Слепая зона Ильина Наталья

Глава 10

Когда я была маленькой, мир казался мне очень упорядоченным местом. В нем все и всегда происходило в свой черед – по вечерам темнело, а утром вставало солнце, всегда со стороны бабушкиной комнаты и кухни, расчерчивая паркетные доски клетками теней от оконных рам. Я иногда прыгала классики среди растягивающихся прямо на глазах квадратов, за что меня всегда ругали: «Топаешь, как слон! Смотри, соседи снизу придут!» Мне было любопытно, какие они, грозные соседи из квартиры под нами, но слон из меня получился маленький, они так никогда и не пришли с жалобами на шум.

Все вокруг меня подчинялось строгим правилам – когда есть, когда спать, время для школы и студии (я училась рисовать), как следует вести себя, что прилично, а что – нет. Реки не меняли направления, континенты не сталкивались, над головой было небо, а под ногами – земля. Правила устанавливала природа, устанавливали люди, устанавливали мои строгие мама с бабушкой. Меня это не смущало, я верила, что так все и должно быть. Жизнь, разлинованная тенями. Но тени исчезают, если скрывается солнце. И мир может здорово измениться, если смотреть на него под другим углом или вовсе ослепнуть, как это случилось со мной.

Исчезли границы, которые очерчивали видимое пространство. Все, что меня окружало, стало пугающе бесконечным. Ориентироваться по слуху я научилась не сразу и поначалу цеплялась за воспоминания, как за стены, частенько обнаруживая, насколько же зрение обманчиво. Вместо того чтобы сузиться, мой мир расширился до неощутимых пределов. И в нем абсолютно все оказалось не таким, каким было раньше. Старые правила больше не работали или работали не так, как прежде. Мне пришлось изобретать новые самостоятельно. Ни мама, ни бабушка ничем не могли мне в этом помочь. Перестал быть важен цвет, но стала важна фактура вещей. Какая разница, синий или зеленый? Гладкий или шершавый, мягкий или твердый – другое дело! Прикосновения обрели совсем иной смысл и цену, стали необходимым атрибутом существования. Я неожиданно стала ближе к миру тогда, когда должна была раствориться в его пугающей необъятности. Чтобы понять, что за дерево передо мной, я должна коснуться ствола, провести пальцами по обрезу листа, вдохнуть его запах. Чтобы понять, что за человек – услышать его дыхание, голос, ритм сердца. Иногда – коснуться запястья. Хотя чаще всего достаточно голоса и запаха. Хорошие люди никогда не пахнут застарелыми страхами или тяжелой, душной злобой. Плохие люди не пахнут солнцем, никогда не пахнут теплом – возле них всегда вьется стылый сквознячок. Но свой запах имеют абсолютно все.

Тварь ничем не пахла. Она энергично возилась в теле пожилой женщины, к которой минуту назад вызвали «скорую». Женщина стояла в очереди к кассе прямо перед нами и сетовала на очередное подорожание, когда внезапно упала. Она захрипела и начала биться, ноги дергались, и туфли глухо стучали об пол. Кто-то отшатнулся, налетев на меня, кто-то, наоборот, протискивался к упавшей, чтобы помочь. Мама оттащила меня в сторону.

– Я медик, пропустите! – громко сообщил сильный женский голос, и мимо меня протолкнулась полная фигура.

От нее резко пахло потом и поликлиникой.

Волны от невидимых движений твари проносились сквозь меня, вызывая озноб. Воображение рисовало расплывчатую тень с остроконечной головой, тонкими лапами и красными, как закатное солнце, глазами. Я неподвижно стояла в толпе собравшихся зевак и ничего не могла сделать. Никто в большом зале «Пятерочки» понятия не имел, что упавшая бабулька уже мертва. Тварь спикировала на нее откуда-то, как мне показалось, из-за моей головы. Мне хотелось заорать на зевак, на толстую женщину-медика, но я продолжала стоять в оцепенении.

– Света, пойдем!

Мама потянула меня прочь, но я не могла сдвинуться с места, вцепившись в нашу тележку похолодевшими руками.

Тварь совершала свой загадочный ритуал, а я с ужасом вспомнила, о чем мы говорили с судебным медиком Вячеславом. А если она на самом деле выдирает сейчас из несчастной душу? Мне было жутко до тошноты.

Как мама вывела меня из магазина, я не запомнила. Но, едва придя в себя, уже на улице, потянулась за телефоном. Тот факт, что между мной и капитаном вышла размолвка, волновал меня меньше всего.

– Максим! – громче, чем нужно, воскликнула я, едва он ответил на вызов. – Оно опять здесь!

Близкий вой сирены «скорой помощи» мешал расслышать интонацию, но слова я разобрала:

– Ты где? Я приеду.

– Мы с мамой идем домой.

– Жди дома.

Сирена вопила совсем рядом, но дважды напрасно – она опоздала к старушке и не могла помешать завершившемуся разговору.

– Какой Максим? – Мама никогда не была тактичной. – Капитан Дежин?

Я не хотела разговаривать. Меня потряхивало, но мама ни о чем не подозревала, и я больше всего на свете хотела, чтобы она так и оставалась в неведении относительно моих странных видений.

– Мам, а ты знаешь других Максимов? Он сейчас заедет.

– Господи! Дома шаром покати, нечем угостить человека! Надо было встать в другую кассу… Ничего, мы сейчас заскочим в продуктовый на углу…

Неприязненное отношение мамы к капитану давно сменилось на почти угодническое, попахивавшее тайной надеждой на мое пристройство. Вот так жутко называлось ее желание найти мне пару.

– Давай ты зайдешь в магазин, а я пойду домой? Что-то мне нехорошо.

Мама резко затормозила, вынуждая меня остановиться. Сухая ладошка притронулась к моему лбу, щекам.

– Светик, да ты вся вспотела и холодная, как лед! Черт с ним, с магазином! Пошли домой.

В этом вся моя мама. Смерть несчастной бабульки вовсе не оставила ее равнодушной. Но много лет назад мама определила свой жизненный приоритет, то есть – заботу обо мне, и ничто не могло сбить ее с курса. Кое-как уговорив ее зайти-таки в магазин, я доплелась до нашей парадной.

«Т-т-т-т…» – негромко, но характерно тарахтя, по проезду двигался автомобиль. Сердце екнуло. Неужели я научилась узнавать его машину по стуку двигателя?

– Что стряслось?

Интересно, я в самом деле так ужасно выглядела? Судя по тону вопроса – да. Голос капитана звучал почти испуганно, хотя я слабо представляла, что может его напугать. Секунду я думала, начинать ли разговор прямо на улице, но неожиданно поняла, что с появлением Максима исчез, растворился мой собственный страх. Меня больше не трясло, и пропала вязкая слабость. Остались только горечь и стыд. Как будто я была виновата в нелепой смерти бабульки.

– Пойдем в дом? – предложила я.

– Как скажешь.

Мы поднялись в квартиру, и там, усадив капитана в любимое кресло у окна своей комнаты, я рассказала о том, что произошло в «Пятерочке».

Он мгновенно подобрался, стал жестче, от него повеяло холодком. Бросив короткое «так», по телефону поручил кому-то разузнать, куда отвезли тело несчастной женщины. Но ко мне капитан обратился совсем не тем сухим, деловитым тоном, а значительно мягче:

– Потом скажу Славке, он контачит со всеми моргами. Что за чертовщина происходит? В городе сотни смертей в день, сколько мы упускаем? Ты как? Оно на тебя как-то отреагировало?

– Нет. Никак. Но и я стояла как замороженная. От неожиданности испугалась сильно.

Почему-то мне совсем не было стыдно говорить ему о своем страхе.

– Вижу, что испугалась. До сих пор белая.

Максим поднялся. Сделал шаг к кровати, на которой я сидела, по-турецки скрестив ноги.

– Максим, что же теперь делать?..

Меня снова затрясло. Слова застряли в горле.

– Все, расслабься, никто тебя здесь не тронет…

К моей щеке осторожно прикоснулась шершавая ладонь. Теплая, почти горячая. Пахнущая металлом и табаком. Заправила за ухо прядку волос. И исчезла. Я изо всех сил вцепилась руками в плед, чтобы не потянуться вслед за этим теплом, и все-таки немного качнулась вперед. Капитан шумно выдохнул и сел рядом. Чуть слышно застонали пружины матраца под весом его тела. Он сидел вполоборота, так близко, что дыхание касалось моего лица. Дыхание и взгляд, от которого кровь бросилась мне в лицо.

Понятия не имею, чем бы это закончилось, если бы не хлопнула на сквозняке входная дверь и не зашуршала пакетами в коридоре мама.

– Помогу Тамаре Георгиевне.

Он резко поднялся и вышел. В комнате стало слишком пусто. Слишком тихо. Голоса мамы и Максима доносились из коридора, как из другой Вселенной, – такой одинокой и жалкой я себя почувствовала. Все перепуталось. Моя спокойная жизнь исчезла. Правила снова менялись, только на этот раз их создавала не я и, как по ним жить, не понимала. Хищные твари, которых никто, кроме меня, не видит, капитан, о котором я думаю чаще, чем готова признаться…

Я неожиданно вспомнила, как елозили по полу ноги старушки из супермаркета. Шаркающий звук наложился на резкие, ритмичные подергивания твари над ее телом… Чудовищная догадка заставила меня вздрогнуть. Женщина вовсе не была мертва, когда тварь напала на нее! Невидимое зло перестало быть шакалом. Теперь оно охотилось на живых людей!

От ужаса меня прошиб холодный пот. Почему именно эта женщина? А если бы оно вцепилось в маму? В меня? Мы стояли совсем рядом… Снова смерть. Целая цепочка смертей, которая тянулась за мной пугающим шлейфом…

«За мной! Чудовища ходят за мной? Нет-нет. Не может этого быть!»

Последняя мысль показалась совсем невыносимой. Я соскочила с кровати и быстро, насколько могла, направилась в кухню – к Максиму, к маме. Но замерла, не пройдя и половины маминой комнаты.

«А что, если это правда? Тогда все, кто меня окружает, рискуют погибнуть?»

От такого предположения скрутило живот и сдавило горло. Я хватала воздух ртом, но он не проходил в легкие. Сердце забилось быстрыми толчками, казалось, оно распухает и ему больше не хватает места в груди. Совсем как в детстве, когда я потерялась и у меня случилась паническая атака. Все еще пытаясь вдохнуть, я сделала шаг к стене, нужно было на что-нибудь опереться. Сильно закружилась голова, уши словно забило ватой, и пол ушел из-под ног…

– Сейчас очнется, – донеслось откуда-то издалека.

Резкая вонь ударила прямо в мозг. Что такое? Я пошевелилась и села.

– Доченька, – мамин голос испуганно дрожал.

Она снова поднесла нашатырь к моему носу, но я увернулась так резко, что хрустнула шея.

– Не надо!

«Это мой голос? Почему такой слабый? Что случилось?»

Вялые мысли путались. Я совершенно не помнила, что произошло.

Глава 11

Вымотанный и усталый, Дежин чудом вспомнил, что у Матроса закончился кошачий корм. Чертыхаясь, он втиснул свой старенький «Крузер» в узкое пространство на парковке и рысью пробежал до магазина под мелким дождем.

Телефон бодро завопил как раз тогда, когда Максим возвращался к машине. Звонил Вощин.

– Ты сидишь?

– Иду.

– Сядь. Я только что закончил вскрытие твоей старушки. В городском морге на меня уже косо смотрят, к твоему сведению. Она действительно из тех, из наших. Седьмая. Но тебе следует кое-что знать: неизвестное воздействие, превратившее ее внутренние органы в кашу, не было посмертным. Именно оно бедняжку и убило.

– Ч-черт! – выругался Максим, пытаясь одновременно удержать плечом трубку возле уха, вытащить застрявшие в кармане джинсов ключи от машины и не дать шмякнуться оземь трехкилограммовому пакету кошачьего корма, норовящему выскользнуть из пальцев. – Подожди минутку, дай сообразить.

Он зашвырнул пакет в машину, втиснулся туда сам и захлопнул дверь, отрезая унылую дробь дождя от Славкиного голоса. Перехватив трубку мокрой рукой, Максим продолжил:

– Ты хочешь сказать, что бабка не собиралась помирать в очереди? Что нечто убило ее?

– Именно, дорогой Шерлок. Именно. Что привело меня к неутешительному выводу: молчать дальше не получится…

– Отлично, Ватсон! – сердито огрызнулся Дежин, уже понимая, что Славик прав. – But how? Как, по-твоему, я должен объяснить всю эту хрень, да хотя бы тому же полковнику? Меня в дурку засунут, сразу же. Я и так вчера чудом избежал кастрации без наркоза на совещании. Ты уверен? Может, она болела? Сердце там…

– Дежин, – посерьезнел Слава, – я не шучу. Женщина была жива, пока ее внутренности превращали в желе. И у нас тут проблемка. Нужно что-то писать в заключении, друг мой.

Максим развернулся и дал по газам. Внедорожник сорвался с места в облаке брызг, вода из луж забарабанила в колесные арки.

– Не пишите ничего пока. Я еду!

Старые щетки дворников, которые следовало заменить давным-давно, хищно клацая, елозили по стеклу в попытках разогнать мутную водяную пленку. Дежин приоткрыл окно и сунул в зубы сигарету. После третьей затяжки мысли перестали громоздиться одна на другую – привычный ритуал успокаивал взвинченные нервы. В сумерках пустеющих улиц расплывались вечерние огни, редкие пешеходы жались к стенам домов, не желая, чтобы их окатили с дороги торопыги в автомобилях. Город жил своей суетной жизнью, ни сном ни духом не подозревая о невидимом убийце, жертвой которого теперь мог стать кто угодно и где угодно. Дежин выкрутил руль в повороте и мельком посмотрел на серебристый пакет с кошачьим кормом.

«Терпи, Матросыч, – подумал он. – Домой я теперь не скоро».

От кота мысль перекинулась на вчерашнее происшествие. Почему Света не заметила, что шакал напал на живую женщину? Максим вспомнил бледное, испуганное лицо девушки.

…Звук падения они услышали оба. Тамара Георгиевна как раз сделала паузу в непрерывном потоке слов, из которых Дежин едва отмечал сознанием каждое третье, все еще пребывая под шокирующим впечатлением того, что едва не произошло между ним и Светланой. Он вовсе не собирался… Да нет, какого черта! Он хотел бы! Непонятно почему, непонятно каким образом, девушка разбудила в нем то, что он полагал пройденным этапом. Хорошо усвоенным горьким уроком. Чувства, которые делали его уязвимым и заставили когда-то совершить немало глупостей.

Тамара Георгиевна отреагировала первой.

– Света? – встревоженно воскликнула она, быстро, по-птичьи, повернув маленькую голову с аккуратной – волосок к волоску – прической в сторону крохотного коридора.

Она сделала движение к дверям, но на пути стоял Максим, перегораживая дверной проем. Словно подхватив волнение женщины, как нечто заразное – зевок или смех, – Дежин в два шага оказался в большой комнате.

Света лежала у стены, неловко привалившись к ней одним плечом, и напоминала куклу-марионетку, у которой внезапно обрезали все нити. Рассыпавшиеся по полу волосы еще больше усиливали впечатление.

– Что… А-ах!

Дежин, не слушая причитаний Тамары Георгиевны, поднял девушку на руки. От нахлынувшего облегчения его прошиб пот – Светлана была жива. Трупов он повидал немало, но на какой-то безумный миг ему показалось…

Уже позже, когда Света пришла в себя и они даже попили чай в маленькой кухне, как-то очень уютно, по-семейному расположившись за столом втроем (что на первый взгляд показалось Дежину физически невозможным ввиду тесноты), он никак не мог заставить себя прекратить удивленно разглядывать девушку. В тот момент она казалась ему совершенно нереальной, и дело было вовсе не в ее красоте – черствая корочка профессиональной деформации, прочно оберегавшая дежинскую душу, дала трещину. Света казалась ему отважным бойцом, которого не могли сломать никакие удары, который так стойко – «а сам бы я смог?» – принимал их до последнего и просто молча упал, когда стало совсем невмоготу… Максим точно знал, что именно потрясло его так сильно – то, насколько хрупкой и невесомой она оказалась на самом деле, когда лежала у него на руках.

А теперь ему предстояло решить, как подставить ее под гусеницы следственной машины, которая непременно раздавит и саму Светлану, и их с Вощиным авантюрные попытки докопаться до истины в том виде, в котором ее вряд ли пожелают воспринять. Решение пришло само собой, и когда машина замерла возле приемника городского морга, Дежин был спокоен, как танк.

Славик встретил его в обшарпанном коридоре. Зеленые стены были изборождены следами многочисленных столкновений с каталками. Последние следы, оставленные мертвыми в мире живых, прорезали длинные полосы в слоях краски и штукатурки, местами выбив ее до кирпича. Здесь, в отличие от Бюро судебно-медицинской экспертизы, было многолюдно даже поздним вечером. Деловито сновали санитары, громко переговаривалась стайка студентов-практикантов, которые неизвестно почему застряли в морге до ночи.

Вощин был бледен и угрюм. Он протянул Максиму шершавую от бесконечной химии и перчаток ладонь.

– Хорошо, что приехал. Успокоишь парочку моих нервных коллег. Не повезло со сменой.

– Погоди! – Дежин потянул устремившегося по коридору приятеля за хлястик халата, который был Славику короток и маловат и из рукавов которого торчали жилистые запястья длинных вощинских рук с редкими рыжеватыми волосками. – Они чего хотят, коллеги твои?

– А сам как думаешь? Развидеть увиденное они хотят. Инсульт хотят. Разрыв аорты. Все, что угодно, только не то, что увидели на секционном столе. По живому, оно неаппетитно получилось, Макс.

Несмотря на то что Дежин уже принял решение, что-то не позволяло озвучить его прямо вот так, с ходу.

– Но им-то какая разница? Напишут правду – «причину смерти установить невозможно», – и дело с концом.

– Это вряд ли, – вздохнул Слава. – Мы не в девяностых. Пойми, ее и вскрывать-то не должны были. Ну, умерла бабуля до приезда «скорой» в окружении полусотни свидетелей, эка невидаль… Что делать-то будем?

– А ничего, – просто ответил Максим. – Пусть пишут «сердечная недостаточность» или еще чего. Сколько лет бабуле-то?

– Шестьдесят девять. Ты сейчас серьезно?

– Я что, похож на шутника? – устало спросил Дежин. – Не будем мы этого афишировать. Не с чем нам идти к начальству. Что мы предъявим? Бабульку эту? Незаконно вскрытые трупы из хосписа? Парочку из «Уюта», по которым ты собственноручно причину смерти установил «огнестрельное ранение головы»? Понятия не имею, куда тебя твое начальство после такого отправит, но мне пеший эротический обеспечен. И это, заметь, в лучшем случае!

Славка прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. С низкого потолка ему на плешь светила помаргивающая лампа мертвенного дневного света, отчего лицо казалось неживым и запавшие глаза, уставившиеся на Дежина в горестном изумлении, были окружены синими тенями.

– М-да. Не думал я… – начал Славик, растягивая слова.

– А ты подумай. Дело полезное. Обо мне, о себе, о том, что нам весь кислород махом перекроют и мы уже никому ничем помочь не сможем. О Светлане подумай, в конце концов. Я думал. Всю дорогу сюда думал. Я хочу это остановить. Не знаю как, но узнаю, если мне руки в смирительную рубашку не упакуют. А ты чего хочешь?

– Слушай, Дежин, – вскинулся Славик, отлепившись от стены и нависая над ним, – ты так ставишь вопрос, словно я и есть злодей! Ну, не можем мы больше втихаря вскрытиями заниматься. Слухи поползут. Уже поползли…

– Волков бояться, – вздохнул Дежин. – Пошли, заткнем твои слухи. Ты мне расшифровку химиков сделал?

– Сделал. Твой застреленный не мог у нас вляпаться в формалин – негде просто, в таком-то количестве. Мы его по полу не разливаем. Что дежурный судмед запаха не учуял – не вини. Мы к нему привыкли, порой стоит в носу сутками. Да и не свежий он был, выветрился. Я тебе сочетания веществ подобрал – интересная там картина, и деготь туда вписывается как раз. Подумаешь.

Они шли по служебным коридорам морга, и Дежин прокручивал в уме предстоящий разговор с патологоанатомами. Все-таки удостоверение капитана убойного отдела Следственного комитета для них могло поиметь серьезный вес. Это не Бюро Вощина, где какими только корочками не машут, здесь люди тихо и мирно занимаются смертями от естественных причин.

Так оно и вышло. Напустивший на себя важности Дежин деловито осмотрел аккуратно зашитое тело пожилой женщины, изъял образцы тканей, подготовленные Славиком для экспертизы. Напустил тумана, намекнув на секретность операции, и поинтересовался, стоит ли брать с патологоанатома – немолодого ворчливого дядьки – и совсем молоденькой ассистентки подписку о неразглашении или они достаточно сознательные граждане, чтобы не распускать языки? Граждане энергично согласились помалкивать и всячески помогать следствию, а также ставить в известность уважаемого судебного медика, если подобное тело окажется в поле их зрения. Вощин подыгрывал, как заправский актер, деловито посоветовав растерянным коллегам, что и как написать в акте вскрытия, чтобы не возникло вопросов.

Из морга вышли уже заполночь. Дежин схватился за сигарету и, затягиваясь, раскашлялся. Запах прозекторской, как выразился Славка, стоял в носу. И не только в носу – в горле тоже. Смешавшись с табачным дымом, он получил отвратительный, дерущий глотку привкус жженой резины.

– Бросай курить, Шерлок. Я тебе легкие курильщика не показывал? Покажу как-нибудь, – пообещал Вощин.

– Уволь меня от демонстраций. Их вон – на каждой пачке теперь печатают, – в сердцах отшвырнув сигарету, отказался Максим. – Не тешь себя иллюзией, что мне понятен твой энтузиазм в профессии. Увы. Я не любитель разглядывать человеческую требуху.

Дождь прекратился, из-за рваных туч проглядывала полная луна, воздух казался особенно чистым.

– Ну, знаешь, – обиделся Славик, – твоя работа тоже не у каждого зависть вызывает.

– Вот тут ты прав, дорогой Ватсон. Самого тошнит. Временами. Спасибо тебе за помощь.

– Одно дело делаем, – дежурно отмахнулся Славик, но Максим видел, что поблагодарил друга не зря.

Дома Матрос обиженно и требовательно обтерся о его ноги и уселся возле пустой миски с многозначительным видом.

– На ночь жрать вредно, – проворчал Дежин, но корма, конечно, сыпанул.

Получилось от души – горка превысила объем миски, и сухие комочки заскакали по полу во всех направлениях. Кот проводил их взглядом и, укоризненно посмотрев на Максима, принялся старательно закапывать рассыпанное.

– Балбес, – резюмировал Дежин и поплелся в спальню.

Он готов был рухнуть в постель, не раздеваясь.

Глава 12

Солнце припекало совсем по-летнему, несмотря на то что впереди была еще целая неделя мая. Семь дней до лета, до отпуска, который я терпеть не могла! Под ногами негромко хрустела мелкая крошка гаревой дорожки, редкие прохожие старались обойти меня стороной. Их настораживали темные очки и трость в моей руке. Чаще всего люди стараются избежать контакта с кем-то, кто от них отличается. Но я предпочитала думать, что они просто уступают мне дорогу. Днем парк почти пуст, но скоро начнутся каникулы, и вот тогда придется быть настороже – скейты, велики, малышня и мамаши с колясками будут здесь на каждом шагу.

Повернув в боковую аллею, я прошла свои тридцать четыре шага до любимой скамейки и села, убедившись, что она свободна. Мне хотелось побыть в одиночестве. Конечно, полностью отгородиться от всего не получилось – шумела листва над головой, звонко переговаривались какие-то мелкие птицы, то и дело вспархивая и перелетая с ветки на ветку, в отдалении жалобно плакал младенец под монотонный скрип коляски… Если бы меня под такое укачивали, я тоже разоралась бы.

Обычно прогулки меня успокаивали. Если достаточно долго просидеть очень тихо, начинает казаться, что становишься частью окружающего мира – как дерево, трава или ленивый ветерок… Но на этот раз ничего не вышло. Умиротворение не наступило, напротив – тревога, которая грызла меня последние дни, только обострилась. Я ощущала себя попавшей в западню, из которой нет выхода, и это было очень плохо. На вечер у меня был назначен выезд к клиенту. Очень сложному и капризному господину, из тех, которыми салон особенно дорожил.

Обратный путь теперь был длиннее, чтобы не проходить мимо кафе, приходилось идти другой дорогой.

В половине шестого я спустилась во двор. Мягко шурша шинами, подкатила машина, и водитель обошел капот, чтобы открыть мне дверь. Этот ритуал не менялся уже почти год – два раза в месяц я усаживалась в пахнущий кожей и дорогим парфюмом салон дорогого автомобиля и ехала по неизвестному мне адресу. От водителя пассажиров отделяло стекло, в чем я убедилась давным-давно, так что вопросы мне было задавать некому. Да и незачем. Мой клиент был какой-то важной персоной, о таких лучше знать поменьше. Он и выбрал-то меня, скорее всего, из-за слепоты, качество работы оценив уже позже.

В огромном доме ко мне относились почти приветливо – встречали у порога, здоровались, провожали на второй этаж, где у хозяина был оборудован целый массажный кабинет, получше того, в котором я работала в салоне.

Быстро сменив одежду на рабочую – хлопковые брюки и свободную тунику, я подошла к большому аквариуму, который занимал одну из стен целиком. За прохладным стеклом монотонно бурлил, пузыря воду, аэратор, и неизвестно какие, но наверняка редкие и дорогие рыбы таращились на меня, пока я ждала появления клиента. Было забавно касаться гладкой поверхности, воображая, как они настойчиво тыкаются в ладонь с той стороны стекла. Хозяин дома никогда не опаздывал. Ввалился в комнату, шумно дыша, уверенно шлепая по ковру тапками без задников. Невысокий, плотного телосложения, в годах, но все еще крепкий мужичок.

– Светик, как жизнь? – выдал он свое привычное приветствие.

– Отлично, Михаил Яковлевич. Как вы себя чувствуете сегодня? Жалобы будут?

– А как же? Плечи, проклятые, ноют!

Он, притворно кряхтя, быстро взобрался на массажный стол.

Я подавила вздох. Мой клиент был здоров как бык. В основном. Плечевой пояс ныл по причине глубоко засевшего страха, который сворачивал мышцы в тугие жгуты и способен был измочалить ему позвоночник. Эту болезнь мне не вылечить, да и никому, кроме него самого. Но временное облегчение я могла ему обеспечить. И обеспечивала, конечно.

Когда я работаю, не думаю ни о чем. Это похоже на транс – руки слушают лежащее передо мной тело, а я вся целиком отдаюсь им во власть. Нам обоим – Михаилу Яковлевичу и мне – повезло, что я не успела приступить к массажу. Появление твари и его удивленно-болезненный вскрик были одновременными. Я не успела испугаться, когда за вскриком раздался ужасный хрип, словно его душили или он захлебывался, – просто бросилась на тварь всем телом, как это было тогда, с Гарькой. Меня скрутило волной такой ярости, что зубы сцепились намертво и говорить при всем желании не получилось бы. Я завыла, почти не разжимая губ, а мысленно завопила изо всех сил: «Убирайся! Убирайся! Не отдам! Не отдам! Прочь, пошла прочь!»

Тварь, чем бы она ни была, дергалась подо мной, как будто неожиданно обрела плоть. Отдача ее движений пробивала мне живот, грудь, спину. Больно не было – было отвратительно гадко. Я выталкивала ее прочь от хрипящего клиента прямо через себя, тянула мысленно, тянула всем телом, каждой мышцей, каждым нервом, содрогаясь от омерзения и ужаса. А потом все внезапно закончилось. Тварь исчезла.

С трудом превозмогая тошноту, я позвала хриплым шепотом:

– Михаил Яковлевич?

Под моими дрожащими руками слабо и неритмично билось сердце. Он был жив, но не ответил, только сипло втянул в себя воздух и задышал глубоко и часто, как будто вынырнул из воды. У меня подкашивались ноги, звенело в ушах, по лицу и шее катился пот, заливая глаза, солоня язык.

– Что это? Что со мной было? – просипел он и попытался перевернуться на столе.

Я едва успела подхватить, подпереть собой его грузное тело, иначе он просто упал бы на пол.

– Лежите, я позову кого-нибудь. Вам стало плохо.

Мой ответ вышел почти невнятным, так сильно заплетался язык.

– Что ты… Это ты сделала?

Не ответив, я добрела до двери и, вдохнув так глубоко, что закружилась голова, прокричала в коридор:

– Вызовите врача! Михаилу Яковлевичу плохо!

Топот и перепуганные восклицания его домашних (слуг, семьи?) я слышала, как сквозь вату. Просто сидела, скорчившись на низенькой кушетке у стены, и пыталась унять дрожь. Меня колотило так, что ходуном ходили руки и ноги. Пришлось обнять колени и сжаться в комочек.

– Не отпускайте ее, – просипел хозяин дома, когда его выводили из комнаты, и я осталась одна.

Сколько прошло времени, не знаю. Кажется, я провалилась в тупую полудрему – когда не спишь, но и не бодрствуешь, просто скользишь по самой грани реальности. И тогда я снова ощутила присутствие твари. Она никуда не делась. Неподвижно застыла под потолком прямо надо мной.

«Что тебе надо?» – беззвучно взвыл мой помраченный разум.

Я почувствовала, как нечто шевельнулось, перетекло в угол комнаты и снова застыло. Однажды нарисованная воображением, теперь эта мерзость обретала новые черты: каплеобразную, заостренную безухую голову, переходящую в тело без намека на шею, длинные тонкие отростки вместо лап…

Наверное, именно так себя чувствуют те, кто сходит с ума: еще понимают, что творится что-то неладное, но уже начинают верить, что – не с ними. Тварь не исчезла. Чужеродной до тошноты массой притаилась в углу. Я запаниковала – ничего этого не было, не могло быть! Попыталась стряхнуть с себя наваждение, очнуться, но ничего не вышло. На ум вдруг пришло удивительно яркое воспоминание из детства – поездка в Ростов к бабушкиной сестре. Там, в городке Батайск, у нее был маленький домик и чудесный сад. Но вспомнила я не это, а большой оцинкованный таз с мятыми краями, в котором исходила паром гора вареников, приготовленных на всю окрестную родню. Вареники были огромными, размером почти с мою тогдашнюю ладошку, в каждом – вишни без косточек, которые днем собирали тут же, в саду. Рот наполнился слюной. Желудок сжался. Видение было таким реальным, что я, кажется, даже ощутила аромат вишни… И острый голод. Тварь снова шевельнулась, скользнула на прежнее место и закачалась на потолке, заставляя воздух толчками обрушиваться на меня.

– Жрать хочешь? – слова взялись ниоткуда.

Сиплый и тихий от слабости голос опередил мысль. Это, на потолке, затихло.

– Убирайся…

Я не командовала, не гнала. Не осталось сил. Просто просила. За дверью послышались чьи-то шаги, и я перестала ощущать чужое присутствие.

– Светлана, Михаил Яковлевич просит вас зайти.

Голос вошедшего был мне незнаком.

С трудом соображая, как бы получше объяснить ему, что подняться самостоятельно не получится, я пошевелилась. Немедленно вернулся озноб, и зубы застучали так, что это наверняка расслышали даже рыбы за толстым стеклом аквариума.

– С вами все в порядке?

– Н-нет. Помогите, пожал-л-луйста, подняться.

Сильная рука ухватила меня за голое предплечье, больно сдавив. С недоумением я поняла, что все еще оставалась в рабочем костюме – тонком и влажном от пота.

– Мои вещи…

Договорить он мне не дал. Потащил за собой, не ослабляя хватки.

– Вещи принесут. Пойдемте. Хозяин непременно хочет вас увидеть до того, как его увезут в больницу.

«Доигралась? – испуганно спросила я себя. – Если он решил, что ты в чем-то виновата, прихлопнет как муху».

А с чего бы ему думать по-другому? Остро захотелось услышать спокойный, уверенный голос Максима, но телефон, выключенный, по правилам этого дома, лежал в сумке вместе с одеждой. Суровый провожатый не дал мне захватить даже трость, и, пошатываясь от слабости, я чувствовала себя совсем беспомощной.

Меня буквально втолкнули в комнату, и дверь закрылась за спиной. В растерянности, пытаясь сориентироваться, я раскинула руки. Под правой ладонью была прохладная резная поверхность двери, под левой – стена, покрытая мелкими выпуклостями узора на обоях.

– Помоги ей, она слепая, – пришел на помощь голос, такой глухой, что я не сразу сообразила, что он принадлежит моему клиенту.

Кто-то подошел и мягко прикоснулся к моему запястью. Мужчина. Среднего роста. Запах лекарства и страха. Длинные сухие пальцы. Доктор?

– Прошу вас.

Я вдохнула полной грудью и послушно двинулась на голос Михаила Яковлевича. Шаги приглушал, словно проглатывая звуки, мягкий ковер. В комнате было удивительно свежо. Михаил Яковлевич лежал в кровати, в изножье которой я и уткнулась коленями.

– Ближе иди, – почти прошептал он, тяжело дыша. – Что это было? Из чего ты меня вытащила?

От неожиданности у меня пропал дар речи. Не готовая оправдываться, рассказать ему об истинном положении дел я тоже не могла и фальшиво предположила, обмирая от страха, что не угадала:

– Сердце?..

– Врач тоже говорит, что сердце, – в слабом голосе мелькнула сварливая нотка. – С чего? Я здоров. Был час назад. И сдох бы, если бы ты не сделала… Что именно ты сделала, а?

Он попытался приподняться и схватил меня за руку.

– Дрожишь. До сих пор? Егорыч, дай ей мой халат. Я твой должник, Светочка, а в долгу быть не привык. Вернусь, поговорим еще.

Рука разжалась, выпуская меня на свободу, и я немедленно отступила назад. Целый год я бывала в этом доме, общалась с этим человеком, но никогда прежде он меня не пугал так, как сделал это сейчас.

– Отвезите ее домой. До свидания, Света.

– До свидания, Михаил Яковлевич, поправляйтесь…

Слова застревали в горле. Скрыть свой страх не получилось, я проблеяла слова прощания жалко и тоненько, как овца.