Железный век Логинов Святослав
Из этого первого урока Севодняев вынес только убеждение, что часы это «вещь», но что такой вещью ему никогда не обладать, дошло до него много позже.
С тех пор Севодняеву еще не раз дарили часы, и сам он покупал их, но конец всегда был плачевен. Часы или терялись, или безнадежно ломались, и их безжизненные корпуса отправлялись в ящик серванта, который с годами все больше напоминал склад металлолома.
Негативное влияние Севодняева распространялось и на чужие часы. Если родственники или друзья давали Севодняеву поносить свой хронометр, вскоре он уже стоял, и только немедленное возвращение в хозяйские руки могло спасти впавший в коматозное состояние механизм. Бывало, случайный прохожий, к которому несчастный Севодняев обращался со сакраментальным вопросом: "Который час?" — бросив взгляд на циферблат, недоуменно шевелил губами, тряс рукой, подносил ее к уху, а потом извинялся:
— Ничем не могу помочь. Мои остановились.
Над Севодняевым смеялись, ему не верили. Потом знакомые, уступая фактам, признавали, что дело неладно, и начинали искать причину. Причин не было. Севодняев отличался аккуратностью, часы не бил и заводил всегда в одно и то же время. Говорили, что он пережимает пружину, когда заводит часы. Тогда Севодняев предлагал эксперимент: пусть скептик сам заводит севодняевские часы в удобное ему время. Обычно эксперимент прерывался на четвертый день — часы переставали ходить.
Один приятель, слегка свихнувшийся на почве самосовершенствования, объявил, что Севодняев обладает мощным биополем, и посоветовал наклеивать под часы кусочек лейкопластыря. Кисть, стянутая лейкопластырем, болела, а часы все равно не ходили. Не помогал и лейкопластырь, наклеенный прямо на корпус часов. Тогда приятель начал таинственно рассуждать, что в присутствии инопланетян часы тоже не ходят.
Севодняев не был инопланетянином. Он хотел иметь нормальные часы, по которым можно узнавать время. Поэтому, сгубив очередной механизм, он вновь пошел в ближайший универмаг. Деньги на покупку были отложены давно, раньше, чем предыдущие часы первый раз попали в починку.
Знакомая продавщица, увидав Севодняева, приветливо заулыбалась. Когда-то она полагала, что Севодняев так часто появляется в ее отделе потому что влюблен, но потом узнала о его печальной способности и сразу уверовала в нее, поскольку эта способность поддерживала в девушке веру в сверхъестественное и помогала выполнению плана.
Часы, которые продавщица предлагала Севодняеву, неизменно отличались элегантным внешним видом, прекрасно смотрелись на руке, но, к сожалению, были недолговечны. Продавщица ставила свой эксперимент — испытывала на Севодняеве надежность различных часов и потому каждый раз предлагала изделие новой марки.
— Опять? — воскликнула она.
— Опять, — признался Севодняев.
— Шестьдесят три дня! — радостно сообщила продавщица, справившись по записной книжке.
— Двенадцать дней были в ремонте, — поправил пунктуальный Севодняев.
— Все равно, результат хороший… А для вас я припасла новинку, искры восхищения в глазах девушки потухли, она приступила к выполнению профессиональных обязанностей.
— Но ведь это электронные!.. — вырвалось у Севодняева, когда он открыл коробочку.
— Ну так что? Они теперь в моде, ходят прекрасно, а элемент вам в любой мастерской сменят. Заводить их не надо. К тому же, недорогие, стоят как часы марки «Полет»…
Севодняев взглянул на экранчик. На нем нервно прыгали цифры. Кончиком пальца Севодняев нажал кнопку подсветки. Сбоку мрачно мигнул багровый глаз.
— Ладно… — неуверенно сказал Севодняев, — давайте.
Он шел по улице и как всегда после посещения магазина, поминутно прижимал руку к уху. Тиканья не было, и каждый раз Севодняева пробирал озноб. Но на экране по-прежнему дергались секунды, и Севодняев успокаивался.
Через несколько дней Севодняев привык к молчащим часам, научился с одного взгляда определять время. Правда, за неделю часы ушли на минуту вперед, так что Севодняеву приходилось делать в уме поправку. Пользоваться утопленной кнопкой, чтобы изменить показания, Севодняев не решался, боясь испортить их окончательно.
Может быть, именно потому, что часы терпеть не могли Севодняева, сам он не представлял себе жизни без часов. В этих случаях она становилась на редкость пустой и бессодержательной и, собственно говоря, состояла из одного ожидания. Расчеты, которые Севодняев делал на работе, оседали в бумажных завалах, не внося никаких изменений в вяло текущий производственный процесс. Так что можно считать, что восемь служебных часов состояли из чая и рассматривания неспешно ползущих стрелок. Те периоды, когда Севодняев лишался тикающего браслета и не мог следить за истаиванием рабочего дня, превращались для него в пытку.
Вечерами и в выходные дни жизнь без часов поворачивалась к нему другой, не менее печальной стороной. Минуты и дни убегали, просачиваясь сквозь пальцы. Пока соберешься позвонить, пригласить к себе гостей, становится так поздно, что звонить уже неприлично. Хочешь сходить в кино, пусть даже один, но и тут целый день уходит на то, чтобы собраться, найти по газете кинотеатр с подходящим репертуаром, а потом так никуда и не пойти.
Часы дисциплинируют, в это Севодняев верил свято. Появятся хорошие часы — появится много времени, и жизнь волшебно переменится.
И вот, часы, кажется, появились. Они работали уже почти месяц, и Севодняев, боясь обмануться в обретенном счастье, исподволь начал готовиться к новой жизни.
В начале декабря Севодняев собрался в гости к бабушке. Бабушку он навещал и прежде, причем часто, потому что она была уже совсем дряхлой и не могла сама таскать из магазина тяжелые сумки, но в этот раз Севодняев вкладывал в визит особый глубинный смысл. Это был первый официальный выход из дому в новых часах.
Кроме обычной сетки с картошкой он нес в подарок кулек конфет с мармеладной начинкой. Желейные конфеты были бабушкиными любимыми, и сам Севодняев любил их больше других.
Бабушка жила на бывшей окраине города, которая давно стала центром. Здесь было царство старых доходных домов, дворов-колодцев, коммунальных квартир. Здесь властвовал отстоявшийся за десятилетия, неизменный быт. В бабушкиной комнате под выцветшим оранжевым абажуром стояла резная деревянная мебель, многочисленные полочки украшались слониками и фарфоровыми собачками, а посреди комода на кружевной салфетке громко тикал старый как сама бабушка железный будильник.
Это были единственные в мире часы, которые не боялись прикосновения Севодняева. Что бы ни происходило, будильник исправно стучал, а его звонок дребезжал ровно в назначенное время, побуждая юного Севодняева, который в ту пору жил вместе с бабушкой, к непрерывной полезной деятельности. Однажды, в припадке неистребимого любопытства семилетний Севодняев по винтику разобрал будильник, но бабушка, вооружившись щипчиками для сахара и отверткой от швейной машины, сумела собрать и снова запустить его.
От старости механизм истерся, однако бабушка быстро заметила, что будильник продолжает работать, если его поставить вверх ногами. Так что последние годы будильник стоял на звонке, и, чтобы разобрать цифры, приходилось наклонять голову, неудобно выворачивая шею.
Бабушка усадила Севодняева пить чай со вкусными конфетами. Чаепитие затянулось до самого вечера, бабушка пересказывала все телевизионные передачи, что видела за последнюю неделю, а Севодняев не перебивал ее. Наконец, и конфеты, и бабушкины новости кончились, Севодняев поднялся, чтобы идти домой. Скособочившись глянул на будильник, сравнил время со своими. Электронные часы убегали на две минуты.
— Еще новые купил? — спросила бабушка.
Она по-хозяйски задрала рукав севодняевского пиджака, критически оглядела электронное чудо и вынесла приговор:
— Модные. Я такие не люблю. Не понимаю, что они там показывают…
Севодняев опустил рукав. На улице был мороз, и Севодняев опасался, что жидкий кристалл застынет.
Выйдя во двор, он окунулся в темноту декабрьского вечера. Фонари горели на улице, а здесь лишь отсветы окон редили мрак. В подворотне Севодняев придержал шаг, чтобы взглянуть на часы. Не мог он отказать себе в удовольствии определить время в полной темноте.
— А часики придется снять! — прозвучал рядом хрипловатый юношеский басок.
Севодняева ухватили за локоть, чужая лапа полезла в карман.
Севодняев совершенно не испугался. Прежде его никогда не грабили, да и денег у него с собой не было. Происходившее напоминало игру, и Севодняев игру поддержал.
— Я-а!.. — красиво заголосил он, саданул ребром ладони по серевшей на фоне подворотне фигуре и тут же получил ответную плюху в лоб. Севодняев покачнулся и впечатался затылком во что-то мягкое. Стоявший сзади взвыл от боли, выпустил левую руку Севодняева и наугад ткнул кулаком. Это уже не был грабеж, в подворотне происходила глупая мальчишеская драка, в которую зачем-то втянули взрослого человека.
Неизвестно, как бы все это закончилось, но вдруг Севодняев почувствовал, как стал просторным тугой ремешок часов, и часы, в которые он уже почти поверил и к которым почти привык, уклонившись от судорожно сжавшихся пальцев, скользнули вниз.
"Раздавят!" — ужаснулся Севодняев.
От страха он замер, но первый же пинок привел его в себя.
— А-а-а!.. — завопил Севодняев, вслепую размахивая кулаками. Напор был таким неожиданным, что трое юнцов, карауливших среди мусорных баков более смирную добычу, в панике бежали.
Севодняев исчиркал полкоробка спичек, прежде чем отыскал удравшие часы. Найдя он осторожно поднял беглеца, вынес к свету, осмотрел. Часы показывали нечто несусветное. Менялись не только секунды, но и число, показывающее час тоже непрерывно мигало, словно его бил нервный тик. Севодняев бегом кинулся к ближайшей мастерской. Ему казалось, что он слышит скрип и скрежет, доносящийся из электронного тела часов, мнилось, будто каждая вспышка доламывает их окончательно.
Мастер, разумеется знакомый, выслушав несвязную речь Севодняева, усмехнулся, ткнул утопленную кнопку кончиком шариковой ручки, привычно сверился по казенным часам, поколдовал еще немного, и Севодняев получил свою драгоценность обратно.
— Сколько с меня? — выдавил он.
— Нисколько. Они у вас исправные, я только минуты подвел.
— А почему тогда мигали?
— Кнопку перевода задели. Или сама нажалась от удара. Часы, вообще-то, бить не следует. Вам повезло, ваши в порядке, а то эти электрошки иной раз так чудят, что не знаешь, смеяться или плакать…
Клиентов в мастерской не было, часовщик, обрадовавшись возможности развлечься, принялся рассказывать одну историю за другой, а Севодняев стоял, с нежностью наблюдая за бегом секунд. И вдруг ему показалось, что как-то по особому дрогнули мерно снующие цифры. Вроде бы ничего не изменилось, но Севодняев мог поклясться, что часы с напряженным интересом прислушиваются к очередной байке мастера. Севодняев поспешно втянул браслет в рукав, зажал его перчаткой, но все же продолжал чувствовать дрожащие толчки, словно второй пульс проснулся в предплечье.
На следующий день Севодняев опоздал на работу. Вышел из дома вовремя, шел привычным ровным шагом и… опоздал на двадцать минут. И ровно на двадцать минут отстали часы на руке Севодняева.
"Неужто снова в мастерскую?" — тоскливо подумал Севодняев.
Однако, к вечеру «Электроника» показывала время совершенно точно. Весь рабочий день часы мчались как угорелые, и вслед за ними лихорадочно торопился Севодняев. За день Севодняев подготовил к согласованию нормы расхода пара на единицу продукции, а часы вернули себе славу точного инструмента.
С этого дня между Севодняевым и его часами установилась прочная, хотя и не очень понятная связь. Часы уже не вихлялись на ремешке, не старались незаметно потеряться, они сидели как влитые. Кроме того, больше Севодняев никуда не опаздывал, в ответственные минуты часы были точны, как хорошо вышколенный секретарь. И все же Севодняев знал, что с часами не ладно.
Порой секунды на циферблате засыпали, время цедилось по каплям, и вместе с часами впадал в спячку и их владелец. В такие моменты Севодняеву казалось, что весь мир, взбесившись, галопирует куда-то, и догнать его нет никакой возможности.
Иногда же, вселенная замирала, один Севодняев оставался нормальным человеком среди всеобщей летаргии. В недолгие периоды просветления Севодняев узнавал, что его видели стремительно несущимся куда-то.
— Бег трусцой, — вынужденно врал Севодняев. — Очень полезно.
— Ничего себе — трусца, — возражали знакомые. — На рекорд шел.
Такое положение дел привело к тому, что Севодняев, вместо того, чтобы вести, как собирался, активную жизнь, перестал поддерживать какие бы то ни было контакты с другими людьми и остался один. Теперь Севодняев подолгу сидел за столом, наблюдая, как часы откусывают от настоящего одну секунду за другой, превращая их в прошлое. Серый экранчик двадцать на десять миллиметров заменил ему и немногих друзей, и развлечения, и даже телевизор. Иногда Севодняев вспоминал, что надо бы сходить к бабушка, поздравить ее с приближающимся новым годом, но наплывала ленивая истома, и Севодняев оставался за столом.
Новый год Севодняев встречал возле часов. За стеной глухо играла музыка, в окнах дома напротив разноцветно мигали елки и голубели пятна включенных телевизоров. В комнате разливался полумрак, цифры на экране различались с трудом. В последний момент Севодняев врубил подсветку. Двадцать три часа, пятьдесят девять минут, пятьдесят девять секунд… Еще чуть-чуть, и перед Севодняевым выстроился ряд нолей. Вот и весь Новый год.
Правда, где-то в полупроводниковой глубине произошли изменения. Сменилось число, передвинулся месяц. Время идет, оно уходит даже если непрерывно смотришь на часы, стараясь поймать его.
Севодняев коснулся выступающей кнопки, чтобы взглянуть на наступивший в часах январь. Ему нравилось манипулировать с часами, сам себе он казался в эти мгновения пианистом или оператором изысканно-сложной машины.
Цифры послушно переменились. Теперь часы показывали число и месяц. Тридцать второе декабря.
У Севодняева больно кольнуло под лопаткой, волной отдало в руку.
Опять ремонт! Опять жить по чужим часам, не понимая, куда уходят твои минуты и годы. Опять мечтать, что вот попадутся хорошие часы, и время перестанет исчезать впустую, и жизнь наладится. Опять…
Севодняев отер пот. Может быть еще ничего страшного не произошло, просто надо подвести месяц, как это делал мастер. А еще лучше, второго числа с утра сбегать в мастерскую, пусть часы переведут специалисты.
Севодняев вздохнул, успокаиваясь, и запоздало откупорил бутылку шампанского.
Проснувшись в одиннадцать часов, Севодняев первым делом поинтересовался месяцем. Тлела внутри надежда, что все исправится само.
Часы по-прежнему показывали прошлый год.
Весь день Севодняев провалялся в постели, лишь к вечеру встал, поджарил яичницу и допил выдохшееся шампанское. Делать было нечего, и Севодняев снова завалился в смятую постель. Завтра на работу. Время там тоже уходит безнадежно, но все же рядом люди, присутствие которых разбавляет пустоту.
Часы бесшумно лежали под подушкой. Какое число они показывают, Севодняев не смотрел. Он ждал утра.
Утром тридцать третьего декабря Севодняев отправился на завод. Неспешно прошелся пустынной улицей, зная, что все равно не опоздает. Ведь ему лишь кажется, что он идет не спеша, потом скажут, что он несся как на пожар.
Так и случилось. В отдел он пришел первым. Севодняев уселся, разложил перед собой листы прошлогоднего отчета, чтобы еще до начала рабочего дня создать на столе деятельный беспорядок.
"Сейчас придут сотрудники, — мелькнула мысль, — и кто-нибудь обязательно сострит, что год новый, а отчет у меня старый. А я отвечу, что и год у меня тоже еще старый."
Севодняев посмотрел на часы. Они показывали восемь двадцать пять, а отдел был по-прежнему пуст. Севодняев вышел в коридор, нервно выкурил сигарету. Прошло еще пять минут, никто не появился. Севодняев схватил пальто, выбежал на территорию.
Цеха, начинающие работу в семь, были безлюдны. Севодняев не удивился, он уже ждал подобного. В проходной — никого, на улице — пусто, магазины закрыты, транспорта нет. Звонки в квартирах, которые отчаянно нажимал Севодняев, ударяли гонгом или залихватски дребезжали, но ни в одной из квартир в ответ на звонок не раздались шаги хозяина.
"Уехали! — стучало в висках. — Эвакуация, война!.. А меня забыли!"
Севодняев ринулся на ближайший вокзал. Там властвовала та же пустота. Гулко отзывался на шаги вестибюль, в круглосуточном буфете покрывались пылью жаренные цыплята, в киоске «Союзпечати» пестрели обложки нераспроданных осенних журналов. Табло прибытия и отправления поездов были погашены, лишь на самом верху желтые лампочки образовывали короткую надпись: число и месяц. Тридцать третье декабря.
Севодняев попятился и сел на ступени.
Значит, правда. Часы не испортились. Часы точны. И люди тоже никуда не делись, они просто живут в новом году, а он остался здесь. Ему всегда не хватало времени, он мечтал задержать прошлое, и вот — задержал. Вернее, прошлое задержало его. Теперь времени хоть отбавляй, оно никуда не денется, вслед за тридцать третьим декабря придет тридцать четвертое, потом тридцать пятое, тридцать шестое…
— Я не хочу! — крикнул Севодняев.
Все свое отчаяние вложил он в крик, но лишь сиплый писк вырвался из горла и тут же умер, не пробудив чуткого вокзального эха.
Севодняев слабо помнил, как он вернулся домой. Сидел голодный, не решаясь выйти на улицу, и тупо ждал следующего дня.
— Ну пожалуйста… — шептал он, — я не могу больше…
Часы безразлично меняли секунды. Полные сутки вымучивали они ждущего Севодняева. Когда цепочка нулей обозначила начало новых суток, Севодняев коснулся пальцем кнопки и увидел, что декабрь кончился. Наступил постдекабрь — тринадцатый месяц года.
Кажется, Севодняев кричал и плакал. Потом впал в оцепенение. Привел его в себя холод. Батареи в комнате медленно остывали. Севодняев пощелкал выключателем — света тоже не было. Водопроводный кран ответил шипением и бульканьем уходящей вниз воды. Голубые венчики газа вспыхнули было как обычно, но скоро давление в магистрали упало, огонь погас.
Лишь теперь Севодняев осознал, в какую ловушку он попал. Будут меняться дни и месяцы, но новый год не наступит. Он останется один, а жить будет все труднее. Пока длился декабрь, в домах топили. Кто топил — это вопрос другой, но положено топить, и топили. Подавали электричество, качали воду. В постдекабре таких услуг не предусмотрено, а морозы обычно стоят суровые.
К утру термометр за окном показывал минус сорок, квартира выстудилась, изо рта шел пар. Севодняев натянул на себя все, что можно из верхней одежды и потопал на улицу искать теплого пристанища.
На первое время он пристроился в строительном вагончике, где нашел круглую печку буржуйку. Потом вместе с печкой перебрался в чужую квартиру на первом этаже.
Мороз свирепел. Севодняев завесился в своей берлоге одеялами, где только мог заложил стены подушками, но все равно мерз.
Продукты он добывал в ближайшем магазине. Сначала было неловко входить в служебные помещения и опустошать замершие холодильные камеры. Потом наступил период бессмысленного хулиганства, когда Севодняев принялся громить все, до чего мог дотянуться. Но чаще он просто сидел, глядя на браслет, и ждал, пока пройдет время, которого прежде так не хватало.
На тринадцатый день иссяк постдекабрь, и начался месяц четырнадцатый, которому вообще нет названия.
В ту ночь Севодняев вышел во двор. Не то чтобы он надеялся встретить вернувшихся откуда-то людей, но просто пошел посмотреть. Мороз спал, начиналась оттепель. Ночное небо, не по зимнему черное, пугало близким космосом. Тающие строчки метеоров чертили дорожки среди звезд.
"Звездопады в августе бывают, — отрешенно подумал Севодняев, — хотя сейчас тоже могут быть, почему бы и нет, никто ведь не видел, как тут живется, в пятом квартале."
Пылающий шар пронесся над головой, на секунду озарив мир, и упал где-то за домами. От глухого удара подпрыгнули стены, посыпались стекла. Со страху Севодняев присел, недоуменно взглянул на небо. Огненные капли беззвучно струились из зенита. Еще один болид с гулом рассек воздух и ушел за горизонт.
Петляя и пригибаясь, Севодняев кинулся к парадной.
Ночь он продрожал в квартире, прислушиваясь к далеким взрывам и подавляя бессмысленное желание забраться под кровать. Утром, едва рассвело, Севодняев был на улице. Осторожно пробираясь вдоль домов, он заглядывал во все дворы, искал бомбоубежище. Особых разрушений он не заметил, хотя откуда-то упорно несло гарью.
В одном из дворовых садиков Севодняев нашел бетонный куб с железной решеткой. Вокруг куба были навалены заледеневшие сугробы. Попасть внутрь Севодняев не умел, к тому же вовремя понял, что если его засыплет в убежище, то никто не придет на помощь.
Севодняев отправился домой. Он уже не пробирался вдоль стен, а спокойно шагал посреди мостовой. Все равно, от судьбы в подворотне не спрячешься.
По счастью в четырнадцатом месяце оказалось всего четырнадцать дней, и еще в середине второй недели каменный дождь начал стихать.
Наступила оттепель, они часто случаются в начале пятнадцатого месяца. Ураганный ветер перемешивал в воздухе снежную кашу, которая тут же растекалась талой водой. Мокрые сугробы, наметенные сквозь разбитые окна, кисли в квартирах. Взамен хондритовых дождей страшного двухнеделья, ветер начал хлестать дома ветками, сорванными где-то листами железа, всяким мусором. Город стремительно разрушался.
Потом и ветер утомился, вернулся небольшой морозец. Залитые водой улицы превратились в ледяное поле. По успокоившемуся небу гуляли северные сияния.
Севодняев сполохами не интересовался. На голову не падают — и ладно. Часы! Вот что увлекало его больше всего на свете. Ведь это они отделили его от остального человечества и молчаливо увлекают в неведомое Никуда. Севодняев вовсе перестал снимать часы, целыми днями он сидел и разглядывал их. Лишь иногда мелькала у него недозволенная мысль: а что если «Электроника» досталась бы обычному человеку, который всегда ладил со временем? Неужели они шли бы нормально, торопили хозяина или успокаивали, но не заставляли? Были бы советчиком, а не погонщиком? В такие мгновения казалось, будто ремешок впивается в запястье, сдавленная кисть синела, наливаясь венозной кровью.
К исходу шестнадцатого месяца в городе проснулось эхо. Собственные, живые звуки: стук шагов, ветер, удары падающих с карнизов сосулек слышались как сквозь вату, зато воздух наполнился отзвуками былой жизни. Играла музыка, хлопали двери, звучали голоса. Прислушавшись, можно было разобрать, как невидимый диктор читает последние известия далекой августовской или октябрьской поры.
Сначала Севодняев заинтересовался феноменом, все-таки вокруг создавалась иллюзия жизни, но потом потерял к нему интерес. Сходил, правда, на завод. В разоренном непогодой отделе звонили телефоны, слышались знакомые голоса, пересказывавшие давно знакомые вещи. Севодняев сидел нахохлившись и поплотнее запахнувшись в шубу. Но скоро ему все надоело, и он ушел. Своего голоса услышать ему не удалось.
Севодняев вновь засел в доме, выходя наружу лишь для того, чтобы пополнить запас консервов. Все остальные продукты на складах уже давно испортились. Однако, и дома спокойной жизни не получилось. Квартира, в которой поселился Севодняев, оказалась очень шумной. Телевизор вопил целыми днями, по ночам плакал младенец, а молодые супруги, жившие здесь когда-то, слишком громко обсуждали личные проблемы. К тому же, с приходом новой оттепели, сверху начала просачиваться вода.
Пришлось думать о новом жилье.
Убежище было решено искать в старых районах. Столетние дома с метровыми стенами лучше сопротивлялись разрушению. Пятого семнадцатебря Севодняев отправился на поиски. Хотел выйти с утра, но сначала залежался в постели, глядя на часы, потом долго собирался, потом вспомнил, что забыл поесть. Вышел из дома далеко за полдень.
Опасаясь падающих со стен кирпичей, облицовочной плитки и глыб подтаявшего льда, Севодняев шел по самой середине мостовой. Лишь иногда звук автомобильного мотора заставлял его отпрыгнуть на тротуар. Севодняев злился, пытался не обращать внимания на шум, но у него ничего не получалось, прочный инстинкт горожанина был сильнее.
Зимние дни коротки, на улице быстро темнело. Севодняев, так ничего и не нашедший, торопился вернуться к себе. Мест, по которым он шел, Севодняев не узнавал — громады домов давно перестали ассоциироваться у него с городом, в котором он когда-то жил.
Сзади надвинулся рев автобусного дизеля, Севодняев метнулся к подворотне, затем остановился и выругался. Незримые шины прошелестели мимо.
— А-а-а!.. — ударил из подворотни истошный крик.
Севодняев остановился, шагнул под темный свод арки. Ему стало интересно, что там происходит, вернее, происходило когда-то.
— А часики придется снять! — раздался из темноты хрипловатый юношеский басок.
Послышалось какое-то пыхтение, шарканье ног, и снова взорвалось истошное: "А-а-а!..". Севодняев расхохотался. Ведь это он сам кричит, спасая от гибели часы, электронную гадину, которая не сумела потеряться и не могла испортиться, и вот, из мести затащила его сюда!..
— А часики придется снять! — патефонно повторял грабитель.
Севодняев замер. Ведь верно, он уже несколько месяцев не снимал часы! Надо выбросить их, и тогда все вернется.
Севодняев вздернул рукав, вцепился пальцами в ремешок. Тот не поддавался, а в руке вспыхнула и запульсировала нестерпимая боль. Тогда Севодняев кинулся в серый сумрак двора, стремясь увидеть, в чем же дело, почему часы не снимаются.
Часы сидели на запястье нелепым наростом. Пластиковый ремешок слился с кожей, корпус пустил в плоть металлические метастазы корней. По экрану безучастно бежали угловатые цифры.
Севодняев молча сбросил шубу, как следует закатал рукав, подошел к кирпичной стене, размахнулся, чтобы разбить чудовище, а там — пусть хоть конец света…
И в эту минуту он увидел на седьмом этаже освещенное окно. Оно манило мягким вечерним светом, совсем как в ту эпоху, когда город был полон людей.
Севодняев бежал по лестнице, нащупывая в кармане брюк связку ключей. Распахнул дверь бабушкиной квартиры, ворвался в комнату.
Там было тепло и уютно. Под оранжевым колпаком абажура неярко горела лампа, на полках выстроились слоники и собачки. И лишь один звук нарушал бездонную тишину. Железный будильник, стоя на голове, громко отщелкивал секунды.
У Севодняева затряслись губы.
— Вот, — сказал он, протягивая вперед изуродованную руку.
В будильнике что-то щелкнуло, и он зазвонил. Дребезжащий звук, чуть приглушенный кружевной салфеткой, показался набатом. Этот треск когда-то будил его по утрам, не давал залеживаться в постели по праздникам, вечно подгонял, всегда чего-то требовал. Это был голос времени, которое он так старательно убивал.
Часы на руке Севодняева вдруг ярко засветились, словно прожекторный луч ударил изнутри. По экрану стремительно понеслись цифры. Раскалившийся корпус прожигал тело насквозь. Но сильнее боли терзал звонок старинного будильника.
Севодняев взвизгнул и побежал.
Он несся по улицам, солнце над головой бешено чертило круги, откуда-то появилось множество людей, Севодняев, освещенный прожектором подсветки, метался между ними, что-то бесконечно быстро говорил, делал, а ему отвечали невнятными скороговорками, которые тут же забывались в бестолковом кружении.
— А часики придется снять! — пробасил юный грабитель, и Севодняев покорно снял часы, протянул их вперед, но неожиданно обнаружил, что стоит перед прилавком, держа часы дрожащими пальцами, а девушка-продавец профессионально отработанным голосом говорит ему:
— …они теперь в моде, ходят прекрасно, а элемент вам в любой мастерской сменят. Заводить их не надо. К тому же, недорогие, стоят как часы марки «Полет».
Севодняев взглянул на экранчик. На нем нервно прыгали цифры. Кончиком пальца Севодняев нажал кнопку подсветки. Багровый глаз обреченно мигнул и погас. Цифры с экрана исчезли.
— Не ходят, — сообщил Севодняев.
— Батарейка села, — быстро сказала продавщица. — Иногда попадаются часы с неисправным элементом. Сейчас я принесу другие или сменю элемент, у нас есть…
— Не надо, — сказал Севодняев. — Дайте лучше «Полет».
Он шел по улице, ежеминутно прижимая круглый циферблат к виску, наслаждался чуть слышным тиканьем и размышлял, что уж эти часы, привычные и знакомые, никогда не затащат его в одинокое безвременье. Но новый год он, на всякий случай, станет встречать в самой шумной компании, какую сможет найти.
И кто знает, может быть именно эти часы, такие простенькие и невзрачные, приживутся у него, будут замечательно ходить, и жизнь волшебно переменится, времени, которого теперь так не хватает, сразу появится много, его хватит абсолютно на все…
Часы остановились через два дня.
Закат на планете Земля
Вечер — время особое. Солнечный шар медленно наливается красной усталостью, от кипарисов и елей падают густые тени. Но словно не желая признавать близость ночи, все живое вскипает яростно и своевольно. По сухому песку стремительно проносятся ящерицы, необычно шустрые в это время суток, в ветвях розовеющих магнолий разноголосо вопит пернатое население, а там, где серый песок незаметно переходит в гниющее болото, начинают бурно готовиться к ночи рыбы и мокрокожие — гулкие шлепки, уханье и дробное кваканье разносятся в вечернем воздухе особенно далеко.
И в этот же час, перед тем, как погрузиться в ночное подобие смерти, свершается главное таинство жизни.
На пологой горушке у самого края болота сдвинулся, рассыпаясь, песок. Что-то зашевелилось там, отчаянно барахтаясь, стараясь выбраться из надоевшего плена к воздуху, багровому исчезающему свету, свободе. Родившееся существо еще облепляли кожистые пленки яйца, задние конечности вязли в глубине, но существо извивалось, размахивая миниатюрными ручками, билось… разлепило один золотистый глаз, впервые увидав мир, затем второй, и наконец выдралось наружу и неуклюже поползло по песку, волоча за собой смятую скорлупку, бывшую прежде его вселенной.
По всему пригорку, сухому, насквозь прогретому за день, творилось то же самое. Братья и сестры родившегося взрыхлили поверхность холма. Одни ползли куда-то, подчиняясь инстинкту, другие уже стояли на ногах, смешно раскачиваясь, не умея опереться на ненужный пока хвост. А из песка появлялись все новые, рвущиеся к жизни существа.
Родившийся подполз к воде, ткнулся носом в ее нечувствительную плоть. Вода понравилась, но откуда-то он знал, что в воду ему нельзя. Пока нельзя. Детеныш пополз вдоль воды и здесь, на мокром песке, наткнулся на улитку. Сама ли она выползла на берег, или ее оставила отошедшая вода, детеныша не заботило — он сразу понял, что надо делать. Он перевернул улитку, даже не успев удивиться, как ловко справились с работой пятипалые, с далеко отстоящим мизинцем, руки, и куснул мягкое тело. Улитка пыталась спрятаться в раковине, но детеныш мгновенно, словно всегда этим занимался, разгрыз раковину и принялся за еду.
Другой детеныш, точно такой же, мокрый, с налипшим на хвост и лапы песком, подобрался к найденной улитке. Первый недовольно забил ногами, отгоняя соперника, но неожиданно всем существом осознал, что новенький его брат, и почувствовал, как нестерпимо тому хочется добраться до улитки и попробовать, что это такое. Детеныш подвинулся, пропуская брата, вдвоем они живо разделались с остатками улитки, отползли от воды и растянулись на песке.
Солнце спустилось, быстро начало темнеть. Исчезающая красная полоса заката не грела, не грели и звезды, раскрывшие свои глаза. Песок остывал. Детеныш чувствовал, что начинает проваливаться в небытие, подобное тому, которое он испытывал, лежа в яйце. Он еще видел, слышал, осязал, но конечности и хвост не подчинялись ему. Детеныш лежал, тараща глаза в сгущающуюся темноту, не видя ничего, кроме звезд на небе. Но потом две звезды, красных и пристальных, оказались внизу. Они двигались, и их сопровождал легкий шорох и фырканье. Кто-то возился в темноте, постепенно приближаясь к детенышу. Вот он остановился совсем рядом, там, где лежал брат. Брат пискнул, потом детеныш услышал хруст, чавканье и понял, что "пришедший ночью" ест их также, как они ели улиток.
Глаза придвинулись вплотную, детеныш ощутил чужое дыхание и прикосновение волосков, ощупывающих его. Улитка могла хотя бы прятаться в хрупкую раковину, он же не мог ничего. Ночная прохлада сковала крошечное тельце и не давала пошевелиться.
Детеныша коснулся мокрый нос, но в это мгновение от болота, откуда прежде доносился лишь нескончаемый лягушачий концерт, прилетел низкий рокочущий рев, и кто-то двинулся к берегу, тяжело ступая и поднимая при движении волну. Ночной хищник замер, отпрыгнул в сторону — красные звезды описали дугу — и исчез.
Детеныш не испугался и не обрадовался. В его теле осталось слишком мало тепла. Он засыпал. И уже засыпая, всем существом почувствовал, как волной нарастает вокруг нечто могучее, не голос даже, а хор, говорящий сам с собой, сам себя спрашивающий и сам себе отвечающий. Но сил понять, что это, уже не было.
Утром солнце согрело песок и пробудило к жизни застывшего детеныша. Сперва он лежал неподвижно, лишь часто дышал, дергая тонким горлом, затем взорвался суматошными движениями. Рывком поднялся на ноги — впервые в жизни! — шагнул раза два, остановился. Перед ним валялся бесформенный серый клочок, а из него торчала крохотная рука с зажатыми в кулачок пальцами. То, что осталось от брата. Секунду детеныш стоял неподвижно, потом раскачиваясь, побежал дальше. Вечер был еще так не скоро, а внизу в просвеченной лучами теплой воде, ползали улитки.
Но вечер все же пришел. На багровую землю легли черные тени, солнце, коснувшись горизонта, погасло. Холодел воздух, остывал песок, и детеныша охватила вялая усталость. Беспокойство, овладевшее им при наступлении темноты, сменилось безразличием. Один страх тлел внутри: скоро придет сверкающий глазами, и на этот раз ничто не остановит его, — это была даже не мысль, а лишь обреченное представление.
Однако, ночной хищник медлил. Тьма сгустилась, от болота потянуло пахучей сыростью. Прохлада сковала тельце детеныша, но его брюшко было плотно набито едой — и это немного согревало его; так что сознание не ускользало окончательно, и когда вновь в бескрайних просторах, еще неведомых детенышу, родилась могучая музыка, сотканная из множества голосов, детеныш понял, что это не сон, это на самом деле кто-то говорит, радуется и негодует, удивляется и получает ответы, живет, не желая признавать смерти, приходящей после заката.
И детеныш присоединился к ночному хору, послав в пространство свое первое беспомощное "почему?". Он не ждал ответа, но ответ пришел.
— Спи, малыш, — сказали ему. — Ты еще мал, но ты вырастешь. Мы ждем тебя. А страшный с красными глазами больше не появится — мы не пустим его…
Ночь набирала силу, и успокоившийся детеныш подчинился приказу, уснул, свернувшись клубком в ямке, полной пустых скорлупок.
Третий день жизни был наполнен событиями. Детеныш испещрил следами весь берег, разузнал великое множество вещей. На дальнем склоне холма он нашел траву. Она оказалась вкусной, но слишком жесткой. Зато та трава, что росла в воде, понравилась ему необычайно. Кроме того, в воде плавали серебристые рыбешки и шустрые головастики. Детеныш хотел поймать одного головастики казались ужасно вкусными, — но тот скрылся в глубине, а детеныш, кинувшись следом, нахлебался от неожиданности воды. Потом он обнаружил, что умеет плавать, и снова погнался за головастиками. Другие детеныши тоже плавали и тоже гоняли головастиков, но неожиданно из глубины метнулась плоская тень — и у детеныша стало одним братом меньше.
Детеныш торопливо выбрался на берег. Ему казалось, что сейчас в темной воде мигнут два красных глаза, и на песок вылезет ночной страх.
Впрочем, через минуту детеныш успокоился и словно забыл о недавней трагедии. Он поймал стрекозу, но та ударила ему по глазам жесткими радужными крыльями, вырвалась и улетела. Детеныш побежал за ней следом, перевалил через горушку и здесь наткнулся на большую ящерицу. Ящерица была вдвое больше его, она раскорячилась на земле, не мигая рассматривала детеныша и медленно распахивала широкую пасть.
Хотя ящерица ничем не напоминала ночного убийцу, на секунду детенышем овладел ужас. Ящерица могла запросто заглотить его целиком. Детеныш сдавленно пискнул и издал громкую как крик мысль:
— Меня нельзя есть!.. Уходи!
Ящерица судорожно зевнула и побрела прочь, чертя по песку длинным хвостом. Детеныш понял, что большой зверь подчинился его крику, что он теперь может ходить за ящерицей и дергать ее за лапы, а она не тронет его. От сознания своей власти у него закружилась голова, он побежал вперед, не разбирая пути, быстро переставляя окрепшие ноги и подняв для равновесия хвост.
Остановился он, наткнувшись на живую гору. Это живое превосходило все, что встретилось ему за три дня. Но почему-то у детеныша не было страха, одно лишь любопытство. Детеныш подбежал ближе, и навстречу ему опустилась огромная ладонь, каждый палец которой был больше всего детеныша. Детеныш живо вскарабкался на эту ладонь, его подняло на неизмеримую высоту к золотистым озерам глаз. Детеныш ощутил снисходительную усмешку, доброту, легкое удивление, идущее от великана.
— Вот ты какой, — сказали ему. — Не уходи далеко, там ты пропадешь.
Тогда, слившись с этим огромным, детеныш сделал свое главное открытие — осознал себя.
— Это я! — закричал он, подпрыгивая. — Я! Я живой! Я ел траву и улиток, а меня никто не съел! Я могу бегать, я дрался со стрекозой, я приказал ящерице, и она послушалась. Это же я! Меня зовут Зау!
Проходили дни, Зау рос. Он привык не спать по ночам, а замерев, слушать беседу великанов, — это было огромным удовольствием, хотя он почти ничего не понимал. Самому говорить еще не хватало сил: задав вопрос, Зау почти сразу проваливался в небытие. Но все же Зау многому научился. Он узнал, что добрые великаны — это такие же существа, как и он сам, что когда он вырастет, он тоже станет огромным и сильным. Он выяснил, что зубастая рыба никогда не выплывает на мелководье. А потом увидел, как пришел взрослый и, взбаламутив воду и перетоптав половину улиток, поймал рыбу и съел ее на глазах у восхищенных братьев Зау.
Теперь стало безопасно плавать по всему болоту, можно было нырять, разгоняя ряску и путаясь в толстых стеблях кувшинок. Можно было доставать улиток с самой глубины, ловить мальков и головастиков.
Впрочем, улиток, головастиков и мелких рыбешек осталось гораздо меньше, чем вначале, и приходилось порой повозиться, чтобы раздобыть себе обед. К тому же, Зау подрос и ему уже не хватало обычных трех-четырех улиток. Все чаще малыши жаловались по ночам беседующим взрослым, что они голодны.
И вот однажды на берегу вновь появился взрослый великан и принес улитку. Такой огромной улитки никто из братьев Зау не видывал. Завернутая спиралью раковина казалась целым холмом, а длинные щупальца улитки свисали до земли, даже когда взрослый поднял улитку на вытянутых руках.
Зау вместе со всеми подбежал к расколотой раковине и стал есть упругое серое мясо. Давно он так не пировал. Но радость была омрачена неожиданным открытием. Он вдруг заметил, как мало осталось их на берегу. Некоторые, самые нетерпеливые, ушли в дальние заросли, где было много травы и мелкой живности, но где попадались звери, не понимавшие или не слушавшие приказов, поэтому оттуда почти никто не возвращался. Многие братья Зау уродились слабее остальных, а потом не сумели выправиться. Они чахли и умирали один за другим. Но самый большой урон нанес ночной страх.
Зау знал: того, кто приходит ночью, зовут молочником. Когда холод заставляет засыпать живущих, один лишь молочник не подчиняется ему и выходит на охоту. Еще дважды с момента рождения Зау молочник ухитрялся преодолеть ловушки, поставленные взрослыми, и устроить на берегу побоище.
К тому времени Зау настолько подрос, что мог, хоть и недолго, двигаться ночью. Правда, через несколько секунд непослушные конечности замирали, и Зау засыпал так крепко, что не слышал ночных разговоров, которые любил больше всего на свете. Поэтому запас энергии Зау берег, чтобы лежа в полной неподвижности, беседовать с маленькими и взрослыми, далекими и близкими братьями. Многого в разноголосом хоре он не понимал, многое забывал к утру, но приходила новая ночь, и Зау снова учился.
Однако, когда молочник пришел в четвертый раз, Зау, хотя мысли его были далеко, вскочил и побежал. Он не знал, что запаса дневной силы хватит ему лишь на десять шагов, а молочник видит в темноте и неутомим в беге. Просто крошечное тельце не желало быть съеденным, и Зау спасался. Сослепу он влетел в воду, а молочник, которому хватало добычи на берегу, не полез за ним.
Сидя по горло в воде, Зау обнаружил, что вода остывает гораздо медленнее песка. В теплой воде способность двигаться не покидала его, и Зау на ночь стал забираться в воду. Другие малыши последовали за ним, но потом случилась очень холодная ночь, вода на мелководье выстыла, и несколько братьев утонуло.
Такие холодные ночи почему-то стали повторяться все чаще. Зелень на берегу стояла скучная, не было молодых побегов. Выросли и пропали головастики. Если бы не помощь взрослых, в береговой колонии начался бы голод. Взрослые, беседуя между собой, называли случившееся бедствие «зимой». Самих взрослых зима не пугала, у них было что-то под названием «дом», в котором было тепло даже зимой. Взрослые строили дом из деревьев, и Зау тоже решил построить дом. Насобирал палок и воткнул их во влажный песок. Бегать между торчащими палками было очень интересно, но от ночного холода они не помогали.
Зима не нравилась всем. Ящерицы скрылись между камней, глупые мокрокожие зарылись в ил и не всплывали даже, чтобы глотнуть воздуха. Одни молочники любили зиму. Это было их время.
То, что молочник не один, что их много, потрясло Зау до глубины души. Когда ночью он услышал тяжелый удар, а потом резкий незнакомый визг, он не подумал о молочнике. Молочник ходит в тишине, лишь пофыркивание выдает его. Утром Зау побежал смотреть, что произошло за холмом, где стояли западни, настороженные взрослыми.
Застряв в узком проходе, оставленном в ограде, лежал незнакомый зверь. Он был невелик, лишь немного больше изрядно подросшего Зау, но вид зверя был чудовищно отвратителен: вытянутое тело покрывали какие-то нити, словно убитый успел прорасти небывалой травой или покрыться мерзкой черной плесенью. Хвост, слишком длинный и тонкий, чтобы помогать при ходьбе, тянулся нелепым червяком. В раскрытой пасти белели длинные тонкие зубы, а глаза, так страшно сверкавшие во тьме, теперь были почти неразличимы. Зау никогда не видел молочника, но сразу понял, что это он и есть. Только молочник мог быть столь беспредельно гадок. Длинные нити на кончике морды — ведь это они касались Зау в первую ночь его жизни! — обвисли, в ноздрях запеклась густая кровь. Молочник был мертв, раздавлен упавшим сверху толстым куском бревна.
Зау, охваченный неожиданной радостью, начал подпрыгивать, раскачиваясь и размахивая руками.
— Молочник умер! Большая деревяшка упала и убила молочника! Никто больше не придет ночью, никогда не раздастся шорох, красные глаза больше не засветятся! Молочник умер!..
Услышав мысли Зау, со всего берега сбежались остальные детеныши. Они смотрели, раскачивались на хвостах, подпрыгивали и пели:
— Умер молочник!..
Но потом пришел взрослый, веткой брезгливо отшвырнул раздавленный труп и начал приводить ловушку в порядок.
— Молочник умер! — закричал ему Зау. — Больше не надо бояться!
— Нет, малыш, — ответил взрослый. — Этот умер, но есть другие. Вам еще рано жить самим.
— Другие? — переспросил Зау. — Еще молочник?.. Много молочников?..
Это не умещалось в голове. Ужас может быть только один, и лишь один может быть молочник. И все же это была правда. Через несколько ночей молочник пришел и загрыз одного из братьев. А потом и этот молочник попал в капкан и был раздавлен. Зау смотрел, как взрослый вытаскивает убитого убийцу, и вдруг понял, что больше не может бояться.
— Когда придет молочник, — громко подумал он, — я возьму большую деревяшку и убью его. Я прямо сейчас возьму деревяшку, найду молочника и убью его.
Взрослый опустил на землю чурбан и сказал, не глядя на малышей, копошащихся у его ног:
— Эти молочники еще молодые, они недавно родились, у них мало опыта. Поэтому они так часто попадаются. Но если вы встретитесь со старым молочником, деревяшка не поможет.
— Он большой, как ты? — спросил кто-то.
— Он маленький, но вам лучше с ним не встречаться.
Зау понуро пошел к берегу.
Снова потянулась невеселая зимняя жизнь. Но все же Зау разыскал палку поувесистей и клал теперь ее рядом с собой, чтобы ударить молочника, когда тот придет за ним.
Через несколько дней пошел дождь. Такого дождя на памяти Зау еще не было. Струи воды впивались в землю, разбрызгивали песок, секли траву, сшибали с веток старые листья. Случись подобное полгода назад, когда Зау только родился, он был бы убит — с такой силой падала с неба вода. Зато сразу после дождя отовсюду полезла трава, деревья украсились свежими побегами. Зима кончилась. Не только днем стало тепло, но и после заката Зау мог долго бродить по берегу. Правда, он почти не видел в темноте, но и просто осознавать себя хозяином собственного тела было приятно. К тому же он мог теперь сколько угодно беседовать по ночам — и Зау непрерывно учился, узнавая тысячи новых вещей.
Почти ничего из того, о чем говорили взрослые, Зау не встречал, но образы, возникавшие в голове, были столь подробны, что Зау казалось, будто он знает все о мире, раскинувшимся за пределами болота и песчаного пляжика. Этот мир манил и отпугивал одновременно. Но Зау догадывался, что скоро желание видеть и делать пересилит страх.
С приходом весны молочник стал появляться реже, но Зау все равно таскал с собой палку и часто, воинственно взвизгивая, врубался с нею в камыши, круша их направо и налево и представляя, что вместо смирных растений перед ним злобный молочник. Однако, когда молочник пришел на самом деле, палка оказалась забытой.
Красные глаза просверлили темноту, обдав Зау волной ужаса. Но прежде чем молочник кинулся на него, Зау прыгнул сам. Он понимал, что бежать некуда, и на этот раз смерть не обойдет его стороной. Челюсти Зау, привыкшие дробить ракушки и перемалывать стебли, сомкнулись на холке не ожидавшего нападения хищника. Молочник издал скрежещущий визг, зубы его полоснули Зау по руке. Целой рукой Зау судорожно искал палку, но ее не было, а сила убывала, движения становились все слабее, медленнее. Острые как осколок раковины, резцы молочника вновь рванули по пальцам, но Зау не почувствовал боли. Расход энергии был слишком велик, Зау засыпал в самый неподходящий для этого момент. Он не чувствовал, как кривые когти дерут чешуйки на его животе, как извивается и верещит зажатый молочник. Последняя мысль, с которой Зау провалился в темноту, была: "Только бы не разжать зубы…"
Зау очнулся позже обычного, когда берег уже бурлил. Вокруг Зау толпились братья, а рядом на песке валялся задушенный молочник. Молочника подцепили на палку — она лежала совсем близко! — и потащили к границе участка. Зау поплелся следом. Искалеченная рука безвольно висела, мышцы были разорваны, два пальца словно сострижены начисто. Самое печальное, что молочник отгрыз мизинец, и Зау, глядя на болтающуюся руку, подумал, что больше он ничего не сможет ею схватить.
Пришел взрослый, забрал дохлого молочника, потом принес комок битума и помазал раны Зау. Услышав смятение в мыслях детеныша, сказал:
Читать бесплатно другие книги:
