Железный век Логинов Святослав
— Откуда у тебя мясо?
— Достал, — лениво ответил Казимир. — Поросеночек к костру пришел. Мужички-то в деревнях перемерли, а скотина, какая вживе осталась, по полям бродит.
— Чумной мог быть, — сказал Рено, успокаиваясь.
— Так он и был чумной, — откликнулся Казимир. — Я ж его сварил, значит и хворобу сварил. Да и так все одно, воду из ямины пьем, а он в ту ямину, может, гадил.
Рено не слушал его, он спал.
* * *
А немного дней спустя, они уже шли по большой дороге, поддерживая друг друга.
— И куда ж ты идешь? — рассудительно говорил Казимир. — Экая тьма народа по свету бродит, и никто не знает куда. А земля без мужичка скучает.
— На восток иду, — отвечал Рено. — К богу ближе.
— Какой же там бог? На востоке схизма, греческая ересь, а дальше махмуды и татарва. Нечисть всякая обитается, грифоны да песьи головы.
— Ты-то откуда знаешь? Вроде не монах, такой же бесштанник, как я, а говоришь мудрено.
— Приучен, — Казимир улыбнулся. — Ксендз у нас был интересный. Бывает, кто у него ржицы в долг попросит, так он даст, а потом говорит: «Осенью вернешь вдвое, а пока, все одно, зима длинна, приходи ко мне на двор». Соберутся должники, кто пану ксендзу снаряд кожаный правит, кто по дереву режет, а пан промеж ними ходит и всякие мудрости рассказывает. Сильно ученый был и любил красно поговорить. Я с малолетства его слушать приобвык. Хитрости тут особой нет, не ученый я, а наслышанный. Это с тобой, Рено, хитро выходит: смотрю я на тебя, вроде ты не немец, а с немцами по-ихнему калякаешь — голова закружится. И по-польски разумеешь. Я потому к тебе и привязался, что ты мне вроде родного стал, как я твой голос услышал.
— Не знаю я ничего, — сердито сказал Рено, — ни польского, ни немецкого.
— Не знаешь? — переспросил Казимир. — Так по-каковски мы с тобой сейчас беседуем?
— По-человечьи, — ответил Рено.
Казимир помолчал, соображая, а потом весело воскликнул:
— Ведь верно выходит: мы с тобой по человечьи говорим!
Дорога поднималась в гору. Вокруг снова начали появляться холмы, сначала пологие, они собирались в группы, чтобы где-то за горизонтом взметнуться в небо стеной снежных вершин.
— Незачем тебе идти на восток, — сказал Казимир. — Пошли лучше вместе хоть и не к самому господу, а все же в Рим, где первосвященный папа обретается.
— Пойдем, — неожиданно легко согласился Рено.
Что-то странное происходило с ним последнее время. Главная цель паломничества — Рената — отходила куда-то в полумрак. Боль уже не рвала сердца, лишь постоянно и монотонно сжимала его. Так колет прочно вросшая в плоть и не нагноившаяся заноза. И вместе с тем Рено ежеминутно помнил, что он идет к богу, идет не останавливаясь, и каждый шаг, хоть бы он и был в сторону, приближает его к цели.
Несколько шагов они прошли в молчании, потом Рено спросил:
— А тебе-то зачем в Рим? Неужто святейшему папе хочешь предстать?
— Не-е!.. То нам невместно. Иду на поклонение по обету за чудесное исцеление от холеры…
— Одного в толк не возьму, — перебил Рено, — кто будет кормить твою чудесно исцелившуюся семью, пока ты замаливаешь грехи?
— Так то ж не я! То ясновельможный пан Стародубенский исцелился! Пока хворал — обет дал, пешком в Рим сходить, а как поднялся, то и помстилось ему, что для такого дела холопей вполне достаточно. А я вдовый и панской воле мне противиться не можно. К тому же грехов на душе меньше останется, когда за чужие дела пострадаешь. В Риме и за себя помолиться можно.
С каждым поворотом дороги лес редел, все чаще попадались деревеньки, окруженные заброшенными полями. Жителей вовсе не было видно.
— Хлеба мало уродилось, — заметил Казимир, — всем бы ни за что не прокормиться, так господь мор послал и подравнял народушко по хлебу. Теперь, кто жив остался, сыт будет.
Дорога вышла к реке и потянулась берегом. Рено остановился, тревожно огляделся и потянул носом воздух. Ветром несло сильный запах гари, острый аромат горящей смолы неприятно щекотал ноздри.
— Никак лес горит, — сказал Рено.
— Нет, — Казимир покачал головой. — То город. Поветрия берегутся. Я таких уж сколько видел, никого в стены не пускают, у ворот костры палят. Только все одно получается, захочет господь, так черная смерть и через костры пролезет. А все ж, молодцы, лучше хоть что-то делать, чем так смерти ждать. Я еще в наших краях раз прибился к двум школярам, вместе от лихого человека легче оборониться. Вот они идут и все-то друг с дружкой лаются. Один говорит, что мор идет от заразы, и потому надо беречься людей и нюхать уксус. А другой ему, что мор от миазма, значит, надо беречься плохого воздуха и нюхать цитрус. Первый озлился и давай латинскими словами говорить, а второй еще хлеще: и на латинском, и на каком-то другом, может по-жидовски. Кричали, покуда не подрались. Так я и не спознал, отчего черная смерть приключается. Только, думаю, людям то знать вовсе без надобности. Зараза ли, миазма — в огне все сгорит. Вот и жгут у ворот высокие костры, а когда кто с чумных мест идет, то в город отнюдь не пускают, а прямо на дороге из самострелов спать кладут. Пойдем-ка, кум Рено дальше кустами.
Они свернули с дороги, пройдя немного, вышли к городу. Город стоял на берегу реки, которая плавно огибала его с двух сторон. Приземистые стены и полоски рвов защищали город с суши. За стеной плотно кучились дома, взлетали к небу стрельчатые арки церквей. Звонили колокола.
Рено перекрестился на звук.
— Как давно в церкви не бывал, — сказал он, повернувшись к Казимиру.
Тот мелко крестился, глядя в синеющую даль. Шапку он держал в левой руке, но Рено почудилось, что он и не снимал ее, такие свалявшиеся, запутанные, грязные волосы росли у него на голове.
— Казимир, — позвал Рено, — что у тебя с волосьями?
Казимир поднял руку, с трудом загнал пальцы в перепутанный сальный клубок и равнодушно ответил:
— Да ничего. Немножко колтун одолел. В нашей деревне половина народу так ходит. Мы ж не паны ясновельможные, чтобы гребнями чесаться. Вот у пана так нарочно девка заведена. Днем она его чешет, ночью — тешит. А мы по-простому.
— Больно страшно-то, — признался Рено.
— Привыкнешь, — пообещал Казимир. — Так оно лучше. Тепло и в дождь не промокает.
* * *
Чужой южный город непривычно широко раскинулся среди холмов. Крепость стояла отдельно от города, и домам не приходилось тесниться под защитой ее стен. Сам же город закрывался валом, протянувшимся от одного здания к другому. Башнями этому сооружению служили необычно низкие церкви, дворцы с плоскими крышами и даже чудовищной величины ворота, построенные, как сказали Рено, еще до рождества Христова.
Но ни одно из этих чудес не могло развлечь опечаленного Рено. В его ушах еще звучал орган, слышались латинские фразы заупокойной мессы, перед глазами двигались фигуры священников, и стоял открытый гроб, в котором лежал Казимир.
Происшедшее никак не укладывалось в голове Рено. Они с Казимиром благополучно перевалили через горы к этому городу, где никто не подозревал об ужасах, царящих по ту сторону хребта. Правда, и здесь жили не сытно, а болели часто, но не было ни голода, ни чумы. Вечерами люди на улицах пели и смеялись. Их говор казался Рено родным, хотя Казимир утверждал, что это какой-то новый язык, еще непонятнее, чем прежде.
Первый день они провели, осматривая город и заходя помолиться во все попадающиеся церкви. На второй день решили искать работу. Деньги у них кончились, а идти прося милостыню или просто подбирая, что плохо лежит, как они делали в опустошенных местах, было нехорошо и опасно. Правда, у Рено оставалось зашитое в куртку золото, но он не мог тратить его. Это была цена Ренаты, он шел выкупать ее.
Работы найти не удалось. По старой привычке они ночевали за городом, забившись в придорожные кусты, а когда утром вошли в город, их окружили вооруженные люди и, направив в грудь Казимиру арбалеты, приказали остановиться. Казимир не понимал, что ему говорят, и Рено пришлось объяснять. Арестовавшие их люди почему-то очень боялись Казимира и шли на почтительном расстоянии, держа заряженные арбалеты наготове.
Их привели в просторный зал, напоминавший церковь. Сходство еще усилилось, когда явилось несколько господ в длинных мантиях и принялись с важным видом переговариваться на непонятной Рено латыни. Рено, слыхавший от Казимира о любви ученых к бесконечным диспутам, приготовился к длительному ожиданию, но собравшиеся удивительно быстро пришли к единому выводу и объявили, что Казимир болен проказой.
Рено был так поражен, что даже не разъяснил другу, в чем его обвиняют.
— Не может того быть! — воскликнул он громко и так уверенно, что его стали слушать. — Что я прокаженных не видел? Они в балахонах белых и с колокольчиками. Говорят, у них пальцы отваливаются, кожа с живых слезает, а Казимир вон какой здоровый! Ну не понимает по-вашему, так не всем же понимать. — Рено вдруг смутился, сообразив, что не годится ему, мужику и беглому крепостному, спорить с важными господами.
Однако, господа были скорее удивлены, чем разгневаны, и один из них снизошел до того, чтобы человеческими словами сказать Рено:
— Представленный на наше рассмотрение пациент страдает самой опасной и заразительной формой проказы, именуемой lepra polonika. Если взглянуть на его голову, то можно увидеть устрашающего вида коросту, образованную из волос и мозгового вещества. Черепная коробка у пациента расплавлена, мозг изливается наружу через обширные и многочисленные язвы. Так учат нас многие великие наставники.
Казимир, когда Рено пересказал эту речь, был совершенно уничтожен. Он покорно шел, куда ему указывали, и только поминутно восклицал, запустив пальцы в колтун:
— Вот же голова, целая! У нас полдеревни таких!
Казимира привели в собор, заставили лечь в приготовленный гроб. Зазвучал орган, началась заупокойная месса. Люди, заходившие в церковь, в испуге смотрели, как отпевают живого человека. Казимир лежал, даже не пытаясь пошевелиться, и только временами постанывал:
— Иезус, Мария! За что же? Целая голова-то!
Священник тоже пугался Казимира и спешил поскорее закончить обряд. Он подал знак, четверо крючников подняли гроб на длинные палки и понесли на кладбище. Рено бежал за ними, страшась, что сейчас Казимира живьем закопают в могилу.
Но до этого не дошло. Священник пробормотал еще несколько фраз, набрал лопату земли, высыпал на ноги Казимиру и, облегченно вздохнув, отошел. Теперь Казимир считался похороненным, и ему позволили встать. Служка издали кинул длинный балахон с прорезями для глаз, трещотку и палку. Казимир оделся и, сопровождаемый арбалетчиками, пошел по улице, нерешительно постукивая трещоткой. Народ мгновенно расступался.
Казимира привели на берег к лежащей на песке лодке, и Рено, тоже смертельно перепугавшийся, когда увидел друга в одежде прокаженного, передал слова начальника стрелков, что лодку ему дарит магистрат, и что он должен немедленно уплыть вверх или вниз по течению и никогда больше не показываться в окрестностях города.
Казимир столкнул лодку на воду, сел на корме, безвольно опустив руки. Лодка, медленно поворачиваясь, поплыла вниз по реке.
Когда лодка скрылась за ближайшей косой, священник подошел к Рено и сказал:
— Тебе, сын мой, тоже лучше покинуть город.
— Я не могу, — ответил Рено. — У меня нет денег, я не успел здесь ничего заработать.
— На, возьми, — священник бросил на мостовую несколько монет и ушел.
Теперь Рено сидел у подножия невысокого плоского холма, разглядывал древнюю триумфальную арку, превращенную горожанами в крепостную башню, и пытался собрать разбегающиеся мысли.
Раньше он шел с Казимиром, а теперь идти некуда. В Риме делать нечего, а на востоке… В самом деле, не к песьим же головам идти.
На вершине холма что-то сооружали, оттуда слышались громкие голоса и стук топоров. Пара лошаков, тяжело поднимаясь в гору, провезла мимо Рено телегу с бревнами. Рено поднялся и пошел посмотреть. Он увидел массивный столб, опутанный старыми цепями. Четверо человек, нестройно стуча топорами, кололи толстые поленья, еще двое складывали вокруг столба костер, чередуя слои дров со слоями мелкого хвороста. Монах-доминиканец стоял рядом с рабочими и что-то указывал им.
«Ведьму жечь будут», — сообразил Рено.
За свою жизнь он перетаскал столько дров, что их могло хватить на тысячу аутодафе, но сам он еще ни разу не видел этого действа. Ему захотелось узнать, кого и за что будут жечь, но подойти к доминиканцу он побоялся. Среди начавших собираться зевак Рено заметил странствующего монаха-францисканца. Тот сидел на камне, босые ноги высовывались из-под перепоясанной грубой веревкой рясы.
— Святой отец, за что ее будут жечь? — спросил Рено.
— Кого? — не поворачивая головы, переспросил монах.
— Ведьму.
— Будут жечь не ведьму, а еретика, — поправил монах.
— А-а-а!.. — разочарованно протянул Рено, боявшийся и в то же время желавший увидеть что-то вроде того, о чем рассказывали ему в гостинице. — И чем же он согрешил?
— Безбожник, — коротко ответил францисканец.
Он подтянул ноги, сел прямо и, увидев, что послушать подошло еще несколько человек, начал рассказывать:
— Еретик учил, что Земля наша кругла как шар, и будто бы половина людей, антиподами именуемая, ходит по ней вверх ногами. (В толпе раздался смешок.) Утверждал также, что не Солнце совершает свой путь по небу, а напротив, вся Земля вокруг Солнца вертится, что, конечно, неверно, ибо тогда головы у людей кружились бы как на потешной карусели. Солнце, подчиняясь слепым стихиям, носится по Вселенной, неустроенной и не имеющей себе никаких границ. Все на свете устраивается вихрями, в коих усматриваем бесовские силы, бога же нет нигде.
— Как так, нет бога? — громко спросил Рено. — Зачем же жить, если нет бога?
— Мерзкое и зловредное учение, — подтвердил монах. — Давая ложное представление о мироздании, не оставляет в нем места для господа. Истина же говорит обратное. Земля наша круглая, но плоская, наподобие лепешки, покоится на спинах трех китов. Над Землею расстилается твердое и плотное небо. В том легко может убедиться каждый, кто не поленится поднять глаза ввысь. Выше тверди небесной расположены семь подвижных хрустальных сфер: Солнца, Луны и блуждающих планет. Над ними лежит сфера неподвижных звезд, и это предел, до которого может проникнуть взор человеческий, ибо еще выше вознесены райские кущи, обитель господа бога нашего, а также сферы неземного огня, музыки и гармонии..
— Святой отец! — прерывающимся голосом спросил Рено. — Раз Земля похожа на блин, значит где-то у нее есть край, с которого можно перейти на небо и подняться на него. Знаете ли вы, где такое место?
— Такого места нет, ибо небесная твердь не просто стоит на земле, но опускается на дно морское, и проплыть туда нельзя — сильные бури и ветры топят и отгоняют дерзкий корабль. Но впрочем, на востоке, на берегу моря Сирийского, где небо уже весьма невысоко, есть скала, с которой можно до неба допрыгнуть. Только трудно это, потому как грехи наши тяжкие тащат вниз. Души же безгрешные на небо и без того попадут, а прежде времени и без воли божьей туда не стремятся. Так что можно с уверенностью сказать…
Рено незаметно отошел. Он узнал все, что хотел, и понимал, что если дослушает до конца, то придется подавать францисканцу милостыню, а тратить полученные от священника медяки надо было более разумно.
Костер был совсем готов, его оцепили вооруженные гвардейцы, отовсюду на холм стекался народ. Уже не один, а несколько доминиканцев ходили вокруг, раскладывая на поленьях листы каких-то рукописей, должно быть, еретических сочинений. Рено разглядел на листах рисунки со страшными хвостатыми звездами и многочисленными концентрическими кругами, вероятно, теми самыми бесовскими вихрями.
Рено с отвращением плюнул и пошел прочь. Он уже не хотел смотреть на казнь еретика, опасаясь, что тот своими страданиями пробудит в нем жалость. И без того его душа очистилась и утвердилась в первоначальном решении. Он все-таки поднимется на небо. Путь он теперь знает.
Возле городских ворот Рено повстречалась процессия, везущая еретика. Еретик, одетый в желтое санбенито, расшитое пляшущими чертями, сидел на осле. Руки его были стянуты за спиной.
— Злодей! — крикнул ему Рено. — Злодей! Бога у людей отнимаешь! Последнюю надежду!..
Еретик поднял голову и взглянул на Рено. Ни злобы ни отчаяния не было в его взгляде. Так смотрят добрые, но бесконечно усталые люди, когда им вместо отдыха приходится снова вставать и куда-то идти. Еретик не казался старым, но его волосы и борода густо серебрились сединой.
Рено поспешно отвернулся.
— Маска! — пробормотал он. — Дьявольские козни!
Глава 3. КОНЕЦ ПУТИ
Азиатский берег смутной чертой темнел на востоке. Слабое дыхание теплого ветра доносило оттуда пряные запахи. Пахло листвой, цветами. Не верилось, что сейчас середина зимы.
Наступал тот час ночи, когда тьма особенно сгущается, поэтому Рено греб, ориентируясь по звездам, стараясь не смотреть на линию берега, которая могла обмануть взгляд.
Ему сильно повезло, что он, совершенно сухопутный человек, сумел попасть на генуэзский корабль, торгующий с восточными странами. Просто купцу был нужен плотник, и Рено понравился ему. В залог пришлось отдать все деньги, что Рено скопил за месяц работы в порту, зато теперь он был в виду сирийского берега и плыл на похищенной шлюпке, гребя ладонями, потому что весел в шлюпке не оказалось.
Скорее всего, ему не удалось бы добраться до берега, но ветер вскоре переменился и стал дуть с моря все более резкими холодными порывами. Зубчатая стена скал постепенно вырастала, закрывала звезды, лодку ударило о камни и перевернуло.
Избитый волнами Рено выбрался на берег. Вокруг вздымалось к близкому небу множество скал. Оставалось только найти самую высокую.
Наверху росли кусты, и Рено на ощупь наломал сухих веток. Но трут промок и не загорался, костра развести не удалось. Рено сидел мокрый, мелко дрожа. Потом ветер прекратился. Сразу усилился пьяный запах незнакомых трав, закружилась голова. Тьма еще больше сгустилась, небо надвинулось совсем близко, казалось, до звезд можно достать рукой. И Рено вовсе не удивился, когда одна из звезд тихо упала и подожгла собранные ветки. Бледное пламя взвилось, рассыпая сотни новых звезд, улетающих на небо, и осветило самого Рено и темную фигуру, сидящую напротив.
— Рената… — позвал Рено.
Она сидела неподвижно, не отвечала и глядела сквозь него отсутствующим взглядом.
— Вот видишь, дочка, как получается, — сказал Рено. — Далеко я зашел. Так долго шел, что даже забыл о тебе. Только это неправда, что забыл. Я все время за тобой шел, потому что ты счастье. Людям нельзя жить на свете без дочерей, и это не дело, когда дочери умирают раньше отцов. Вот и пошел я за счастьем. Пусть не себе, но хотя бы другим людям счастье принесу. Не знаю только, по той ли дороге иду, — добавил он чуть слышно.
Костер вспыхнул ярче и высветил еще одну фигуру.
— Нет, не по той, — сказала ведьма. — верный путь тебе указан, еще не поздно.
— Уйди, — сказал Рено, и пламя снова поднялось лиловым призрачным столбом.
— Молись и делай свое дело, — произнес отец Де Бюсси. — Как исправим людей, если погаснут наши костры?
— Счастье бред! Бойся ада! — прогнусавил пьяный монах.
— Будь благочестив, и все простится, — посоветовал лесник, обнажив в плотоядной усмешке длинные желтые зубы.
— Будь покорен, бог тебя не оставит, — прошептал Казимир, а белый балахон опустился сверху, навсегда скрыв его.
Снова полыхнул огонь, вновь раздвинулись призраки, освобождая место новой фигуре. С неожиданным удивлением узнал Рено лишь однажды на миг мелькнувшие перед ним темные глаза и седину, бегущую по волосам и бороде.
— Думай, — сказал еретик. — Думай сам.
— Иди за мной! — позвала ведьма.
— О чем думать? — спросил Рено.
— О себе, о жизни, о том, куда идешь и как дошел сюда…
— Я привела тебя! — ведьма приподнялась, и темная шаль невидимой птицей забилась на проснувшемся ветру.
— Меня вел бог! — сказал Рено и сам удивился, как неубедительно прозвучали его слова.
— Думай…
Костер медленно погас. Небо над головой алело яркой утренней краской. Скалы острыми зубцами вставали из тумана. Одна из них была его.
* * *
Скала возвышалась над морем, белым острием вгрызаясь в голубизну утреннего неба. Она была по крайней мере на сотню шагов выше окрестных пиков, за ее вершину зацепилось случайное облачко. Со стороны моря скала круто обрывалась, мелкие волны лизали ее подножие.
Рено осторожно выбрался на вершину, встал и огляделся. Здесь не было ничего, кроме душного влажного воздуха и белой стены тумана впереди. Снизу тускло просвечивали размытые очертания берега.
Наверное, сейчас он должен помолиться. Вот только поможет ли молитва? Снимет ли с души хоть один грех, прибавит ли веры? Да и нужно ли ему замаливать грехи? Именно таким земным человеком должен он предстать перед глазами небесного владыки.
Рено, стараясь не глядеть вниз, перекрестился и что есть сил прыгнул вперед и верх. Плотная стена тумана расступилась, скрыв мир. И в ту секунду, когда Рено показалось, что он падает, он ударился грудью обо что-то твердое и покатое, упал на него, прижавшись всем телом, вцепившись скрюченными пальцами. Он неизбежно соскользнул бы, сорвался вниз, если бы не золото. Монеты сквозь тонкую обветшалую ткань впечатались в поверхность и удержали Рено. Один золотой вывалился в расползшуюся дыру и, звякнув, скатился вниз.
Рено отполз от края пропасти и немного передохнул. Но и потом он не решился встать на ноги, а пополз вперед на четвереньках.
Туман понемногу рассеялся. Рено поднял голову, бросил взгляд окрест.
Он был на небе!
Бескрайняя равнина расстилалась перед ним. А над головой вздымалось уже не небо. Там угадывались бесконечные сферы, полные великой музыки и света. Музыка сотнями голосов охватила Рено. Причудливая мелодия, чуть шелестящая, казалось, проходила сквозь него, очищала и нежила. Хрустальная дымка восхитительного голубеющего оттенка поднималась снизу, смягчала глаза, притупляла острый свет. Но видно было далеко и ясно. И там, в безбрежной дали, чудесно сияла цель его путешествия: дворец, построенный из света и чистого огня.
Семь дней Рено шел, поднимаясь на небесный купол. Свод под ногами опалово мерцал, временами становясь почти прозрачным, и тогда можно было видеть лежащий внизу темный земной круг. Там люди мерли от голода на истощенных, залитых водой нивах, а здесь, сколько видел глаз, расстилались поля, покрытые густой и тяжелой пшеницей. Там умирали в черных корчах среди грязи и смрада, а здесь лазоревый туман укреплял тело, журчащая музыка нежила душу. Внизу в тесных городах истощенные мастеровые день и ночь готовили все, что может понадобиться земле и небу, пьяные бароны грабили их, сами не становясь богаче, и не было видно смысла земной работе и конца земной бедности. Здесь же всякий камень стоил дороже целой деревни, но не было никого, чтобы поднять этот камень.
— Кто сделал все это? — спросил Рено, и удивительная мысль пришла в его голову: Быть может, господь столь озабочен украшением и прославлением вертограда своего, что забыл о земле, изнывающей без его милостей. Значит, надо напомнить создателю о земной скудости.
Рено ускорил шаг, ему казалось, что он стоит на месте, но огненные стены становились все ближе, вздымаясь на недостижимую высоту, и вот, наконец, Рено добрался к их подножию.
Здесь он первый раз остановился в затруднении: дверей не было.
Врата были словно нарисованы на стенах струящимся пламенем, пройти сквозь них Рено не мог. Растерявшись, он стоял, не зная, как быть дальше.
Тут-то и подошел к Рено Ангел. Настоящий Ангел в одеянии из снежно-белого виссона, с огромными изогнутыми крыльями за спиной и прозрачным нимбом вокруг головы.
— Мюжик! — произнес Ангел, — Что ты здесь делаешь?
Рено, уже готовый пасть ниц, при этих словах медленно выпрямился и, глядя в знакомое лицо, проговорил:
— Прошу прощения за дерзость, господин Ангел, но мне нужно попасть во дворец.
— Ты подл и грязен, — промолвил Ангел, — ты даже не можешь правильно обратиться к благородному духу…
— Я все понял, господин Д'Анжель, — перебил Рено.
Он поклонился так низко, что Ангел не мог видеть, что он делает, и, нащупав монету там, где куртка протерлась всего сильнее, дернул. Выпрямившись, он показал Ангелу поблескивающий золотой. Ангел попытался выхватить его, но Рено был наготове и мгновенно зажал кулак.
— Золото будет вашим, — твердо сказал он, — как только я смогу поговорить с богом.
— Мерзавец! — прошипел Ангел. — Понимаешь ли ты, что стоит мне позвать силы небесные, и ты будешь ввергнут в ад?
— А деньги достанутся кому угодно, но только не вам, — закончил Рено.
— Негодяй! — великолепное лицо Ангела исказилось гримасой. Потом он, словно отряхивая что-то, похлопал крыльями и презрительно бросил: — Ступай за мной.
— Они прошли через раскрывшуюся стену, и Ангел повел Рено по блестящим коридорам небесного дворца. Медные скобки на башмаках Рено звонко цокали по бриллиантам, устилавшим пол.
— Не думай, что ты подкупил меня, — не оборачиваясь говорил Ангел. — Я беру эти деньги потому, что мне нужно поддерживать достойный образ жизни. Древностью я равен Архангелам, я создан в один миг с ними. Чтобы стать Архангелом, мне недостает только золотого нимба. К сожалению, на небесах есть все, кроме золота…
Рено не слушал. Он шел за Ангелом, кроша каблуками бриллианты, шел, уже зная, что его опять обманули, и все-таки шел, чтобы пройти путь до конца. Глаза застилал кровавый туман бешенства, он мешался с небесной дымкой, превращая ее в гадкую коричневую зелень. Вновь нахлынуло ощущение, что это не в первый раз, но теперь Рено знал, когда так было.
Они остановились возле занавеси из прямых разноцветных лучей, и Ангел прошептал:
— Господь там. Давай золото…
Рено осторожно выглянул. Стены из сапфиров и кованного серебра окружали, казалось, целую площадь. Витые колонны из лилий и нарциссов поддерживали теряющийся в высоте купол. Зал был полон небесных духов. Серафимы, Силы и Херувимы окружали престол владыки. Господь восседал на троне, — Рено сразу узнал его, он был очень похож на изображения в храмах, только остроконечная бородка по-модному загнута вперед.
— Деньги давай! — просипел Ангел.
Рено оттолкнул его и, отдернув взвихрившуюся северным сиянием занавеску, выбежал на середину зала.
Его появление было подобно камню, врезавшемуся в гладкую поверхность цветущего пруда. И как ряску раскидывает от упавшего камня, так духи отшатнулись от человека, и Рено один очутился напротив бога.
Десятки раз за свое долгое путешествие Рено представлял, как он припадет к ногам спасителя, как вместе с рыданием вырвется из его груди крик: «Господи!», и как остановятся на нем обжигающие и бесконечно добрые глаза.
Казалось, сбылись все мечты, он стоял перед богом, но то ли слишком много прошел он по земле, или слишком долго жил свободным человеком, но колени не сгибались, а глаза, видевшие бездну неправды, не опускались ниц. Рено стоял, широко расставив ноги, и прямо смотрел в лицо вседержителя.
— Ты видишь, — сказал он наконец, — ты все видишь и знаешь, а мы на земле темны и немощны разумом…
При первых звуках человеческого голоса сидящий на престоле вздрогнул, брови его изумленно поползли вверх.
Рено говорил, сначала глухо, потом все громче и тверже:
— Я пришел, чтобы спросить тебя: «Почему?» Почему умирают дети, даже безгрешные младенцы? Почему на свете так много злых, ведь ты создал всех, значит, и их тоже. Зачем голод и мор, для чего костры и убийства? Страшно жить в царстве твоем, господи!
Наконец тот, к кому обращался Рено, сумел, ухватившись скрюченными пальцами за подлокотники, встать. Рено замолк, почувствовав вдруг, какая глубокая, сверхъестественная тишина повисла вокруг.
— Это же… — растерянно произнес господь, — это же прямо, я даже не знаю что… Откуда ты взялся? Что тебе надо?
— Господи, крик мой — вопль всей земли…
— Так и вопили бы себе внизу. Места что ли мало? Ох, знал я, что и сюда доберетесь, настырное племя! А ты подумал, для этого ли я спускался на землю, для того ли проповедовал смирение, муки принимал? Понимаешь ли ты, — голос его сорвался, — что трое суток моей вечности пришлось отдать страданиям! Взгляни, шрамы еще можно рассмотреть. А как безбожно скучно там! Но я терпел! И велел терпеть вам. Меня никто не заставлял, я сам пошел на это, чтобы вы, мужичье, серое быдло, жили смирно, повиновались власти, ибо власть есть опора, чтобы не лезли грубыми лапами куда не просят. Какое мне дело до ваших хвороб? Лучше всего было бы, чтобы все вы передохли, да только тогда работать будет некому. Ах, непокорные скоты! Почему ты здесь, а не на барщине? Когда последний раз платил десятину? Забыл?! Богу — богово, — говорю я, — а кесарю — кесарево.
— А людям? — спросил Рено.
На минуту вновь воцарилась тишина, потом господь уверенно и даже с некоторым удовлетворением заключил:
— Еретик. А может, и вовсе безбожник. Ты подумал, на что покусился? Ведь на том мир стоит! — Бог пожевал губами и уже тише добавил: — Откуда иначе у имущих богатства возьмутся?
Злая бессильная ярость захлестнула Рено. Он попытался скинуть куртку, словно перед схваткой, но под пальцы все время попадали золотые кругляки, которые он так бережно нес, чтобы показать небесному богу цену земной несправедливости. Тогда Рено стал рвать куртку, выдергивая давящий металл.
— Богатства?! — выкрикивал он. — Зачем они? Зачем это золото, которым можно купить любое злодеяние, а заодно и прощение, но нельзя купить и минуты счастья?! Почему в царстве небесном золото также сильно? Я его проклинаю!
Рено взмахнул рукой, монеты покатились в разные стороны, и скудный блеск нержавеющего металла затмил сияние дворца. На долгое почти бесконечное мгновение настала тишина, только монеты тянули свое разноголосое «Дзинь!». Потом тысячи крылатых фигур стремительно метнулись, ловя падающее золото.
— Назад!!! — прогремел голос бога, и духи всех девяти ангельских чинов были отброшены этим гневным воплем.
Рено еще сам не понимал, что он сделал. Думать было невозможно, ярость подступала к горлу. И вдруг он увидел то, чего не мог бы представить в самом кошмарном сне: Господь-вседержитель, покинув престол, ползал по полу, подбирая рассыпавшиеся монеты.
— Ты не бог, — сказал Рено и повернулся, чтобы уйти.
Он не успел сделать и двух шагов. Сзади на него обрушился тяжелый удар, в глазах померкло.
Сознание вернулось сразу, словно кто-то грубо выдернул Рено из небытия, не дав для отдыха даже блаженной секунды, пока человек еще не осознал себя. Рено не пришлось ничего вспоминать, он сразу знал, где он и что с ним. Он был связан, перекошенное лицо бога склонялось к нему.
— Бунтовщик! — проскрипел господь. — Так ты за этим пришел? Подкупить моих слуг? Тварь! Самая грязная и гадкая из тварей!
— Ответь, — сказал Рено, — почему ты не уничтожил род людской, раз ты так его ненавидишь?
Однако, бог уже успел овладеть собой.
— Мои пути неисповедимы, — молвил он, — а вот о своих преступных замыслах ты расскажешь сам. Возьмите его.
Сильные руки схватили Рено и поволокли прочь. Последнее, что он увидел, был господь, воссевший на престол и потрепанный ангельский хор, грянувший осанну.
Как разительно изменилось царствие небесное! Уже не причудливая мелодия звездных сфер мерещилась ему, а сухой треск, и шелест, словно стая саранчи пролетала над ним. Следа не осталось от прозрачной дымки, вместо нее колыхалось нечто цвета старой плесени, обтекающее со всех сторон, лишающее сил и воли. Рено чувствовал, как туман вылизывает колени, заставляя их дрожать, как руки становятся слабыми, как весь он превращается в марионетку, которую можно дергать за нити.
Рено притащили в комнату со сводчатыми потолками, кажущимися особенно низкими после обители бога. Невидимый конвоир опрокинул Рено на твердые доски, раздался долгий скрип: вокруг шеи и ног сомкнулись брусья колодок. Пахло как в кузнице: гарью и железом. Рено лежал на спине, связанные сзади руки больно давили поясницу. Было особенно страшно лежать незащищенным животом вверх.
Кто-то возился неподалеку: приглушенно звякало железо, шумно дышали меха. Потом дверь скрипнула, и звероподобный, совершенно не райский голос проревел:
— Дрова будут?! Самому мне за ними идти, что ли?
Тогда Рено, царапая подбородок о шершавое дерево, повернул голову.
Достаточно было одного взгляда, Рено сразу узнал это место. Он повернул голову сильнее и увидел тяжелую железную дверь. Дверь отворилась, в камеру, неся на спине вязанку дров, вошел человек. У Рено захватило дыхание. Он увидел самого себя. Тот, другой Рено, двигался, еле переставляя ноги, голова у него была опущена, а лицо не выражало ничего, кроме покорности и тупого отчаяния.
Рено, зажатый в колодки, задрожал.
— Рено! — выдохнул он, — Рено, взгляни на меня, слышишь, это же я, Рено!
Рено с вязанкой за плечами, не меняя шага, подошел к очагу, сбросил вязанку. Рено лежащий вдруг до ужаса отчетливо вспомнил, как это было с ним. Он неожиданно осознал, как нужно, чтобы тот, с дровами, узнал его. Тот Рено казался бессловесной скотиной, послушным рабом, но Рено чувствовал, какая боль, отчаяние и готовность действовать теснятся в груди ничтожного с виду человека. И все это уйдет на то, чтобы идти к пустому богу и бесславно погибнуть здесь!
— Рено! — кричал он, уверенный, что если тот сейчас поднимет голову, то все мгновенно изменится, станет понятным, и выход найдется. — Ты должен посмотреть на меня, Рено! Немедленно подними голову!
Другой Рено стоял у очага, спина его чуть заметно дрожала. Рено казалось, что сейчас он повернется, но тот выдернул ремень из-под поленьев и пошел к приоткрытой двери.
— Рено!!! — отчаянно выкрикнул Рено.
Дверь лязгнула.
В бешенстве Рено начал извиваться в колодках. Так вот почему он чувствовал тогда, что это навсегда! Но для чего же он шел, зачем все муки и великое знание, пришедшее к нему?!
— Ты не бог! — закричал Рено в серый потолок. — Ты лгал, будто твои пути неисповедимы! Я их знаю! Даже полена дров ты не можешь принести сам! Ты ничтожен, все, что у тебя есть, — сделали люди, а ты крадешь их труд и потому ненавидишь их, но уничтожить не можешь, потому что без них не сумеешь прожить. Ты бессилен!
Он изо всех сил напрягся, колодки, хрустнув, соскочили, Рено упав с топчана, ударился грудью в полупрозрачный голубой пол. Долгий звон наполнил вселенную, по голубой тверди прошла трещина. Рено бился кулаками, головой, всем телом, бессвязно-негодующе крича, бился так отчаянно, что небо не выдержало. Оно раскололось, Рено полетел вниз.
Ослепляющее пламя охватило его, потом он звонко ударился о твердое, разбившееся от удара на миллионы осколков. Словно рой искр метнулись в разные стороны тучи звезд. Рено падал, пробивая одну за другой стеклянные сферы; освобожденные планеты срывались с них и уносились в пространство, закручивая сложные спирали, которые уже видел Рено на сожженных листах.
А снизу надвигался огромный шар Земли. Он вырастал, загибался чашей, неудержимо тянул к себе. Внизу обозначились пятна лесов и полей, узкие дорожки рек. Величественно синело море. На какое-то время Рено показалось, что падение прекратилось, и он просто висит на огромной высоте, а Земля тихо вращается внизу. Но потом он различил дома, дороги и отдельные деревья, земля вдруг оказалась устрашающе близко, а верхушки деревьев, выросшие до нормальных размеров, прыгнули ему навстречу.
Рено упал на маленькую полянку возле бьющего из под камня родника. Почва вокруг была усыпана мелкой галькой, и Рено в кровь разбил колени и локти. Он поднялся, обмыл холодной водой ссадины и огляделся. Место было знакомое: над голыми вершинами деревьев поднимались башни замка, а совсем неподалеку стоял его дом. Обгорелые стропила тянулись к небу, словно бессильно грозящие, сведенные судорогой руки. Небосвод возвышался над миром незыблемый как всегда, но за его кажущейся твердью Рено угадывал иное.
Рено зашел в дом, перебрал уцелевшие остатки барахла, на которые не позарились соседи, потом вышел на дорогу. Он не скрываясь пошел мимо замка и дальше, через леса и болота, через деревни, разграбленные войной, голодом или эпидемиями, через заваленные снегом горы, в солнечный просторный город, где ветер уносил с холма остывший прах седого еретика. Шел искать его учеников и последователей — должны же у него быть ученики и последователи!
Шел, потому что твердо верил в его правоту и знал, что нет в мире бога.
О вечности
Часы
У Севодняева остановились часы. Он купил их два месяца назад и с тех пор уже трижды ремонтировал. Теперь они остановились окончательно.
— Дешевле новые купить, — сказал знакомый мастер, возвращая замолкший механизм.
Севодняев покорно забрал часы. На всякий случай он зашел еще к двум знакомым часовым мастерам, но получил тот же самый ответ. Нет ничего удивительного, что у Севодняева было столько знакомых часовщиков. Часы у него ломались каждую неделю и непременно требовали капитальной починки. Так что большую часть жизни Севодняев ходил, имея самое смутное представление о течении времени, а приемщики ремонтных мастерских знали его в лицо.
Часы вообще давно и прочно не любили Севодняева. Свои первые часы Севодняев получил в подарок на шестнадцать лет и проносил ровно один день. К вечеру на запястье болтался лишь целехонький ремешок, а подарок исчез бесследно.
Ругали за часы долго.
— Подарили вещь, — жаловалась в воздух мать, — так ему непременно надо сгубить!..
Читать бесплатно другие книги:
