вы. Газовый конденсат – нестабильное вещество, которое содержится в нефтяном месторождении и представляет собой почти готовый бензин. Получение бензина из обычной нефти долгий и дорогой процесс, а из газового конденсата он выделяется легко и быстро. Газовый конденсат – высококачественное сырье, из него без проблем получается хороший бензин.

Добираюсь на работу на автобусе. Не иду через парадный вход, а по привычке прохожу через плотину, выхожу как раз к дороге, которая связывает нефтяные поля и поселок. Автобус подхватывает меня по дороге и везет к полям. На территорию завода сложно попасть из-за жестких мер безопасности, весь процесс проверки занимает довольно много времени. Некоторых могут заставить подуть в трубку – и можешь попрощаться с работой, если тестер обнаружит в тебе алкоголь. Тебя осматривают – с собой должен быть противогаз, антистатичный костюм, очки, каска, беруши. Можно получить выговор, если на территории увидят без какой-то из этих вещей.

Наконец пропускают на территорию. Там я прохожу в корпус, где переодеваюсь во всю свою экипировку. Здесь же находится офис инженеров. Пока что я на должности помощника механика, но когда-нибудь перерасту в инженера. Чем мне приходится заниматься на работе? Совершаю обход в определенное время по цеху по определенному маршруту, осматриваю оборудование, если что не так, сообщаю инженеру. Также работаю за компьютером, оставляю запросы на запчасти и инструменты, провожу мониторинг процессов, собираю нужную информацию, вместе со смежным отделом составляем план по ремонту.

Я бы не сказал, что об этой работе мечтал с детства, но все довольно неплохо. Особенно зарплата.

С первой зарплаты мы с дедом покупаем в квартиру огромную плазму. Это очень детский поступок. У нас гниют окна и пол, стены все в трещинах, но вместо того чтобы потратить деньги на ремонт, мы покупаем огромный телевизор, в придачу к нему – огромное ведро попкорна и колу. Вот так мы отмечаем день моей первой зарплаты – сидим на старом проеденном молью диване, объедаемся попкорном и смотрим смешную комедию на нашем новом огромном телике. Это один из самых счастливых дней моей жизни.

Я исполняю мечту дедушки, и через несколько месяцев мы летим на море. Он похож на ребенка. С восторгом плавает с маской и разглядывает разноцветных рыб. К концу отпуска перепробовал все сорта мороженого.

Через год после начала моей работы в Холмах расселяют жителей Лоскутков, а еще через полгода должны будут расселять всех жителей Старичьей Челюсти.

Строятся новые дома и отели. Дела на шахте становятся все лучше, новое оборудование позволяет минимизировать расходы на добычу даже глубоко залегаемых руд, и прибыль растет, вложения себя окупают, открывают новые шахты. Также разрастается Корпорация… Экспаты, приезжающие сюда, обучают местных работников и возвращаются обратно в родные страны. На Корпорации можно встретить все больше российских сотрудников.

Через несколько дней возвращается Ханна – проходит пять лет с тех пор, как она уехала от нас. Мы покупаем много разных продуктов: будем накрывать праздничный стол, ведь у нас два повода – новоселье семьи Брыковых и, да-да, Архипа тоже, ведь он уже давно стал членом их семьи, а также – возвращение Ханны.

Полуразрушенные бараки четвертого двора давно снесли, на их месте строят новые дома, в которые будут расселять жителей Старичьей Челюсти.

Я помню пустырь между бараками, на котором росла сухая трава. Этот пустырь наши мальчишки зимой заливали водой, а потом играли в хоккей. Теперь вместо пустыря – асфальтовая площадка. Детвора часто гоняет здесь на роликах. На площадке есть ворота, конечно же, не те, которые я помню, а новые. Мы с Китом очень любим приходить сюда по вечерам, с роликами, клюшками и мячом, играем в роллер-хоккей.

– Что с тобой, Кир? – удивленно спрашивает Кит. – Тебе не нравится игра?

– Нравится, – говорю я, возвращаясь из воспоминаний. Продолжаю охранять свои ворота и отбиваться от мячей, которые мне посылает Кит.

– Ну, тогда лови мяч! Этот ты точно не отобьешь! – Кит радостно бьет клюшкой по мячу, но я ловко отбиваю его.

В свои двадцать один Кит достиг уровня развития пятилетнего ребенка, это большой прогресс. Он быстро растет.

Игра Киту очень нравится. Он увлеченно катит свой мяч, приближается ко мне на роликах. Его глаза горят.

Кит летит ко мне, а меня вдруг накрывает приступом прошлой фантомной боли и потоком воспоминаний.

Я вспоминаю один страшный случай, однажды произошедший со мной на этом пустыре по вине Кита. Старого Кита, надо поправить. Кита-который-сдох.

Я на всю жизнь запомнил этот сырой октябрьский понедельник, пустырь между бараками в четвертом дворе Старичьей Челюсти, поляну, покрытую черной жженой травой.

Это был не наш день. Мы с Ваней и Игорьком только-только стали командой, и у нас не было четкого плана, как действовать всем вместе.

Архиповцы поймали нас у бараков, связали и волоком потащили куда-то прочь.

В один момент страх заполнил каждую клеточку моего тела. Куда нас ведут? Что с нами сделают? Какую боль Брык причинит нам на этот раз?

Сердце бешено колотилось, норовя вот-вот выскочить из-под ребер.

Они сцепили вместе решетчатые ворота и посадили нас туда, как хомяков в клетку. Они поливали нас холодной водой из бутылок, тыкали в нас палками, кидались камнями.

Внутри было очень тесно, пристраиваясь к одной стороне, мы тут же получали тычок палкой в спину. С визгами отскакивали к другой стороне, но и там нас ждали палки.

Их было человек десять, они окружили нашу «клетку» и ржали, свистели, выкрикивали обидные слова. Архип стоял поодаль, а главным мучителем выступал Брык.

– Винни-Пух, эй, Винни, не задави Барашка своим толстым задом!

Перед тем как запихнуть нас сюда, они стащили с нас куртки и обильно полили водой. Клетка была очень тесной, и я чувствовал, как ко мне прижимается дрожащий от холода Игорек. В нас кидали грязь, и я видел, что лицо у Игорька все черное. Наверное, я выглядел не лучше. Ваня сидел чуть сзади, поэтому его лица я не мог разглядеть.

Они расшатывали ворота, бросались на них, приставляя вплотную свои уродливые лица.

Брык кричал яростнее всех. Он больнее всех тыкал палкой. Каждый удар был будто не палкой, а мечом. Мне казалось, что он вот-вот проколет меня насквозь.

Я закрыл глаза и стал складывать первые пришедшие на ум буквы алфавита в слова.

– Эй, Бобер, сука Бобер! Не прохлаждайся там!

В меня бросили камень. Он ударил мне в бок, и я почувствовал, как резко обожгло кожу.

– Эй, медведь! Какой огромный толстый медведь! Снимай свои штаны! Мы сделаем из них отличные паруса для своего плота!

В Ваню тоже полетели камни.

– Как поживаешь, овца?

Я видел наглую ухмылку Брыка через прутья. Он обращался к Игорьку.

– Сейчас мы сделаем отличный шашлычок!

Бешеные глаза Брыка я не забуду никогда. Это были нечеловеческие глаза. Зрачки стали бесцветные, совсем прозрачные.

Он достал зажигалку и поджег заранее приготовленную палку с намотанной на конце тряпкой. Тряпка загорелась сразу же. Очевидно, ее заранее промокнули бензином.

Кит стал протаскивать через прутья горящий факел, пламя почти доставало до кожи. Сейчас, вспоминая тот день, я думаю, что Киту, на удивление, хватило мозгов не опалить нас. Он просто пугал нас, то приближая, то отдаляя факел. Но это приводило нас в такой ужас, что я до сих пор помню, как отчетливо чувствовал боль от тычков горящей палки. Остались фантомные ощущения от того, как вспучиваются волдыри на руках. Я осматриваю свои руки. Следы от ожогов должны остаться на всю жизнь. Руки чистые. Кит просто пугал нас.

Смех Брыка был ужасен. Я никогда не слышал ничего более ужасного.

Игорек визжал.

– О, да у нашего барашка девчачий голос! Блей, овца! Громче!

Мы бились в нашей клетке, пытаясь раздвинуть ворота. Но тщетно. С внешней стороны ворота держали десять человек.