Железный век Логинов Святослав
Получилось именно то, что он и ожидал. Если бы с помощью штангенциркуля и рейсшины можно было бы создавать портреты, то овчинка не стоила бы выделки, всякий техник лепил бы шедевры. А Валерий Александрович был уверен, что такое под силу только инженеру.
Предстояло научиться передавать выражение лица, и Валерий Александрович вновь отправился в библиотеку. Сделал он это тем охотнее, что нежно любил тушеную печень и надеялся вновь получить ее на обед.
Печенка Валерию Александровичу досталась, а вот нужной книги не нашлось. Библиограф справочного отдела сбилась с ног, таская ящики с карточками. Книги, записанные на них, явно не могли научить, каким образом не только сделать изображение живым, но и показать характер человека.
В конце концов, Валерий Александрович, не желающий объяснять истинную цель своих поисков, признался, что ему надо связать внешность с характером человека. Библиограф просветлела лицом и принесла запыленную коробку, в которой хранились карточки на сочинения, посвященные всевозможным лженаукам, начиная с хиромантии и кончая графологией. Названия этих книг обещали все, что угодно, и воодушевленный Валерий Александрович выписал кучу книг, самоновейшие из которых были отпечатаны во времена нэпа.
Графология показалась Валерию Александровичу заумной и скучной, хиромантию он справедливо счел мошенничеством. Заинтересовался было антропометрией, но автор быстро свел разговор к поимке преступников, и Валерий Александрович отложил и эту книгу. Немало его позабавила краниметрия по Галлю. Читая, Валерий Александрович то и дело ощупывал свою голову, выискивая различные шишки. Шишек оказалось на удивление мало, одна лишь слуховая память, если верить пособию, была у Валерия Александровича хорошо развита. Не было ни религиозности, ни коварства, с чем Валерий Александрович согласился, не было и чувства прекрасного, что показалось обидным. Но самое главное, у Валерия Александровича полностью отсутствовала математическая шишка, а значит и способности. Это уже представлялось откровенной неправдой, ибо Валерий Александрович высчитывал, сколько ему полагается сдачи, быстрее любого кассира. Но все же, книжка была любопытной, и кое-что Валерий Александрович выписал в учетный гроссбух рядом с несостоявшимися воспоминаниями.
Домой он шел в приподнятом настроении. Душу ласкала мысль, что другие люди, интеллектуалы даже, выйдя на пенсию, опускаются, просиживают время у телевизора, рубятся в домино, а он занимается искусством, сам создает его, а сейчас, вот, возвращается из библиотеки, где повышал культурный уровень.
Валерий Александрович сидел прямо, пристально разглядывая свое отражение в стекле вагона, прикидывал, как он будет выглядеть на картине. Получалось хорошо, полушубинское отражение смотрело из темноты туннеля благосклонным взглядом, и даже змеящиеся полосы кабелей не портили внешности.
Но как трудно оказалось перенести это простое с виду лицо на полотно! Когда Валерий Александрович попытался обвести краской изготовленный чертеж, вместо лица образовалось глупое розовое пятно. Даже отдаленное сходство с человеком исчезло.
Вновь Валерий Александрович полез на антресоли. Там, за раздвижными дверцами хранилось великое множество нужных и полезных вещей, разными путями доставшихся Полушубину. Туда же должен был отправиться и ящик с красками, но вместо того, он обосновался на столе и потянул вниз остальные спрятанные богатства.
Но Валерий Александрович не роптал. Напротив, он находил в происходящем как бы объяснения, зачем ему много лет назад потребовалась та или иная вещь. Сколько времени лежал без движения кривой циркуль-измеритель, вынесенный Валерием Александровичем из инструментального участка, а все-таки потребовался — и вот он, целехонький, ни разу не использованный! И так во всем. Ни одна вещь, если, конечно, это настоящая вещь, никогда не пропадет втуне. Рано или поздно про нее вспомнят.
В пыльных недрах антресолей рядом с коробками кнопок и скрепок, позади зачерствевших лент к пишущим машинкам и ручного скрепкосшивателя обнаружился футляр с портативным спектроскопом. Элегантная вещь: чуть больше театрального бинокля, и с виду похож, но нужен не театралам, а металлургам. Направляешь бинокль на какой-нибудь предмет, вращаешь верньер, словно на резкость наводишь, а вторым глазом видишь ряд цифр: длины волн и интенсивность. Удобная вещь: заглянешь через нее в летку и видишь, готова ли сталь, а если не готова, то какие добавки в нее следует внести. Досталась она Валерию Александровичу, когда тот, еще до КБ работал мастером в цеху. Валерий Александрович справедливо рассудил, что спектроскоп прибор тонкий, неумелыми руками недолго его и загубить, а опытный сталевар и без спектроскопа на глазок готовность стали определит. Решил он тогда прибор от греха прибрать, целее будет — и оказался прав.
С помощью прибора Валерий Александрович и собирался управляться с непокорными красками. Ясно, что это под силу только инженеру.
Несколько дней Валерий Александрович безвылазно просидел перед мольбертом. Почти сразу он определил, что в зависимости от освещения, разительно меняются оптические характеристики его лица. Тогда Валерий Александрович завесил окна глухими шторами, отгородившись от наступающей весны, и начал работать при электричестве, гарантирующем постоянство условий.
Сначала Валерий Александрович изучил свойства чистых красок, отыскал на своей физиономии места им соответствующие и закрасил на восстановленном чертеже первые квадратные миллиметры поверхности. Затем он начал смешивать краски, подолгу изучая через спектроскоп выдавленную на палитру массу, медленно, с трудом подбирая нужные оттенки.
Постепенно края фоторобота покрылись аккуратными мазками. Накладываясь друг на друга, мазки не сливались, каждый был отдельно от других. Что-то подобное Валерий Александрович видал на иллюстрациях к учебнику живописи. Он даже вспомнил похожее на ругательство слово «пуантилизм». Первым побуждением было немедленно замазать весь «пуантилизм», но потом Валерий Александрович пришел к выводу, что это необходимый этап, поскольку все равно надо учиться подбирать оттенок. Рябая, в цветных точках морда целый месяц украшала квартиру.
За все это время Валерий Александрович лишь однажды вышел из дома не по делу. Вспомнил вдруг, что приближается день рождения сына. И, кажется, кругла дата — тридцать пять лет. Сына Валерий Александрович не видел лет пятнадцать или даже больше. Первые годы после развода и размена квартиры Валерий Александрович регулярно раз в месяц навещал бывшую супругу и водил сына гулять. Но потом парень все чаще стал где-то пропадать, и Валерий Александрович, которому надоело зря кататься через весь город, бросил ездить.
А теперь вспомнил про день рождения и решил навестить наследника. В подарок повез пенсионный спиннинг. Ехал с хорошим добрым чувством, как и полагается работнику искусств, а получилось, что напрасно ехал. Открыла дверь незнакомая гражданка и сообщила, что Полушубины здесь давно не живут. Сын, оказывается, успел жениться, даже ребенок есть — девочка или мальчик Валерий Александрович не поинтересовался. Вот и переехали.
Назад Валерий Александрович возвращался в раздраженном состоянии. Обидно было, что не предупредили его ни о женитьбе сына, ни о рождении внука (или внучки, неважно, в конце концов!), ни о переезде. Вот она благодарность! И это за все, что он делал для них! Ведь ни разу ни на один день не задержал выплаты алиментов. Действительно, добрые дела не остаются безнаказанными.
После испытанного разочарования Валерий Александрович с головой ушел в живопись. Он закрасил пестрый холст и начал все заново. Теперь у него был опыт. Пользуясь таблицами, составленными в эпоху «пуантилизма», Валерий Александрович довольно быстро подбирал нужные сочетания, а не наносил краски наугад, пятная полотно в разных местах. Теперь он начал с волос и постепенно спускался вниз, не оставляя непроработанным ни единого квадратного миллиметра.
Следующую трудность нельзя было назвать неожиданной, просто Полушубин старался не думать о ней, потому что не знал, как с ней справиться. Спектроскоп при работе закрывал брови, переносицу, часть лба и оба глаза. Прямо посреди портрета неизбежно должно было получиться белое пятно. Слегка сдвинув прибор, морщась и искажая лицо, можно рассмотреть часть закрытой зоны, например, брови, но глаза всегда оставались скрыты. Самую ответственную часть работы предстояло делать вслепую.
Много часов Валерий Александрович, вооружившись кистью и альбомом выкрасок (память о службе на текстильной фабрике) провел перед зеркалом, разглядывая свои глаза и пытаясь угадать длину волны, чтобы передать колер. Остановился на двух композициях, с виду совершенно одинаковых, хотя прибор утверждал, что в одну из них луч света проникает значительно глубже.
И тут Валерий Александрович вспомнил о проштудированных в библиотеке томах по физиогномике. Он достал автобиографический гроссбух и вскоре отыскал выписанное на всякий случай утверждение: "Ежели у кого глаза бывают прозрачны, таковой человек характером добросердечен". Валерий Александрович ни тогда, ни сейчас подобным утверждениям цены не давал, но что-то толкнуло его под руку, и он выбрал ту краску, что пропускала вглубь цвет. Конечно, это ерунда, но, кто знает, вдруг в этом что-то есть? А что касается добросердечности, то он в жизни зла никому не желал.
Валерий Александрович осторожно прорабатывал левый глаз, когда неожиданно грянул дверной звонок. Пришлось отложить кисти и идти открывать. За дверью стояла Инга Петровна, бледная и зареванная.
Валерий Александрович проводил «фитюльку» на кухню. Выслушал.
На заводе случилась авария: в автоклавной сорвало временный паропровод, острым паром обварило человека. И «фитюлька», которой предстояло за все отвечать, прибежала к Валерию Александровичу за советом.
Паропровод в автоклавной с самого начала вызывал опасения Полушубина. Ясно же, что нельзя перегретый пар пускать через резиновый шланг. Рукав либо сойдет с оливки, либо хомуток перережет ставшую непрочной резину. В обоих случаях результат будет один и тот же. И вот, пожалуйста. Теперь «фитюлька» сидит у него за кухонным столом и твердит, размазывая с ресниц тушь:
— Валерий Александрович, ведь вы же подписали разрешение на строительство времянки!..
Это была правда, Главный инженер давил на Полушубина, и тот завизировал документы, решив, что полгода времянка продержится, а через полгода он уже давно будет на пенсии. Так и вышло, только Валерий Александрович не рассчитал, что «фитюлька» разыщет его адрес и явится к нему домой.
— Подписал, — признал Валерий Александрович, — потому что объект надо было сдавать. Сорвали бы сроки — остались бы без премии. А вы должны были составить дефектную ведомость и не давать разрешения на пуск, пока все не будет переделано. Так что я тут ни при чем. Ваша недоработка.
"Фитюлька" ушла в слезах, а Валерий Александрович уже не брался за кисть в этот день. Стараясь успокоиться, он перечитывал конспект "Очерка физиогномических сведений", удивляясь простоте рекомендаций и безапелляционности тона:
"Люди решительные и твердые в убеждениях имеют брови прямые", — читал Валерий Александрович.
Отложил конспект, придвинул зеркало. Брови как брови, сросшиеся, над глазницами слегка приподнятые. У висков ширины восемь миллиметров, посредине — двенадцать. Странно, неужели из-за этих четырех миллиметров разницы из его облика исчезает решительность? Но ведь она у него есть! Только что он весьма решительно дал понять Инге Петровне, что не собирается отвечать за чужие ошибки.
Валерий Александрович взял измеритель, транспортир, приложил к лицу. Точно, двенадцать миллиметров. Хотя… можно, пожалуй, и одиннадцать. Не сталь же измеряет, живое тело, допуски большие. И угол разлета бровей он, кажется, завысил. Надо градуса на полтора поменьше…
Третья попытка создать автопортрет тоже не удалась. Валерий Александрович не сумел состыковать глаза и брови с остальным лицом. Глаза жили сами по себе, а все остальное замерло в напряженной неподвижности. Казалось, портрет приник к окуляру спектроскопа и считывает показания.
С этим Валерий Александрович смирился бы. Сосредоточенное лицо не так плохо. Во всяком случае, любой увидит, что на портрете не какой-нибудь вертихвост, а человек серьезный и занятый важной работой. Гораздо хуже обстояло дело с фоном. Когда Валерий Александрович попытался изобразить занавеску за своей спиной, эффекты картины нарушились, щеки портрета забликовали, а все лицо ушло вглубь. Получилась на картине портьера с большой дырой посредине, а в эту дыру, словно позируя довоенному фотографу, выглядывает лицо. Сплошное безобразие.
Вслед за розовой лепешкой и «пуантилизмом» была закрашена и «дыра». Подтверждая наличие у себя решительности, Валерий Александрович приступил к картине в четвертый раз.
Но прежде он вновь сходил в библиотеку и, просидев там семь часов (с перерывом на обед, разумеется) переписал из "Очерка физиогномических сведений" все, что посчитал важным.
Новый вариант Валерий Александрович начал с занавески. Потом, как и в прошлый раз перешел к волосам, лбу… Но теперь у него под рукой постоянно находилась раскрытая тетрадь, и работая, Валерий Александрович бормотал про себя:
— Лоб широкий и открытый изобличает человека честного, отличающегося благородностию натуры.
Валерий Александрович отложил кисть и взялся за измеритель. Нет, он не собирается приукрашивать себя, все должно быть в пределах допуска. Он не хочет приписывать себе каких-то там дворянских добродетелей, но честным-то он был всегда! В жизни копейки чужой не взял. А чего стоит хотя бы позавчерашняя история? Только глубоко порядочный человек способен поступить так, как он.
В тот день Валерий Александрович отправился в магазин. Занявшись живописью, он не мог как прежде контролировать работу торгового центра, но, когда приходил за покупками, то строго проверял взглядом зал, продавцов и покупателей. Обходя стеллажи и витрины-холодильники, Валерий Александрович заметил вора. Сначала он не понял, что делает эта старушка, зачем складывает пачки масла в бидон, лишь потом сообразил в чем дело и восхитился хитроумному плану. Бабка купила литр разливного молока в трехлитровый бидон, а остальное пространство собиралась заполнить маслом. Расчет прост: не станет же кассир шарить на дне бидона, возьмет с нее как за три литра молока — и дело с концом. Но на пути похитителя появился Валерий Александрович. Он не стал хватать старушку за воротник и тащить к ответу. Он просто подошел к администратору, тихонько показал нарушительницу и объяснил, чем та занималась.
И уже уходя, наблюдал, как кассир при свидетелях выволакивает из бидона ворованное масло, а старуха бормочет что-то о пенсии, которой не хватает на жизнь. Хотя, при чем здесь пенсия? Ему, например, хватает, потому что всегда честно работал, а если эта бабка в молодости дурака валяла, вместо того, чтобы зарабатывать стаж, то пусть и пожинает, что заслужила.
Лоб на портрете Валерий Александрович расширил на толщину линии. Контрольные замеры никакой разницы с оригиналом не обнаружили.
Сложный вопрос ошибок в измерениях, проблема допусков, которой Полушубин прежде попросту не замечал, встала теперь перед ним. Это из-за нее не состыковывались отдельные части лица, и исчезала согласованность деталей, которая, как тайно подозревал Валерий Александрович, и называется художественным образом.
Например, подбородок. При замерах можно чуть сжать штангенциркуль или, напротив, оставить зазор. А кроме того, толщину имеет даже самый легкий карандашный штрих, не говоря уже о касании кисти. Вот здесь-то, в пределах погрешности измерений, подбородок должен соответствовать имеющимся чертам характера.
Но одна беда — по поводу нижней челюсти книга гласила: "Подбородок округлый встречается у людей мягких, сентиментальных и любящих семейные радости, но недалеких умом. Имеющий острый подбородок остер разумом, хитер и изворотлив, но зол и жестокостью прочих превосходит. Если же какой муж бородой тверд, то характер имеет необузданный, вспыльчив, да отходчив, а в бою смел. В жизни щедр и нерасчетлив."
Подобная противоречивая характеристика никак не устраивала Полушубина. Разумеется, у него есть недостатки, но не такой же набор. Полностью ни одно из описаний к нему не подходило. Валерий Александрович подолгу сидел у зеркала, измерял свою челюсть самыми разными способами и сочетаниями. Больше всего подбородок напоминал первое описание, но здесь Валерий Александрович был согласен лишь с одним пунктом: любовь к семейным радостям.
Женился Валерий Александрович еще студентом, причем по любви. В молодости он был хорош собой и мог выбирать. Он и выбрал свою однокурсницу — Риту, замечательно красивую девушку. А то, что у Риты была оставшаяся от родителей трехкомнатная квартира, лишь укрепило его в принятом решении. Пусть другие женятся по расчету, тянут в загс капризных дочек высокопоставленных папаш, а потом пресмыкаются перед тестем. Полушубин не таков. Зацепился в центре, и хватит. Главное — нормальная семья, в которой он будет чувствовать себя хозяином.
К несчастью, как раз нормальной семьи у него и не получилось. Через год родился сын, начались трудности и беспокойства, Рита все внимание отдавала новорожденному, а о муже не только не думала, но, напротив, все время требовала чего-то. Год Полушубин вытерпел, а потом понял, что прошедшего не вернуть.
Трехкомнатную квартиру удалось разменять на две однокомнатные со всеми удобствами, и один Валерий Александрович ведал, сколько для этого потребовалось ума, хитрости и изворотливости. Но жестокости Валерий Александрович не допускал ни малейшей. Когда дошло до раздела совместно нажитого имущества, то действительно делилось лишь совместно нажитое, Валерий Александрович не взял себе ничего из того, что было в квартире до ритиного замужества, хотя никаких доказательств о праве владения у Риты не было. Более того, все детские вещи Валерий Александрович безвозмездно оставил бывшей жене. А это четко указывает, что он щедр и нерасчетлив, пусть даже и нет у него квадратного подбородка.
Противоречивая информация мучила Валерия Александровича. Много раз он брался переделывать нижнюю часть своего лица, сжимал ее и расширял, бесконечно варьируя сочетания, но всегда в пределах допустимой погрешности.
Проще обстояло дело с губами. "Губы толстые имеют натуры сладострастные, не знающие удержу в погоне за наслаждениями". Валерий Александрович глянул в зеркало. Ничего подобного ни во внешности, ни в характере. Негр он, что ли? "Губы же чрезмерно тонкие…" — это тоже к нему не относится. А вот интересное замечание: "Губы соразмерные, хорошей формы и четко означенные говорят, что сей человек в привязанностях постоянен, верный муж и добрый сын бывает. Алые губы свидетельствуют о сильном здоровье телесном". Это как раз его случай. Не здоровье, конечно, какое уж здоровье в шестьдесят лет, а все остальное. Губы у него нормальные, и в привязанностях он постоянен. Пусть с женой пришлось расстаться, но второй раз он так и не женился.
Да, у него были связи с женщинами, но жениться еще раз, менять уклад жизни, прописать на свою жилплощадь чужого человека, этого Валерий Александрович не желал. Кто может поручиться, что не придется во второй раз разменивать площадь? А это значит коммуналка, которой Валерий Александрович боялся не хотел. Довольно и того, что он всю юность провел в коммунальных трущобах. Ютился в десятиметровой комнате вдвоем с матерью. Мать за всю жизнь так и не смогла выхлопотать себе ничего лучше.
Пока она была жива, Валерий Александрович заезжал к ней, и каждый раз уходил с тяжелым чувством. Как можно жить в таких условиях? Да еще пенсия у нее пятьдесят пять рублей. Единственная радость для нее — мысль, что сын живет хорошо. Валерий Александрович понимал это и потому навещал мать не реже двух раз в год.
Значит, не лжет форма губ, не его вина, что семейная жизнь не сложилась. Есть в нем и постоянство, и верность, и доброта. Правда, книга повествует не столько о форме, сколько о контрастности, а контрастность определяется прибором. Хотя и у прибора существует неточность измерения…
Последняя мысль мелькнула как бы между прочим, ничего Валерий Александрович менять не собирался, однако, в четвертом варианте картины в краске оказалась лишняя капля краплака. Впрочем, глаз этого не замечал, и прибор тоже.
Постепенно, со многими неудачами и остановками выплывало на холст лицо. Валерий Александрович давно изучил в нем каждую морщинку, любое пятнышко. Он уже свободно мог бы обойтись и без измерителя, и без выученного наизусть "Очерка физиогномических сведений", и даже без зеркала и спектроскопа. Просто на глаз научился Полушубин определять сколько и какой нужно взять краски, в какой пропорции разбавлять ее маслом или лаком.
Но каждый раз, хотя Валерий Александрович заранее знал результаты измерений, он заново перепроверял их, потом читал вслух: "Нос приплюснутый свидетельствует о неблагодарности душевной", — и приникал к зеркалу, и массировал нос, и повторял замеры вновь и вновь, пока не доказывал неподкупному внутреннему контролеру, что неблагодарность его душе чужда. Даже на службе, то есть там, где можно и не думать о добрых чувствах, они не покидали Валерия Александровича. Тот, кто относился к нему по-человечески, всегда мог рассчитывать на взаимопонимание.
Главный инженер — на редкость неприятная личность! — лишь однажды сделал Валерию Александровичу доброе дело. В последний год, когда Полушубину надо было зарабатывать пенсию, именно Главный инженер перевел его на сетку старшего и выхлопотал вдобавок персональную надбавку из директорского фонда. И хотя никаких джентльменских договоренностей между ними не существовало, Валерий Александрович не остался в долгу. Безропотно визировал и разрешение на временный паропровод, и технологический регламент процессов анодирования (будут еще у «фитюльки» с ним неприятности!), и мало ли что еще. Знал, что рискует, подписывая эти документы, но не мог отказать, не мог проявить неблагодарность.
После уточняющих замеров нос на картине остался прежним, даже легкая приплюснутость, если приглядеться, была на месте.
Окончательную проработку портрета Валерий Александрович делал красками, разведенными не на масле, а на лаке, Этот способ, как вычитал он в учебнике живописи, позволял добиться большей глубины света и гарантировал, что картина не изменит колер, когда он покроет ее лаком. Нынче картины лаком не покрывают, но Валерий Александрович хотел, чтобы произведение было готово полностью.
Последний день он просидел над работой допоздна, не вставая из-за мольберта, пока не решил, что труд его закончен. Оставалось последнее.
Валерий Александрович обмакнул тонкую беличью кисточку в алую сангину и аккуратно расписался в нижнем правом углу. Не завизировав, он не мог считать картину своей. Теперь — иное дело, его подпись известна всем, немало человек желало получить на документы этот краткий росчерк.
Развинтив зажимы струбцины, Валерий Александрович осторожно за края поднял готовую картину и повесил на гвоздь. Завтра он покроет ее лаком, и еще дня через три картину можно будет кому-нибудь показать.
Он отошел на три шага, присел на диван, прищурившись, оглядел свое детище. С портрета на него смотрел умудренный годами, пусть не слишком красивый, но умный, благородный, в меру отважный, добрый, но принципиальный, короче говоря — замечательный человек. И в то же время, это был он, Валерий Александрович Полушубин. Сходство было больше чем даже на фотографии, любой бы узнал его.
Валерий Александрович любовался своим двойником, улыбался, довольно кивал и незаметно задремал на диване.
Проснулся утром — в окно светило солнце. Поспешно поднялся, разгладил ладонями смятый костюм. Подошел к портрету, внимательно исследовал краску. На вид она была совершенно сухой, можно браться за лак. Или подождать? А то не досушишь, и лак начнет лупиться.
После некоторого колебания Валерий Александрович решил испытать лак на уголке полотна, где ровно зеленела портьера. Лак был в кладовке, и Валерий Александрович отправился за ним. Когда он с бутылочкой в руках появился в комнате, то обнаружил, что она полна народу. Десятка полтора человек полукругом стояли у картины и слушали женщину в строгом темном костюме, по виду явно экскурсовода.
— Перед вами одна из жемчужин нашего собрания: портрет старика кисти неизвестного автора, — накатисто говорила экскурсовод. — Картина датируется концом двадцатого века. Это единственное, что нам достоверно известно о великом шедевре, несмотря на то, что картина подписана. Подпись художника не идентифицирована искусствоведами, она не встречается более нигде. Общепринятое ее прочтение: «Полуа», однако, художника с такой фамилией найдено не было, что заставляет предположить, что в углу проставлена понятная лишь автору аббревиатура или анаграмма…
— Позвольте! — сипло произнес Валерий Александрович, но на него шикнули, и он остался стоять, сжимая в руке бутылочку с лаком.
— Анализ картины показывает, что автор не принадлежал ни к одной из известных художественных школ. Перед нами явно самоучка, но самоучка гениальный. Глубочайшее проникновение в душу персонажа выделяет картину даже среди всемирно-известных шедевров. Несомненно, перед нами портрет, предположение, будто художник создавал обобщенный образ, опровергнуто несколько лет назад, когда установили, что верхний слой краски скрывает ряд эскизов, имеющих несомненное сходство между собой, но лишенных психологической достоверности последнего варианта. Очевидно, талантливый, но неопытный художник мучительно пытался проникнуть под маску своего героя и не успокоился, пока это не удалось ему…
— Кто вы такие? — обрел голос Валерий Александрович. — Кто вам позволил здесь распоряжаться? Несколько человек недовольно оглянулось.
— Тише, гражданин! — сказала какая-то старушка. — Нельзя так. Вы в музее все-таки.
Но большинство людей никак не отреагировали на возмущенную реплику хозяина. Они смотрели на портрет Валерия Александровича и слушали экскурсовода, которая как ни в чем не бывало продолжала монолог:
— В каталогах мировых шедевров картина значится как портрет старика, но любому человеку она известна под другим названием: "Старый лжец". Человек, изображенный на картине, всю жизнь носил маску, стараясь казаться лучше, чем он есть на деле. Лжец настолько привык к маске, что сам считает ее своим подлинным лицом, и лишь гениальное чутье художника уловило нарочитую искусственность добрых чувств, которые старик выставляет напоказ. Под маской же живет безграничная и равнодушная пустота, отблеск которой художник сумел показать нам. Глубоко символичен материал, выбранный мастером для картины. Портрет написан на копии одного из величайших творений человеческого духа — «Мадонны» Леонардо да Винчи. Этот штрих, первоначально значимый лишь для мастера, еще больше подчеркивает губительную пустоту Лжеца. Известный писатель Серафим Вдовцов писал о картине: "Счастливо человечество, что люди, подобные этому старику, не ходят по нашим городам. И мы должны быть благодарны неизвестному автору "Старого лжеца" за его мудрое и доброе предостережение…"
Люди толпились вокруг портрета, экскурсовод привычно завершала рассказ, но Валерий Александрович не слушал. Он пятился, закрываясь локтем, и боялся, что кто-нибудь оглянется на него и узнает.
История
Железный век
Маркграф Раймунд Второй может быть более всех коронованных особ приблизился к светлому образу платоновского «Государя». История о двух алхимиках, которая сейчас будет рассказана, как нельзя лучше подтверждает это. Взят сей анекдот из мемуаров достопамятного Николя Пфальца, прозванного за мудрость и нелицемерие Феррариусом, и потому заслуживает полного доверия, чего нельзя сказать о многих иных измышлениях досужих историков.
Великий Раймунд, пишет Феррариус, один день в году посвящал нелишнему занятию выслушивать всякого, кто придет сообщить ему нечто важное. Строго запрещалось в тот день являться с доносом, жалобой и наветом, ослушникам грозили плети, и, надо сказать, природа человеческая такова, что немалое число просителей бывало изрядно бито.
В такой день явились ко двору двое алхимиков: Якоб Септимус и Петр Берг. Более непохожих людей трудно было вообразить. Первый из проходимцев был низок ростом и лыс, отвисшие щеки и дряблый подбородок совершенно скрывали шею, опускаясь прямо на плечи, и старая мантия, в которую был облачен алхимик, вечно оказывалась засаленной от этого неприятного соседства. Второй проситель был высок жилист и угрюм. Даже отправившись во дворец, он не снял прожженного рабочего фартука, может быть, для того лишь, чтобы хоть немного прикрыть то, что было под ним.
И вот эти-то жалкие существа, более напоминающие некрофагов, нежели благородный людской род, объявили, что владеют древним секретом извлекать из земли небесный металл, и в подтверждение сего подали государю некий слиток, в котором графский ювелир тотчас же признал истинное и неподдельное железо.
История старая как мир, и одинаково печально кончавшаяся во все времена! Но когда государь спросил, что желают алхимики получить за свой секрет и почему, раз они теперь самые богатые люди в мире, они не приобрели этого без его помощи, то получил ответ, заставивший некоторых близких власти людей усомниться, действительно ли мошенники стоят перед ними.
— Нам нужно спокойно работать, — сказал Септимус. — Мы ищем покровительства великого Раймунда, дабы бежать тревожных хлопот и скрыться от угроз иных сильных завистников. Обратиться же к тебе, пресветлый государь, нам посоветовала молва, называющая тебя мудрейшим из князей.
— Нам нужно место на берегу реки, разрешение жечь уголь, нужны камни, глина и право брать руды во всех реках и болотах графства, — пробасил Берг.
— А много ли нужно вам изумрудов и бериллов, ведь, как известно, железо можно получить, только перенасытив бронзу самоцветными камнями? вкрадчиво спросил граф.
— Изумруды нам не нужны вовсе, — отрезал Берг, и тогда плети, уже приготовленные, были убраны, а все просимое предоставлено.
— Эти двое либо очень опытные мошенники, либо благородные безумцы, пояснил Раймунд своему сыну, которого уже в те годы обучал государственной мудрости, — и в том и в другом случае будет небезынтересно посмотреть, что они предпримут.
Много недель кряду на берегу речки, протекавшей неподалеку от Маркенбурга, слышался стук и скрежет, поднимались к сияющему небу черные столбы дыма. Великан Берг на плечах таскал камни, калил их в костре, бракуя негодные, а из оставшихся складывал печь. Септимус, словно сказочная жаба, шнырял по самым зловонным болотам, черпал грязь из бездонных трясин, сушил ее и прокаливал в ювелирном тигле.
Опытный в своем деле шпион, приставленный к алхимикам, доносил Раймунду, что поступки их лишены всякого смысла и что несчастных следует признать бесноватыми и запереть в клетку.
Но государь медлил и ждал. По прошествии некоторого времени алхимики представили ему еще один драгоценный слиток и предложили приехать и осмотреть печи. Государь благодарил, поздравлял с удачей, советовал продолжить дело, столь счастливо начатое, но никуда не поехал.
Прибыл же он в логово алхимиков неожиданно и не предупредив никого, даже ближайших советников. Картина, открывшаяся перед ним, давно была знакома ему по обстоятельным доносам. Небо застилал дым, Септимус, в мантии, еще более грязной, чем всегда вертелся вокруг печи, что-то подбрасывал в узкое отверстие, над которым колыхался дымный султан, и в то же время ногой нажимал на большой мех, пристроенный сбоку, и при каждом качании султан плавно вздрагивал. Берг, стоя неподалеку, страшными ударами огромного молота плющил на обугленной колоде серый бесформенный кусок. Звон разносился далеко окрест.
Все это было бы очень похоже на печи для выплавки меди, но, когда граф, сопровождаемый всего лишь двумя телохранителями, подъехал и спешился, он увидел такое, что удивление его граничило с ужасом. Молот в руках Берга был не из меди и не из тугого камня. То не была и плотничья киянка из переплетенной северной березы. В руках оборванца благородно сиял железный молот. Он мерно поднимался и опускался, и при каждом ударе из-под него летели искры.
А рядом, прямо на голой земле, валялось несколько тяжеловесных слитков, и Раймунду не нужен был ювелир, чтобы понять, что лежит перед ним. Как завороженный смотрел он на могучие размахи драгоценного инструмента.
Подошел, вытирая грязные руки краем мантии, Септимус.
— Довольны ли ваше величество нашим усердием? — тихо спросил он.
— О-о!.. — протянул граф, не зная, что сказать, а бряцающий удар прервал его, выручив растерявшуюся мысль.
Пораженный маркграф молчал, а молот в руках Берга звучал все тише, наконец он стукнул последний раз, уже не громыхая, а протяжной певучей нотой, и Берг, столкнув в пыль очередной кусок железа, стер со лба пот и тоже приблизился к правителю.
— Много ли металла успели изготовить вы? — спросил маркграф, стараясь не произносить рокового названия.
— Мало! — буркнул Берг.
— Мы получили всего двадцать два куска весом от пяти до семи фунтов каждый, — ответил Септимус. — Теперь нам нужны помощники и подмастерья, чтобы выполнять простую работу и учиться мастерству. Мы же хотели бы продолжить поиски и исследования болотных руд…
— Я рассмотрю вашу просьбу, — бросил граф, вскакивая в седло, — а вы пока передайте весь металл казначею и приготовьте инструмент к отправке во дворец. Не исключено, что вам придется переехать туда.
Вернувшись во дворец, государь отдал некоторые приказания. Воля же великого Раймунда исполнялась столь быстро и точно, что порой бывала выполнена прежде, нежели высказана. Не удивляйся тому, простодушный читатель, но знай, что предки наши были мудрее своих потомков.
Так что уже через два часа, спустившись по винтовой лестнице в подземные казематы, маркграф нашел там и выкованные куски железа, и инструмент, и самих алхимиков, связанных по рукам и ногам, с кляпами, вбитыми в растянутые рты.
При виде государя Септимус завозился, елозя скрученными руками по шершавому камню, а Берг издал носом неопределенный звук, не то стон, не то задушенный кляпом смех.
— Приветствую тебя, любезный друг, — мягко сказал граф, подходя к Септимусу и касаясь его носком узкого, расшитого серебряной канителью башмака. — Мне очень жаль, что нам приходится встречаться при таких прискорбных обстоятельствах. Конечно, я мог бы просто умертвить тебя, но разум и совесть не позволяют мне того. Ты мудрый, мыслящий человек, то, что я назвал бы солью земли, в этом ты равен мне. Да-да, я сам признаю, что мы равны, хотя ты и лежишь в грязи. В конце концов, царских путей в геометрию нет, и все мы учили латынь по Теодолету. Внешность обманчива, важна душа, ты, как лицо духовное, знаешь это. Поэтому было бы бесчеловечно убить тебя, не объяснив причин.
Септимус вновь завозился и глухо замычал, вращая выпученными глазами.
— Не трудись, друг мой, я и так знаю, что ты можешь мне сказать, заверил его граф. — Сначала пункты успокоительные. Primo: я верю, что вам открылся способ естественного алхимического получения истинного железа. Ergo — с вас снимаются подозрения в обмане. Secundo: я не вижу в вашем искусстве ничего противоречащего божьим установлениям и противного его воле. Ergo — с вас снимаются обвинения в чернокнижии. Теперь вы спросите, что послужило причиной столь сурового наказания, и я отвечу: вы невиновны. Единственная твоя беда — чрезмерно пытливый разум, не желающий считаться с некоторыми запретами. Он-то и привел тебя к столь прискорбному концу. Слушай же! Вы хотели облагодетельствовать мир, сделать всех богатыми…
Септимус напрягся и отрицательно замотал головой, а Берг протестующе заревел, словно бык, приведенный на бойню и почуявший запах крови.
— О-о?.. — удивился государь. — Ты еще разумнее, чем показалось мне вначале! Значит, ты понимаешь, что железо обесценится и станет простым металлом. Но скажи в таком случае, кому оно будет нужно? Государи обеднеют, торговля нарушится, но во имя чего? Когда-нибудь все вновь придет к норме, и что же выгадают потомки в результате такого потрясения? Финансы расстроены, там, где ныне платят унцию железа, будут отдавать фунт и более золота или серебра. Сделки затруднятся, и купцы первыми проклянут тебя. А ведь именно на купцах держится благосостояние просвещенного государства. Какие же блага принесет подданным дешевое железо? Медь и олово изгонят его с кухонь и столовых, а золото и серебро из ювелирных лавок. Подумай, любезный, ведь железо вовсе не красиво и ценится только за свою редкость! И все же есть одна область, где подобное изобретение примут с радостью. Оружие! Ты мирный человек, Септимус, так скажи: тебе не страшно? Я полжизни провел в седле, но все же едва не поседел от мысли, во что превратится мир, полный железа… Бронза, сваренная с должным количеством бериллов, конечно, прочнее и лучше подходит для изготовления пик и секир, но ведь железо будет дешево! Никто больше не станет пахать землю и пасти овец, оголтелые толпы мародеров начнут шататься по стране и рвать друг у друга остатки добычи. Благородное искусство войны отойдет в предание, оружие будет в руках черни, и подлый удар в спину зачтется великим подвигом. И все оттого, что ты, Септимус, обратил свой взор на болота! Может быть, скажешь ты мне, все будет вовсе не так. Многочисленные и хорошо вооруженные войска изгонят бандитов и охранят труд земледельцев, которым орудия из нового материала принесут невиданную пользу и процветание… Увы!.. Человек подл и неблагодарен, а из кос слишком легко получаются ножи. Чтобы перековать орала на мечи, вовсе не надо быть ученейшим Септимусом.
Лежащий монах только чуть слышно вздохнул и закрыл глаза.
— Ах, не перебивайте же меня! — в нетерпении вскричал Раймунд. — Вам была дана полная возможность говорить в свою пользу, перечислять те области, где сие пагубное открытие могло бы показать себя с хорошей стороны. Теперь буду говорить я! Помимо потрясений преходящих будут утраты невосполнимые. Погибнут старинные произведения гениальных ювелиров. Сделанные из никчемного феррума, кому будут нужны эти украшения? Исчезнут целые ремесла, запустеют цветущие области, никто больше не пойдет в пустыню на поиски упавших небесных камней, одни дикари будут бродить по бесплодным пескам. Зачахнут науки, да-да, твои любимые науки зачахнут! Ныне сотни астрономов сидят у зрительных труб, ожидая появления болида, кому он будет нужен завтра? Опытнейшие и искушенные в арифметических действиях ученые рассчитывают время появления падающих звезд. К чему?
Государь замолчал и отер с чела пот. Алхимики лежали недвижимо.
— Что ж ты молчишь? — спросил государь. — Тебе нечего сказать! Вот потому-то я, скрепя сердце, решил умертвить тебя и твоего подручного, а заодно и шпиона — он уже мертв. Так что никто не узнает, получили ли вы земное железо и как вам это удалось. Прощай!
С этими словами маркграф вышел. Алхимики словно не заметили его ухода. Септимус лежал, закрыв глаза, а в темных зрачках Берга никто не сумел бы прочесть его мыслей, да никого это и не интересовало.
С того дня прошло без малого полгода, когда однажды, ранним утром, государь был поднят с постели перепуганным казначеем. С железными слитками и инструментом алхимиков произошло нечто непонятное. Их густо покрывал налет наподобие зеленой пленки, что ложится на старую медь, но грязно-рыжего цвета.
Раймунд взял в руки удивительный молот Берга. На ладонях остались желтые пятна. Государь презрительно усмехнулся и промолвил:
— Все-таки я оказался прав. Истинное железо не ржавеет. А это, обратился он к казначею, — вычистить до блеска, набить из него полновесной монеты и тайно, по частям, пустить в обращение.
И, помолчав, добавил:
— Деньги чеканьте французские.
И эта последняя фраза более всего убеждает историка, что все вышерассказанное является чистой, неприукрашенной правдой.
Цирюльник
Всю ночь Гийома Юстуса мучили кошмары, и утром он проснулся с тяжелой головой. Комната была полна дыма, забытый светильник чадил из последних сил, рог, в который была заключена лампа, обуглился и скверно вонял. Юстус приподнялся на постели, задул лампу. Не удивительно, что болит голова, скорее следует изумляться, что он вообще не сгорел или не задохнулся в чаду. Хорошо еще, что ставень плотно закрыт, и свет на улицу не проникал, иначе пришлось бы встретить утро в тюрьме: приказ магистрата, запрещающий жечь по ночам огонь, соблюдается строго, а караул всегда рад случаю вломиться среди ночи в чужой дом.
Юстус распахнул окно, вернулся в постель и забрался под теплое одеяло. Он был недоволен собой, такого с ним прежде не случалось. Возможно, это старость; когда человеку идет пятый десяток, слова о старости перестают быть кокетством и превращаются в горькую истину. Но скорее всего, его просто выбил из колеи таинственный господин Анатоль.
Слуга Жером неслышно вошел в комнату, поставил у кровати обычный завтрак Юстуса — тарелку сваренной на воде овсяной каши и яйцо всмятку. Юстус привычно кивнул Жерому, не то здороваясь, не то благодаря. Есть не хотелось, и Юстус ограничился стаканом воды, настоянной на ягодах терновника.
Город за окном постепенно просыпался. Цокали копыта лошадей, скрипели крестьянские телеги, какие-то женщины, успевшие повздорить с утра, громко бранились, и ссору их прекратило только протяжное "берегись!..", донесшееся из окон верхнего этажа. Кумушки, подхватив юбки, кинулись в разные стороны, зная по опыту, что вслед за этим криком им на головы будет выплеснут ночной горшок.
Книга, которую Юстус собирался читать вечером, нераскрытой лежала на столике. Такого с ним тоже еще не бывало. Вечер без книги и утро без пера и бумаги! Господин Анатоль здесь ни при чем, это он сам позволил себе распуститься.
Юстус рассердился и встал, решив в наказание за леность лишить себя последних минут утренней неги. Едва он успел одеться, как Жером доложил, что мэтр Фавори дожидается его.
Мэтр Фавори был модным цирюльником. Он редко стриг простых людей, предоставив это ученикам, за собой же оставил знатных клиентов, которых обслуживал на дому. Кроме того, он контрабандой занимался медициной: не дожидаясь указаний врача, пускал больным кровь, вскрывал нарывы и даже осмеливался судить о внутренних болезнях. Вообще-то Гийом Юстус обязан был пресечь незаконный промысел брадобрея, но он не считал это столь обязательным. Рука у молодого человека была твердая, и вряд ли он мог натворить много бед. К тому же мэтр Фавори прекрасно умел держать себя. Он был обходителен, нагловато вежлив и вот уже третий год ежедневно брил Юстуса, ни разу не заикнувшись о плате.
Мэтр Фавори ожидал Юстуса в кабинете. На большом столе были расставлены медные тазики, дымилась паром чаша с горячей водой и острым стальным блеском кололи глаза приготовленные бритвы. Юстуса всегда смешила страстишка цирюльника раскладывать на столе много больше инструментов, чем требуется для работы. Хотя бритвы у мэтра Фавори были хороши.
Юстус уселся в кресло; Фавори, чтобы не замарать кружевной воротник, накинул ему на грудь фартук, молниеносно взбил в тазике обильную пену, выбрал бритву и приступил к священнодействию. Прикосновения его были быстры и легки, кожа словно омолаживалась от острого касания бритвы. Юстус закрыл глаза и погрузился в сладостное состояние беспомощности, свойственное людям, когда им водят по горлу смертоносно отточенной бритвой. Голос Фавори звучал издалека, Юстус привычно не слушал его. Но тут его ушей коснулось имя, которое заставило мгновенно насторожиться:
— …господин Анатоль сказал, что жар спадет, и рана начнет рубцеваться. Я был с утра в палатах, любопытно, знаете… И что же?.. Монглиер спит, лихорадка отпустила, гангрены никаких следов. Если так пойдет и дальше, то послезавтра Монглиер снова сможет драться на дуэли. Кстати, никто из пациентов господина Анатоля не умер этой ночью, а ведь он их отбирал единственно из тех, кого наука признала безнадежными…
— Их признал неизлечимыми я, а не наука, — прервал брадобрея Юстус, человеку же свойственно совершать ошибки. Наука, кстати, тоже не владеет безграничной истиной. Иначе ученые были бы не нужны, для лечения хватало бы цирюльников.
— Вам виднее, доктор, но в коллегии нам говорили нечто прямо противоположное. Ученейший доктор Маринус объяснял, что в задачи медика входит изучение вполне совершенных трудов Галена и Гиппократа и наблюдение на их основе больных. Аптекари должны выполнять действия терапевтические и наблюдать выполнение диеты. Цирюльники же обязаны заниматься manus opera, сиречь оперированием, для чего следует иметь тренированную руку и голову, свободную от чрезмерной учености. Таково распределение сословий во врачебном цехе, пришедшее от древних…
— Во времена Гиппократа не было цирюльников! — не выдержал Юстус, — и Гален, как то явствует из его сочинений, сам обдирал своих кошек! Доктор Маринус — ученейший осел, из-за сочинений Фомы и Скотта он не может разглядеть Галена, на которого так храбро ссылается! Если даже поверить, что великий пергамец знал о человеке все, то и в этом случае за тысячу лет тысяча безграмотных переписчиков извратила всякое его слово! К тому же, небрежением скоттистов многие труды Галена утеряны, а еще больше появилось подложных, — прибавил Юстус, слегка успокаиваясь.
— Господин доктор! — вскричал мэтр Фавори, — заклинаю вас всеми святыми мучениками: будьте осторожны! Я еще не кончил брить, и вы, вскочив, могли лишиться щеки, а то и самой жизни. Яремная вена…
— Я знаю, где проходит яремная вена, — сказал Юстус.
Фавори в молчании закончил бритье и неслышно удалился. Он хорошо понимал, когда можно позволить себе фамильярность, а когда следует незамедлительно исчезнуть. Юстус же, надев торжественную лиловую мантию, отправился в отель Святой Троицы. Идти было недалеко, к тому же сточные канавы на окрестных улицах совсем недавно иждивением самого Юстуса были покрыты каменным сводом, и всякий мог свободно пересечь улицу, не рискуя более утонуть в нечистотах.
Отель Святой Троицы располагался сразу за городской стеной, на берегу речки. Четыре здания соприкасались углами, образуя маленький внутренний дворик. В одном из домов были тяжелые, окованные железом ворота, всегда закрытые, а напротив ворот во дворе устроен спуск к воде, чтобы удобнее было полоскать постельное белье и замывать полотно, предназначенное для бинтования ран. Отель Святой Троицы стоял отдельно от других домов, все знали, что здесь больница, и прохожие, суеверно крестясь, спешили обойти недоброе место стороной.
Под навесом во дворе лежало всего пять тел: за ночь скончалось трое больных, да возле города были найдены трупы двух бродяг, убитых, вероятно, своей же нищей братией. Юстус ожидал в этот день найти под навесом еще четверых, но вчера поутру их забрал себе господин Анатоль, и, как донес мэтр Фавори, все они остались живы.
Юстус совершил обычный обход палат. Все было почти как в былые дни, только исчезли взгляды больных, обращенные на него со страхом и ожиданием чуда. У молвы длинные ноги, чуда теперь ждут от господина Анатоля. Вероятно, они правы, господин Анатоль действительно творит чудеса.
Сначала Юстус не хотел один смотреть вызволенных у смерти больных, но господина Анатоля все еще не было, и Юстус, махнув рукой на сословные приличия, и без того частенько им нарушаемые, отправился в отдельную палату.
Брадобрей был прав: четверо отобранных господином Анатолем больных не только не приблизились к Стигийским топям, но и явно пошли на поправку. Монглиер — бретер и, как поговаривали, наемный убийца, получивший недавно удар ножом в живот, — лежал закрыв глаза, и притворялся спящим. Он должен был умереть еще вечером, но все же был жив, хотя дыхание оставалось прерывистым, а пульс неполным. Состояние его по-прежнему представлялось очень тяжелым, но то, что уже произошло, повергало в изумление. Ни у древних, ни у новейших авторов нельзя найти ни одного упоминания о столь быстром и непонятном улучшении.
Остальные трое больных представляли еще более отрадную картину.
Нищий, переусердствовавший в изготовлении язв и получивший вместо фальшивой болячки настоящий антонов огонь, выздоровел в одну ночь, воспаление прекратилось, язва начала рубцеваться.
Золотушный мальчишка, сын бродячего сапожника, день назад лежавший при последнем издыхании, прыгал на тюфяке, а при виде Юстуса замер, уставившись на шелковую мантию доктора. Осматривать себя он не дал и со страху забился под тюфяк.
Четвертый больной — известный в городе ростовщик, богач и сказочный скареда, решивший лучше лечь в больницу, чем переплатить докторам за лечение, — страдал острым почечным воспалением. Его вопли в течение недели не давали покоя обитателям отеля Святой троицы. Теперь же он сидел на постели, наполовину прикрытый одеялом, и при виде доктора закричал, грозя ему скрюченным хизагрой пальцем:
— Не вздумайте утверждать, будто применили какое-то дорогое лекарство! Вы не выжмете из меня ни гроша! Господин Анатоль обещал лечить меня даром! Что, любезный, не удалось ограбить бедного старика?
Юстус повернулся и, не говоря ни слова, вышел. Ростовщик ударил его в самое больное место: господин Анатоль не брал денег за лечение, а огромные гонорары Гийома Юстуса вошли в поговорку у местной знати. Конечно, господин Анатоль прав — грешно наживаться на страданиях ближних, но ведь для бедных есть больница, а за удовольствие видеть врача у себя дома надо платить. Еще Аристофан заметил: "Вознаграждения нет, так и лечения нет". К тому же, это единственный способ заставить богачей заботиться о бедных. Город выделяет средства скупо, и почти все улучшения в больнице произведены за счет «корыстолюбивого» доктора. Этого даже господин Анатоль не сможет отрицать.
Господин Анатоль сидел в кабинете Юстуса. Доктора уже не удивляло ни умение молодого коллеги всюду принимать непринужденную небрежную позу, ни его смехотворный костюм. Одноцветные панталоны господина Анатоля были такими широкими, что болтались на ногах и свободно свисали, немного не доставая до низких черных башмаков. Одноцветный же камзол безо всяких украшений не имел даже шнуровки и застегивался на круглые костяшки. Под камзолом виднелось что-то вроде колета или обтягивающей венгерской куртки, но, как разузнал мэтр Фавори, короткое и без рукавов. Только рубашка была рубашкой, хотя и на ней нельзя было найти ни вышивки, ни клочка кружев, ни сплоенных складок. Сначала наряд господина Анатоля вызвал в городе недоумение, но теперь к нему привыкли, и некоторые щеголи, к вящему неудовольствию портных, даже начали подражать ему. Ни шпаги, ни кинжала у господина Анатоля не было, к оружию он относился с презрением.
— Приветствую высокоученого доктора! — оживился господин Анатоль при виде Юстуса. — В достаточно ли равномерном смешении находятся сегодня соки вашего тела?
— Благодарю, — отозвался Юстус.
— Вы долго спали, — продолжал господин Анатоль, — я жду вас уже двадцать минут. Излишний сон подобен смерти, не так ли?
— Совершенно верно, — Юстус решил не объяснять господину Анатолю, что он уже вернулся с обхода. — Если вы готовы, мы могли бы пройти в палаты.
— Следовать за вами я готов всегда!
Молодой человек поднялся и взял со спинки кресла белую накидку, без которой не появлялся в больнице. Юстус никак не мог определить, что это. На мантию не похоже, на белые одеяния древних — тем более. Немного это напоминало шлафрок, но куцый и жалкий. Господин Анатоль облачился и они отправились в общие палаты.
Там их ждало совсем иное зрелище, нежели в привилегированной палате господина Анатоля, где каждому пациенту полагалась отдельная кровать и собственный тюфяк. В первом же помещении их встретила волна такого тяжелого смрада, что пришлось остановиться и переждать, пока чувства привыкнут к дурному воздуху. На кроватях не хватало места, тюфяки были постелены даже поперек прохода, и их приходилось перешагивать.
— Лихорадящие, — кратко пояснил Юстус.
Господин Анатоль уже бывал здесь раньше и теперь чувствовал себя гораздо уверенней. Он, не морщась, переступал тела больных, возле некоторых останавливался, спрятав руки за спину, наклонялся над лежащим. Тогда пациент, если он был в памяти, приподымался на ложе и умоляюще шептал:
— Меня, возьмите меня…
Однако, на этот раз господин Анатоль не выбрал никого. Он лишь иногда распахивал свой баульчик и, выбрав нужное лекарство, заставлял страдающего проглотить порошок или маленькую белую лепешечку. Порой он извлекал на свет ювелирной работы стеклянную трубку со стальной иглой на конце и впрыскивал лекарство прямо в мышцу какому-нибудь счастливцу. Впрочем, некоторые больные отказывались от подозрительной помощи господина Анатоля, и тогда он, пожав плечами, молча шел дальше.
А Юстус вдруг вспомнил, как горячился господин Анатоль в таких случаях в первые дни после своего появления. Что же, время обламывает всех. Разве сам он прежде позволил бы кому-нибудь распоряжаться в своих палатах? Особенно такому малопочтенному лицу, каким представлялся господин Анатоль. Молодой человек не походил на врача, он не говорил по-латыни, весело и некстати смеялся, порывисто двигался. Не было в нем степенной важности, отличающей даже самых молодых докторов. Ведь именно уверенность в своем искусстве внушает пациенту доверие к врачу. Главное же — господин Анатоль боялся больных. Юстус ясно видел это и не мог себе этого объяснить.
Но сейчас скептические мысли оставили старого эскулапа. Он наблюдал, как от лепешечек и порошком господина Анатоля спадает жар, утихают боли, как умирающие возвращаются к жизни и болящие выздоравливают. Это восхищало, как чудо и было столь же непонятно.
Сомнения вернулись лишь после того, как господин Анатоль наотрез отказался идти в палату чесоточных. Юстус, который уже был там сегодня, не стал настаивать, и они вместе двинулись туда, где четверо спасенных ожидали своего избавителя.
Господин Анатоль первый вошел в палату и вдруг остановился в дверях.
— Где больные? — спросил он, повернувшись к Юстусу.
Юстус боком протиснулся мимо замершего Анатоля и оглядел палату. Два тюфяка были пусты, в помещении находились только Монглиер и ростовщик. Монглиер на этот раз действительно спал, а меняла лежал, натянув одеяло до самого подбородка, и мелко хихикал, глядя на вошедших.
— Удрали! — объявил он наконец. — Бродяга решил, что язва уже достаточно хороша для его промысла, и сбежал. И мальчишку с собой увел.
— Идиоты! — простонал господин Анатоль. — Лечение не закончено, а они вздумали бродяжничать! Это же самоубийство, стопроцентная вероятность рецидива! Вы-то куда смотрели? — повернулся он к старику. — Надо было остановить их.
— А мне что за дело? — ответил тот. — Так еще и лучше, а то лежишь рядом с вором. Да и по мальчишке небось виселица давно плачет.
Господин Анатоль безнадежно махнул рукой и, достав из баульчика трубку с иглой, склонился над лежащим Монглиером.
После осмотра и процедур они вернулись в кабинет. Господин Анатоль сбросил накидку, расположился в кресле и, дотянувшись до стола, двумя пальцами поднял лист сочинения, над которым накануне собирался работать Юстус.
— Можно полюбопытствовать?
Некоторое время господин Анатоль изучал текст, беззвучно шевеля губами, а потом вернул его и, вздохнув, сказал:
— Нет, это не для меня. Не объясните ли неграмотному, чему посвящен ваш ученый труд?
Признание Анатоля пролило бальзам на раны Юстуса. Уж здесь-то, в том малом, что создал он сам, он окажется впереди всемогущего господина Анатоля!.. Кстати, как это врач может не знать латыни? Преисполнившись гордости, Юстус начал:
— Трактат толкует о лечебных свойствах некоего вещества. Чудесный сей состав может быть получен калением в керотакисе известных металлургам белых никелей. Летучее садится сверху и называется туцией. Свойства туции, прежде никому не известные, воистину изумительны. Смешавши мелкий порошок с протопленным куриным салом и добавив для благовония розового масла, я мазал тем старые язвы и видел улучшение. Раны мокнущие присыпал пудрой, из туции приготовленной, и они подсыхали и рубцевались. Туция, выпитая с водою чудесных источников, утишает жар внутренний и помогает при женской истерии.
Господин Анатоль был растерян.
— Не знаю такой туции, — признал он. — И вообще, никель не бывает белым.
Юстус поднялся и выложил на стол сосуд с туцией, скляницу с мазью и осколок камня.
— Ничего удивительного нет, — сказал он, — потому что я первый изучил это тело. А вот — белый никель, или, в просторечии, обманка.
Лицо господина Анатоля прояснилось. Он высыпал на ладонь немного порошка, растер его пальцем.
— Ах вот оно что! — воскликнул он. — А я уж подумал… Только это не никель, а цинк. Кстати, он внутрь не показан и от истерии не помогает, разве что в качестве психотерапевтического средства. Тоже мне, нашли панацею — цинковая мазь!
Господин Анатоль нырнул в баульчик, вытащил крохотную баночку и протянул ее Юстусу. Баночка была полна белой мази. Юстус поддел мизинцем немного и, не обращая внимания на удивленный взгляд господина Анатоля, попробовал на вкус. На зубах тонко заскрипело, потом сквозь обволакивающую приторность незнакомого жира пробился чуть горчащий вкус туции. С помрачневшем лицом Юстус вернул баночку.
— Я упомяну в трактате о вашем первенстве в этом открытии, — сказал он.
— Право, не стоит, — Анатоль дружелюбно улыбнулся, — к тому же… он не договорил, махнул рукой и повторил еще раз: — Ей-богу, не стоит.
Юстус убрал со стола лекарства и рукопись, а потом негромко напомнил:
— Сегодня операционный день. Не желаете ли присутствовать?
В операционной царила немилосердная жара. Стоял запах сала от множества дешевых свечей, жаровня наполняла комнату синим угарным дымом. Цирюльники — мэтр Фавори и приезжий эльзасец мастер Базель готовили инструменты. Базель говорил что-то вполголоса, а мэтр Фавори слушал, презрительно оттопырив губу. Аптекарь, господин Ришар Детрюи, примостился в углу, взирая на собравшихся из-под насупленных седых бровей.
Предстояло три операции, первый больной уже сидел в кресле около стола. Это был один из тех ландскнехтов, которых недавно нанял магистрат для службы в городской страже. Несколько дней назад он получил рану во время стычки с бандитами, и теперь левая нога его на ладонь выше колена была поражена гангреной. Наемник сидел и разглядывал свою опухшую, мертвенно-бледную ногу. От сильного жара и выпитого вина, настоянного на маке, взгляд его казался отсутствующим и тупым. Но Юстус знал, что солдат страдает той формой гангрены, при которой человек до самого конца остается в сознании и чувствует боль. И ничто, ни вино, ни мак не смогут эту боль умерить.
Господин Анатоль, вошедший следом, брезгливо покрутил носом и пробормотал как бы про себя:
— Не хотел бы я, чтобы мне вырезали здесь аппендикс. Квартирка как раз для Диогена. Врач-философ подобен богу, не так ли? — спросил он громко.
Юстус не ответил.
Последним в помещении появился доктор Агель. Это был невысокий полный старик с добрым домашним лицом. Он и весь был какой-то домашний, даже докторская мантия выглядела на нем словно уютный ночной халат. Доктора Агеля любили в городе, считая врачом особо искусным в женских и детских болезнях, и, пожалуй, один только Юстус знал, сколько людей отправил на тот свет этот добряк, назначавший кровопускания при лихорадках и иных сухих воспалениях.
Больного положили на стол и крепко привязали. В правую руку ему дали большую палку.
— Жезл вращайте медленно и равномерно, — степенно поучал доктор Агель.
Солдат попытался вращать палку, но пальцы не слушали его. Тогда он закрыл глаза и забормотал молитву.
Юстус склонился над больным. Господин Анатоль тоже шагнул вперед.
— Здесь обязательно нужен общий наркоз, — испуганно сказал он.
Юстус не слушал. Им уже овладело то замечательное состояние отточенности чувств, благодаря которому он успешно проводил сложнейшие операции. И только потом горячка и операционная гангрена уносили у него половину пациентов.
Читать бесплатно другие книги:
