Король зимы Корнуэлл Бернард

Глава 3

Линет отказалась идти на север, в Кориниум, где Артур намеревался зимовать со своим войском. Она не желала оставлять дом и покидать друзей. А кроме того, Линет добавила словно бы между прочим, что она беременна. Я встретил это неожиданное заявление недоверчивым молчанием.

– Ты слышишь меня? – резко окликнула она. – Беременна! Я не могу идти с тобой. И зачем вообще нам надо трогаться с места? Мы были счастливы здесь. Овейн был хорошим лордом, но тебе непременно нужно было все испортить. А коли так, почему бы тебе не отправиться одному? – Она сидела на корточках около очага в нашей хижине, пытаясь впитать в себя остатки тепла от угасающего пламени. – Я ненавижу тебя, – прошипела она и с остервенением стала срывать с пальца наше кольцо любви.

– Беременна? – снова переспросил я.

– Да! Но, может, и не от тебя! – завопила Линет.

Она отчаялась стащить кольцо с разбухшего пальца и вдруг швырнула в меня поленом. Наша рабыня тоненько завыла в углу хижины, и Линет, чтобы заставить ее замолчать, запустила в нее другим поленом.

– Но я должен, – упрямо проговорил я, – должен идти с Артуром.

– И покинуть меня? – завизжала она. – Ты хочешь, чтобы я стала шлюхой? Так?

В меня полетело новое полено, после чего я молча вышел.

Это случилось на следующий день после битвы Артура с Овейном. Мы все собрались в Линдинисе, где Артур созвал совет Думнонии, происходивший на его римской вилле. Сюда стянулись сторонники Артура, просители, родственники и просто друзья. Эти страстно желавшие и ожидавшие чего-то люди толклись у самых ворот. Позади виллы находились ряды военных складов и амбаров, построенных на месте бывших огородов. Кучка воинов, служивших прежде Овейну, затаилась в тени этих строений, в густой заросли остролиста. Линет продолжала визжать мне вслед, пока я удалялся от дома по узкой извилистой тропинке. Она называла меня предателем и трусом.

– Женщина права, сакс, она раскусила тебя, – сказал Гриффид ап Аннан и плюнул мне под ноги.

Его люди заступили тропинку. Здесь были все мои старые товарищи, дюжина копьеносцев, но теперь они глядели на меня угрюмо, враждебно. Артур взял меня под защиту, но тут, на задворках виллы, никто и не узнает, как я закончил свою жизнь, окровавленный и в грязи.

– Ты нарушил клятву, – бросил мне в лицо Гриффид.

– Я не нарушал.

Майнак, старый воин, чью шею и запястья тяжелили золотые украшения, подаренные Овейном, занес над головой копье.

– О своей девчонке можешь не беспокоиться, – гнусно хохотнул он, – тут полно тех, кто знает, как позаботиться о молодых вдовушках.

Я выхватил Хьюэлбейн. За моей спиной столпились вышедшие из хижин женщины, желая поглядеть, как их мужчины мстят за смерть своего лорда. Линет была среди них и вместе с остальными зло насмехалась надо мной.

– Мы приняли новую клятву, – проговорил Майнак, – и в отличие от тебя верны своим клятвам.

Он двинулся по тропинке ко мне. Гриффид шел рядом. Остальные копьеносцы сгрудились позади своих начальников. Сзади меня теснили женщины. Они оставили прялки и веретена, чтобы забросать меня камнями или толкнуть на острие копья Гриффида. Я прикинул в руке тяжесть Хьюэлбейна, клинок которого еще хранил зазубрины после битвы Артура с Овейном. Едва шевеля губами, я молил богов дать мне достойную смерть.

– Сакс, – презрительно процедил Гриффид, для которого это было самым худшим оскорблением. Он приближался очень осторожно, зная, как я умею управляться с мечом. – Сакс – предатель, – начал было он и вдруг отшатнулся.

Тяжелый камень плюхнулся на тропинку между нами, разбрызгивая грязь. Гриффид смотрел мимо меня, и я видел, как глаза его расширяются от страха. Наконечник копья, только что устремленный мне в грудь, опустился.

– Ваши имена, – раздался за моей спиной шипящий голос Нимуэ, – уже врезаны в камень. Гриффид ап Аннан, Мэлон ап Эллхид, Майнак ап Каддан…

Она произносила имена копьеносцев одно за другим и каждый раз плевала на заклятый камень, который кинула к их ногам. Копья опустились.

Я отступил в сторону, пропуская Нимуэ вперед. На ней был привычный черный плащ с капюшоном, затенявшим ее лицо, лишь золотой глаз поблескивал угрожающе. Нимуэ остановилась рядом со мной и вдруг резко обернулась, ткнув увитым веточкой омелы посохом в сторону кидавших камни женщин.

– Вы хотите, чтобы ваши дети были превращены в крыс? – крикнула Нимуэ. – Вы хотите, чтобы у вас высохло молоко, а моча ваша жгла чрево огнем?

Женщины подхватили своих детей и опрометью кинулись по хижинам.

Гриффид знал, что Нимуэ была возлюбленной Мерлина и обладала силой друида. Он весь дрожал от страха перед ее проклятием.

– Прошу тебя, – проблеял он, когда Нимуэ воззрилась на него.

Она проскользнула мимо опущенного к земле копья и с размаху ударила Гриффида посохом.

– Лечь! – тихо, но грозно произнесла она. – Все! Лицом вниз! – Она ударила Майнака. – Ложись!

Они покорно плюхнулись в грязь. Нимуэ прошла по лежащим телам, как по настилу. Поступь ее была легка, но проклятие давило сильнее камня.

– Ваши жизни – мои, – говорила она, шагая по затаившим дыхание мужчинам. – Ваши смерти в моей руке. Ваши души – мои игральные кости. И каждое утро, проснувшись живыми, вы станете благодарить меня за это, как за благодеяние. И каждый вечер вы будете молиться, чтобы я не увидела ваши грязные хари во сне. Гриффид ап Аннан, поклянись в верности Дерфелю. Поцелуй его меч. На колени, собака! На колени!

Я попытался возразить, что эти люди не должны присягать мне на верность, но Нимуэ ожгла меня гневным взглядом и приказала обнажить меч. Один за другим с искаженными страхом, испачканными в грязи лицами мои старые товарищи становились на колени, чтобы поцеловать кончик клинка Хьюэлбейна. Клятва не делала меня предводителем этих людей, но ограждала от их мести. Нимуэ пригрозила, что стоит им нарушить клятву, как душа каждого из них будет обречена на вечное скитание в ином мире и никогда не найдет нового тела, чтобы вновь появиться на этой зеленеющей, залитой солнцем земле. Один из копьеносцев, христианин, попытался перечить Нимуэ, выкрикивая, что клятва эта ничего не значит, но пыл его угас тут же, стоило ей вытащить из глазницы и протянуть ему с проклятиями свой золотой глаз. В ужасе он упал на колени и вслед за остальными поцеловал мой меч. Как только последний из них произнес свою клятву, Нимуэ приказала всем вновь лечь на землю. Она вставила золотой шарик в пустую глазницу, и мы ушли, оставив униженных мужчин валяться ничком в грязи.

Как только мы скрылись за амбарами, Нимуэ начала смеяться.

– Мне это здорово понравилось! – В ее голосе послышались давно забытые озорные нотки. – Очень понравилось! Я так ненавижу мужчин, Дерфель!

– Всех мужчин?

– Мужчин в кожаных латах и с копьями. – Ее передернуло. – Не тебя. Но остальных я ненавижу. – Она обернулась и плюнула позади себя на тропинку. – Как, должно быть, смеются боги над этими гордо вышагивающими мужчинами! – Она откинула капюшон и посмотрела на меня. – Ты хочешь, чтобы Линет пошла с тобой в Кориниум?

– Я поклялся защищать ее, – глухо произнес я. – И она утверждает, что беременна.

– Значит, ты все же хочешь, чтобы она оставалась с тобой?

– Да, – пробормотал я, желая на самом деле ответить «нет».

– Ты глуп, Дерфель, – сказала Нимуэ. – Но знай, если ты не оставишь Линет сейчас, она бросит тебя, когда ей это будет нужно.

Мы уже подошли совсем близко к портику виллы, где скопилась толпа просителей, поджидавших Артура. Нимуэ придержала меня за рукав.

– Ты слышал, – спросила она тихим голосом, – что Артур подумывает отпустить Гундлеуса?

– Нет.

Я был просто ошеломлен этой новостью.

– Да. Он считает, что теперь Гундлеус не решится нарушить мир, и полагает, будто Гундлеус единственный, кто по-настоящему может управлять Силурией. Артур не осмелится освободить его без согласия Тевдрика, потому этого пока и не произошло, но случится непременно.

Она говорила горячо, с напором, а я думал о том, как возбуждение и ярость преображают ее, давая красоту, которой обделила природа. Нимуэ смотрела вдаль, на едва видневшийся в холодном, мокром воздухе холм Кар-Кадарна.

– Артур, – продолжала она, – мечтает о мире, но здесь никогда мира не будет. Никогда! Британия – котел, Дерфель, и Артур взболтает его.

– Ты не права, – попытался я защитить Артура.

Нимуэ лишь насмешливо покривилась в ответ и, не произнеся больше ни слова, повернулась и решительно направилась назад по тропинке к хижинам воинов.

Я протиснулся сквозь толпу просителей и вошел на виллу. Артур мельком взглянул на меня, приветственно махнул рукой и снова повернулся к человеку, который пришел с жалобой на соседа, тайно переместившего межевые камни на границе их владений. Рядом с Артуром за столом сидели Бедвин и Герайнт. По бокам от него, наподобие стражников, стояли Агрикола и Тристан. На полу вокруг стола сидели королевские советники и судьи. А пол виллы был утеплен римским способом – подпол наполняли воздухом из печи. Тонкие змейки дыма просачивались сквозь отверстия в мозаичном полу.

Один за другим представали перед Артуром просители, и правосудие вершилось тут же, на глазах у всех. Почти все споры могли бы решиться и в суде Линдиниса, который помещался всего в сотне шагов от виллы, но многие люди, особенно жители языческих деревень, верили, что решение, принятое на Королевском совете, крепче и надежнее, чем суд, устроенный римлянами, поэтому они копили свои беды и обиды до той поры, пока в их краях соберется очередной Совет. Артур, представлявший в Совете маленького Мордреда, терпеливо выслушивал каждого, но все же облегченно вздохнул, когда поток просителей иссяк и пришло время разбора самого главного дела дня. Надо было завершить то, что началось со ссоры и закончилось вчерашней битвой и смертью Овейна. Воинов Овейна отдали под начало принца Герайнта с приказанием разбросать их по разным военным отрядам. Лливарх, один из капитанов Герайнта, был назначен вместо Овейна на должность командира королевской стражи. Затем суду было поручено сосчитать богатство Овейна и часть его отослать в Кернов. Я видел, с какой твердостью Артур отдавал приказания, внимательно выслушивал каждого, но при этом умел унять спорщиков и не дать Королевскому совету перерасти в шумную и бесполезную перепалку. Заметил я, что и Герайнт, и Бедвин быстро признали первенство Артура. Бедвин связывал будущее Думнонии с крепкой рукой Артура, а Герайнт, хоть и был племянником Утера, вовсе не стремился взвалить на себя всю тяжесть правления страной и с радостью предоставил бы это Артуру. В Думнонии теперь появился новый защитник короля, Артур ап Утер, и всем это было по душе.

Принцу Кадви из Иски было приказано выделить из своего имущества четвертую часть для уплаты долга Кернову. Он попытался возражать против этого решения, но струсил и смешался под гневным взглядом Артура. Артур мог бы наверняка и строже наказать Кадви, но доказательств его участия в нападении на торфяник не было. Меня, единственного свидетеля сговора с Овейном, Артур пощадил и не заставил нарушать клятву. Принц Тристан молча одобрил решение Артура кивком головы.

Следующим важным делом было устройство будущего нашего короля. До нынешнего дня Мордред жил в доме Овейна, теперь ему требовалось новое жилище. Бедвин предложил дом Набура, главного судьи Думнонии. Другой советник тут же возразил, заявив, что Набур христианин.

Артур стукнул кулаком по столу, прекращая уже разгоравшийся спор.

– Набур здесь? – требовательно спросил он.

Из дальнего угла комнаты выступил высокий человек.

– Я Набур. – Он был молод, узкое надменное лицо было чисто выбрито, и, если бы не римская тога, его можно было бы принять за друида. – Набур ап Лвид, – сухо представился он.

– У тебя есть дети, Набур? – спросил Артур.

– Трое из тех, кто выжил, лорд. Два мальчика и девочка, ровесница нашего короля Мордреда.

– А есть ли в Дурноварии друид или бард?

– Бард Дерелла, лорд.

Артур перебросился несколькими тихими словами с Бедвином, тот согласно кивнул, и Артур благосклонно улыбнулся Набуру:

– Возьмешь ли ты под свою опеку короля?

– С удовольствием, лорд.

– Ты можешь учить его своей религии, Набур ап Лвид, но только в присутствии Дереллы. А когда мальчику минет пять лет, бард Дерелла должен стать его наставником. Ты получишь из сокровищницы половину королевского содержания, к тому же будут оплачиваться и двадцать стражников, обязанных постоянно быть около нашего лорда Мордреда. За его жизнь в ответе и ты, и вся твоя семья. Согласен?

Набур побледнел, услышав, что в случае смерти Мордреда умрут его жена и дети, но медленно кивнул в знак согласия. Конечно, риск того стоил, ибо, становясь опекуном и стражником короля, Набур попадал в самый центр власти Думнонии.

– Я согласен, лорд, – сказал он.

Теперь оставалось решить судьбу Лэдвис, любовницы Гундлеуса и рабыни Овейна. Женщину привели в зал, и она стояла перед Артуром, вызывающе глядя на своих судей.

– Сегодня, – проговорил Артур, – я отправляюсь в Кориниум, где в плену содержится твой муж. Ты хочешь поехать с нами?

– Чтобы вы могли унижать меня и дальше? – гневно выкрикнула она.

Ни издевательства, ни грубость Овейна не смогли сломить эту гордую женщину.

Артуру явно не понравился ее враждебный тон, но он сдержался и лишь нахмурился.

– Чтобы ты могла быть с ним, леди, – мягко ответил он. – Твой муж, конечно, пленник, но у него есть дом не хуже этого, хотя он и под охраной. Ты сможешь жить с ним уединенно и спокойно, если захочешь этого.

Глаза Лэдвис наполнились слезами.

– Он может не захотеть меня, опоганенную.

Артур пожал плечами:

– Решать за Гундлеуса я не могу. Слово за тобой. Если пожелаешь остаться здесь, никто не станет препятствовать. Смерть Овейна означает, что ты свободна.

Лэдвис, казалось, была смущена и обескуражена великодушием Артура. Судорога перехватила ей горло. Справившись с волнением, Лэдвис кивнула:

– Я поеду, лорд.

– Хорошо! – Артур встал и отнес свой стул к дальней стене, предложив Лэдвис сесть. Потом он повернулся к собравшимся советникам, копьеносцам и вождям. – Мне осталось сказать вам совсем немного. Но то, что услышите, вы должны повторить своим людям, своим семьям, своим племенам и родам. Наш король – Мордред, и никто иной, и только Мордреду принадлежат наша жизнь, наша преданность и наши мечи. Но если в эти годы королевство окажется перед лицом врага, появится нужда в сильных решениях, всегда найдутся люди, которые станут нашептывать, что я желаю узурпировать королевскую власть. Вас даже попытаются убедить, что я хочу заменить короля. Поэтому сейчас перед вами и перед нашими друзьями из Гвента и Кернова, – Артур сделал любезный поклон в сторону Агриколы и Тристана, – позвольте поклясться, что я буду использовать власть, которую вы мне вручили, только до того дня, когда Мордред достигнет нужного возраста и примет из моих рук королевство. Клянусь!

Он умолк.

В зале возникло легкое движение. До сего момента никто еще до конца так и не понял, что Артур взял власть в Думнонии в свои руки. Пока он сидел за столом вместе с Бедвином и Герайнтом, всем казалось, что все трое равны. Но теперь, после неожиданной речи Артура, стало ясно, что с молчаливого согласия Бедвина и Герайнта он стал единственным властителем. Само собой получилось, что Бедвину остается править внутри страны, Герайнт будет охранять границу с саксами, а Артур двинется на север навстречу войску Повиса. Я уже знал, а может, это было известно и Бедвину, что Артур собирается в скором будущем прийти к миру с королевством Горфиддида, но пока будет продолжать войну.

Днем на север двинулся огромный отряд. Артур в сопровождении двух воинов и неизменного своего слуги Хигвидда ехал впереди с Агриколой и его людьми. Моргана, Лэдвис и Линет тряслись в телеге, а я вместе с Нимуэ шагал пешком. Ночь мы провели на Торе, где Гвилиддин успел кое-что поправить и восстановить: высился новый частокол, а на основании старой башни возвели другую. Ралла была вновь беременна. Пеллинор не узнал меня, он метался в своей клетке, полагая, что находится в карауле, и выкрикивал приказы воображаемым копьеносцам. Друидан заигрывал с Лэдвис. А Гудован повел меня на северный склон Тора и показал могилу Хьюэла, а потом повел Артура к храму Священного Терновника, где рядом с чудесным деревом была похоронена святая Норвенна.

На следующее утро я распрощался с Морганой и Нимуэ. Небо снова очистилось, дул освежающий холодный ветер. Я направлялся вместе с Артуром на север.

* * *

Весной у меня родился сын. Через три дня он умер, но еще много дней после этого мне виделось маленькое сморщенное личико. И при этом воспоминании слезы навертывались мне на глаза. Он родился здоровеньким. Но однажды утром, войдя на кухню, – его люлька из простыни висела высоко над полом, чтобы малыша не съели свиньи или собаки, – я увидел, что сын мертв. Линет горевала не меньше, чем я, но в смерти ребенка обвиняла меня, утверждая, что воздух в Кориниуме чумной, хотя сам город пришелся ей по душе. Ей нравились чистые римские здания и ее собственный маленький кирпичный домик, глядевший на вымощенную камнем улицу. Она каким-то образом сошлась и подружилась с Эйллеанн, любовницей Артура, и с двумя их сыновьями – Амхаром и Лохольтом. Мне тоже нравилась Эйллеанн, но мальчишки были просто демонами. Артур баловал их, чувствуя свою вину в том, что они, как и он сам, были не настоящими сыновьями, не наследниками, а бастардами, которым придется самим прокладывать себе дорогу в этом суровом мире. Ни разу я не видел, чтобы их наказывали. Впрочем, когда они пытались выяснить, как устроены глаза у щенка, орудуя при этом кухонным ножом, я дал им хорошего тумака. Щенок ослеп, и я, жалеючи его, поскорей прикончил собачонку. Артур тоже пожалел щенка, но твердо сказал, что не мое дело наказывать его мальчиков. Однако Эйллеанн, по-моему, не сердилась.

Она была постоянно печальна, понимая, что дни ее совместной жизни с Артуром сочтены. Ее любимый мужчина стал правителем самого сильного королевства в Британии, и ему пристало жениться на той, что достойна его высокого положения. Я знал, что в невесты Артуру прочат Кайнвин, прекрасную принцессу Повиса, подозревал, что и Эйллеанн это известно. Она хотела вернуться в Беноик, но Артур не позволил своим сыновьям покидать страну. Эйллеанн знала, что Артур не бросит ее на произвол судьбы, но и не станет унижать королевскую жену, держа при себе любовницу. И печаль ее углублялась, хотя светлая весна уже раздала деревьям листья, расцветила землю.

Весной и напали саксы. Но Артур не тронулся с места. Южные границы защищал король Мелвас, вышедший из своей столицы Венты, а принц Герайнт с военным отрядом отплыл от Дурокобривиса навстречу саксам короля Эллы, которого боялись все. Труднее всего было именно Герайнту, и потому Артур послал ему подкрепление – Саграмора с тридцатью всадниками. И это решило дело. Саксы Эллы верили, что черное лицо Саграмора не что иное, как страшная рожа монстра, посланца Короля Ночи, которому не страшны ни заклятие колдуна, ни удар меча. Нумидиец потеснил людей Эллы так далеко, что новая граница оказалась на расстоянии целого дня ходьбы от прежней, а границу эту Саграмор отметил отрезанными головами саксов. Он углубился далеко в Ллогр и даже дошел до Лондона, прежде бывшего самым великим городом в римской Британии, а сейчас гнившего за разрушенными стенами. Бритты, влачившие здесь жалкое существование, молили Саграмора только о том, чтобы он не нарушал хрупкого мира, который установился с победившими их саксами.

От Мерлина не было никаких вестей.

В Гвенте ожидали нападения Горфиддида из Повиса, но пока все было тихо. Зато в Кар-Свосе появился вестник из столицы Горфиддида, и через две недели на встречу с властительным врагом отправился Артур. В его небольшом отряде из двенадцати вооруженных воинов был и я. Мы шли с миром, и Артур надеялся на успех. С собой мы взяли и Гундлеуса Силурского. Тевдрик присоединился к нам в своей столице Бурриуме, римском городе, обнесенном высокой стеной, с бесчисленными военными складами и смердящими дымом кузницами. Агрикола в это время защищал от саксов границу Гвента. Тевдрик, в подражание Артуру, взял с собой лишь горстку стражников, но при нем все же были трое священников, среди них Сэнсам, злобный, маленький, с тонзурой в черных волосах человечек, которого Нимуэ прозвала Лугтигерн, Мышиный Король.

Наш цветастый отряд представлял довольно красочное зрелище. Люди короля Тевдрика ехали в красных плащах, накинутых на блестящие римские доспехи. Воины Артура были закутаны в зеленые плащи. Над нами развевались четыре знамени. Одно с думнонийским драконом Мордреда, другое с медведем Артура, третье с быком Тевдрика, четвертое с лисой Гундлеуса. С пленным королем ехала и Лэдвис, единственная женщина в нашем отряде. Она была счастлива, да и Гундлеус тоже казался довольным. Несмотря на то что король Силурии все еще считался пленником, он опять носил у пояса меч и занимал почетное место рядом с Артуром и Тевдриком. Правда, Тевдрик не очень доверял Гундлеусу, зато Артур обращался с ним как со старым другом. Гундлеус был частью задуманного Артуром плана объединения бриттов, что позволило бы повернуть мечи и копья против саксов.

На границе с Повисом нас встретила стража, прибывшая оказать Артуру великие почести. Дорога была выложена тростником, и бард спел торжественную песню о подвигах Артура и его победе над саксами в долине Белой Лошади. Сам король Горфиддид не прибыл, но выслал вместо себя Леодегана, короля Хенис-Вирена, чьи земли захватили ирландцы. Теперь он был в изгнании и обретался при дворе Горфиддида. Леодеган слыл дураком, но по своему королевскому званию достоин был чести представлять Горфиддида. Этот тощий дылда с длинной шеей, слюнявым ртом и всклокоченными волосами беспрерывно дергался, подмигивал, почесывался и кривлялся.

– Король с вами, – выкрикивал он, – но не тут, а там. Вы понимаете? Но все равно Горфиддид приветствует вас!

Он с завистью смотрел, как Тевдрик награждает барда золотом. С тех пор как Диурнах, ирландский завоеватель, захватил земли Леодегана, тот влачил жалкое существование, мечтая когда-нибудь вернуть свое утраченное богатство.

– Двинулись дальше? Там есть где приткнуться, у… – Леодеган запнулся. – У… Будь я проклят, забыл! Но капитан стражи знает. Где он? Ага, вот. Как же его зовут?.. Ладно, и так доберемся.

К нашим знаменам теперь присоединились флаг с орлом Повиса и сова на штандарте безземельного Леодегана. Мы шли по прямой, как копье, римской дороге, что пролегла по той стране, которую прошлой осенью разорил и опустошил Артур. Только глупцу Леодегану могло прийти в голову упомянуть о том жестоком нашествии.

– Ты, конечно, был тут раньше, – прокричал он Артуру, поравнявшись с ним (у Леодегана не было лошади, и он вынужден был поспешать за королевским отрядом пешком).

Артур нахмурился.

– Не уверен, что эта земля мне знакома, – уклончиво проговорил он.

– Знакома, знакома! Видишь? Сожженная усадьба. Твоя работа! – Леодеган радостно улыбался Артуру. – Они не знали тебя, верно? Я так и говорил Горфиддиду, прямо в лицо сказал. Молодой Артур хорош, сказал я, но Горфиддид никогда не умел понимать умные речи. Боец? О да! Но мыслитель? Не-ет! Сын его, я думаю, получше. Кунеглас наверняка умнее отца. Я даже согласен был, чтобы Кунеглас женился на одной из моих дочерей, но Горфиддид ни в какую! И слышать этого не хочет. Ладно.

Он споткнулся, зацепившись ногой о пучок травы.

Дорога, как и Фосс-Вей, около Инис-Видрина, была устроена так, что вода стекала во рвы, прорытые по сторонам, а середина оставалась сухой. Но с годами рвы затянулись илом, были засыпаны камнями и землей, поросли густой травой и тростником. Леодеган тащился по обочине дороги и продолжал упорно обращать внимание Артура на разоренные им места. Но, получая в ответ мрачное молчание, он наконец отстал от Артура и зашагал позади, в рядах стражников, следовавших за тремя священниками Тевдрика. Неугомонный Леодеган пытался заговорить с Агравейном, капитаном стражи Артура, но, наткнувшись и здесь на молчаливый отпор, решил, что из всей свиты Артура я самый подходящий собеседник, и стал с жаром выспрашивать меня о родовитых людях Думнонии. Больше всего его интересовало, кто из высоких чинов был женат, а кто холост.

– Ну а принц Герайнт? Он как? Как он-то?

– Да, лорд, – бормотал я.

– А она здорова?

– Насколько мне известно, лорд.

– Тогда король Мелвас! У него есть королева?

– Она умерла, лорд.

– Ах! – Он мгновенно просветлел. – У меня есть дочери, понимаешь? – объяснял он очень серьезно. – Две дочери. А дочерей надо отдавать замуж. А почему бы нет? Незамужние дочери только обуза, никакой пользы ни человеку, ни зверю, так? Скажу тебе честно, одна из двух моих красоток собирается выйти замуж. Я толкую о Гвиневере. Хочу ее выдать за Валерина. Ты, конечно же, слыхал о Валерине?

– Нет, лорд.

– Прекрасный человек, прекрасный, пре-крас-ный, но… – Он замолчал, подыскивая верное слово. – Небогат! Нет, понимаешь ли, земель. То есть где-то на западе, говорят, имеется пустынная, поросшая колючим кустарником земля. Но денег никаких! Кто станет платить аренду за пустырь? А чего стоит мужчина без золота и аренды? А Гвиневера как-никак принцесса! Но есть еще и Гвенвивах, ее сестрица, а вот у нее никаких надежд на замужество, ну совсем никаких! Она только и знает, что проживать деньги из моего кошелька, а только богам известно, насколько он худ. Значит, ты говоришь, что постель Медваса пустует, а? Вот это мысль! Хотя и Кунегласа жаль.

– Почему, лорд?

– Кажется, он и вовсе не желает жениться. Ни на одной из девушек! – раздраженно проговорил Леодеган. – Я предлагал это его отцу. Хорошая партия, сказал я, идеальное объединение двух королевств. Но нет, Кунеглас, видишь ли, нацелился на Хеллед из Элмета, а Артур, по слухам, собирается жениться на Кайнвин.

– Ничего не слышал об этом, лорд, – невинно сказал я.

– Кайнвин прехорошенькая девушка. О да! Но и моя Гвиневера хороша. Только эта дурочка непременно хочет замуж за Валерина. Какая глупость! Ни арендной дани, ни золота, ничего, кроме какого-то затоптанного пастбища и горстки тощих коров. Ей это наверняка не понравится! Моя Гвиневера любит удобства, но Валерин и понятия не имеет, что такое удобство. Живет чуть ли не в свинарнике. Зато он вождь. Запомни, чем глубже в Повис, тем больше вождей. – Леодеган вздохнул. – Но она-то принцесса! Я надеялся, что один из сынков Кадваллона из Гвинедда женится на ней, но этот Кадваллон – странный человек. Я ему, видишь ли, не нравлюсь. И когда на нас напали ирландцы, не помог мне.

Он замолчал, вероятно размышляя над этой великой несправедливостью. Мы уже забрались довольно глубоко на север, и все здесь – земля и люди – было незнакомо. В Думнонии мы толковали о соседних Гвентоне, Силурии, Кернове и саксах. Но здесь люди говорят о Гвинедде и Элмете, о Ллейне и Инис-Моне. Ллейн когда-то был королевством Леодегана, ему же принадлежал и остров Мона с Инис-Моном. Теперь там правил Диурнах, один из заморских ирландских лордов, которые отгрызли куски земли от Британии и устроили там свои королевства. И Леодеган был, по-моему, самой легкой добычей для такого жестокого и свирепого правителя, как Диурнах. Даже до Думнонии дошли слухи о том, что он окрашивал щиты своих воинов кровью врагов, убитых в сражении. Лучше уж драться с саксами, говорили у нас, чем воевать против Диурнаха.

Но мы шли в Кар-Свос с миром, а не с войной. Кар-Свос оказался маленьким грязным городком, окруженным серовато-коричневым римским валом. Расположен он был в широкой плоской долине у мелкого брода через реку Северн, которую здесь называли Хафреном. Настоящей столицей Повиса считался Кар-Долфорвин, расположенный на прекрасном холме, увенчанном королевским камнем. Но здесь, как и в Кар-Кадарне, всегда был недостаток воды и пространства для размещения королевского суда, сокровищницы, военных складов, кухни и амбаров для зерна, и подобно тому, как повседневное управление в Думнонии велось из Линдиниса, так и власти Повиса правили из Кар-Своса, и только в момент опасности или в дни высоких королевских празднеств двор Горфиддида переправлялся по реке на вершину Кар-Долфорвина.

Римские строения в Кар-Свосе давно разрушились и исчезли. Но свой пиршественный зал Горфиддид возвел на старом римском основании, а недавно дополнил его двумя новыми пристройками, сооруженными специально для Тевдрика и Артура. Горфиддид встретил нас в собственном доме. Сразу же бросился в глаза левый его рукав, опустевший после прикосновения Экскалибура. Повисский король, крепко сбитый человек средних лет с подозрительным взглядом маленьких холодных глаз, угрюмо прорычал невнятное приветствие и неохотно обнял единственной рукой короля Тевдрика. Артур, не бывший королем, опустился перед Горфиддидом на одно колено, а тот лишь молча ожег его взглядом. Стоявшие позади Горфиддида вожди и воины с длинными, заплетенными в косички усами были неподвижны, с их тяжелых плащей стекали дождевые струи. Зал пропах мокрой псиной. Женщин не было, не считая двух рабынь, державших кувшины, из которых Горфиддид то и дело зачерпывал рогом хмельной медовый напиток. Позже мы узнали, что король впал в беспробудное пьянство, после того как Экскалибур лишил его руки. Все эти несколько недель его трепала смертельная лихорадка, и мало кто верил, что он выживет. Густой и крепкий мед отягчал и одурманивал голову Горфиддида настолько, что все заботы о Повисе легли на плечи его сына, наследного принца Кунегласа.

Кунеглас, круглолицый молодой человек, был умен, смешлив и дружелюбен. Сразу стало ясно, что они с Артуром – сходные души. Три дня Кунеглас и Артур не разлучались, проводя время на оленьей охоте, пируя и слушая бардов по вечерам. В Повисе было мало христиан, но как только Кунеглас узнал, что Тевдрик – христианин, он велел устроить в одном из зерновых складов церковь и позвал священников. Кунеглас и сам посетил одну из молитвенных церемоний, хотя потом покачивал головой и говорил, что все же предпочитает молиться своим собственным богам. Король Горфиддид плевался на церковь, но не запретил сыну потворствовать Тевдрику и доставлять ему подобное удовольствие. Однако повисский король позаботился о том, чтобы его друид окружил временную церковь кольцом заклятий.

– Горфиддид не очень-то верит, что мы хотим мира, – сказал нам на второй же вечер Артур, – но Кунеглас старается убедить его. Поэтому, ради всех богов, будьте трезвы, не вынимайте из ножен мечи и не затевайте ссор. Одна искра воспламенит тлеющий огонь недоверия, и Горфиддид вышвырнет нас отсюда и опять затеет войну.

На четвертый день в замке собрался совет Повиса. Главным было заключение мира, и, несмотря на хмурое молчание Горфиддида, все сладилось быстро. Повисский король, ссутулившись в своем кресле, неприязненно наблюдал, как его сын громогласно объявлял об этом решении.

– Повис, Гвент и Думнония отныне союзники, – сказал Кунеглас, – и отплатят кровью за кровь другого, а нападение на одно из трех государств будет считаться нападением на любое из них.

Горфиддид мрачно кивнул в знак согласия.

– Кроме того, – продолжал Кунеглас, – поскольку мой брак с Хеллед Элметской решен, то и Элмет присоединится к этому договору. В результате саксы окажутся в окружении объединенных кровным соглашением королевств бриттов.

Скрепленный четырьмя королевствами союз позволял Горфиддиду безбоязненно вступить в войну с саксами, а его согласие на заключение этого мира было вознаграждено тем, что Повис признавался главным в будущей схватке.

– Он хочет быть верховным королем! – проревел из задних рядов Агравейн.

Но Горфиддид на том не остановился и потребовал освободить и восстановить на троне своего родственника Гундлеуса Силурского. Тевдрик, который больше других страдал от набегов силуров, противился этому. Мы, думнонийцы, не могли простить Гундлеусу убийство Норвенны, а я ненавидел этого человека за то, что он сотворил с Нимуэ. Но Артур убедил нас, что свобода Гундлеуса не такая уж большая цена за мир, и коварный убийца был прощен.

Горфиддид, который поначалу неохотно шел на примирение, быстро понял те преимущества, которые за это получает, и даже позволил своей дочери Кайнвин, названной Звездой Повиса, выйти замуж за Артура. Горфиддид был мрачным, подозрительным и грубым человеком, но он искренне любил свою семнадцатилетнюю дочь и отдавал ей те крохи нежности и доброты, которые еще сохранились в его жестокой душе. А то, что он согласился отдать ее за Артура, который не только не был королем, но даже не обладал титулом принца, доказывало его решимость прекратить наконец распри между собратьями-бриттами. Этой помолвкой Горфиддид и его сын Кунеглас как бы признавали, что Артур стал подлинным властителем Думнонии. Артур и Кайнвин были помолвлены сразу после окончания совета.

Церемония помолвки считалась настолько важной частью договора, скрепляющего мир, что все собравшиеся тут же снялись с места и отправились из Кар-Своса в более подходящий для торжественного пиршества Кар-Долфорвин. Там, у подножия холма, раскинулся просторный луг с благоприятным для такого случая названием – Девичий. Мы прибыли туда на закате. Вершина холма была скрыта завесой дыма от высоких костров, на которых жарились оленина и свинина. Далеко под нами, в долине, кружила серебристая лента Северна, а к северу, в сторону темнеющего Гвинедда, волнами уходили туманные хребты холмов. Поговаривали, что в ясный день с вершины Кар-Долфорвина можно увидеть Кадер-Идрис, но в тот вечер все скрывала густая сетка дождя. Склоны холма поросли огромными раскидистыми дубами, над которыми парили два коршуна, казавшиеся в заходящих лучах солнца кроваво-багровыми. Видение двух птиц, летящих вдогонку умирающему дню, считалось хорошим предзнаменованием. Из замка доносились песни бардов, воспевавших Хафрен, девушку, которая дала имя Девичьему лугу и, утопленная мачехой в реке у подножия холма, стала богиней. Барды не умолкали до самого захода солнца.

Помолвка должна была состояться ночью, под благословение богини луны. Артур исчез из зала на час раньше остальных и к моменту помолвки явился во всем своем великолепии. Даже огрубевшие в походах и битвах воины разинули рты, когда увидели Артура в богатых доспехах. Чешуя золотых и серебряных нагрудных пластин блестела и переливалась в свете костров. Гусиные перья на высоком серебряном шлеме, изображавшем маску смерти, касались стропил. Артур гордо шествовал по центральному проходу. Мерцали отделанные серебром ножны, а полы белого плаща мели пол. Обычно мужчины не входили в пиршественный зал с оружием, но сегодня был особенный день, и Артур позволил себе прицепить к поясу Экскалибур. Вооруженный, в боевом наряде, он шагал к высокому столу как победитель, дающий мир. Даже Горфиддид Повисский замер, когда прежний его враг приблизился к подиуму. До сих пор Артур играл роль мягкого и покладистого миротворца, но нынче он решил напомнить будущему тестю о своей властной силе.

Кайнвин вошла в зал спустя несколько мгновений. С момента нашего прибытия в Кар-Свос и до сего часа она оставалась на женской половине дома, и тем большее впечатление произвело на всех неожиданное появление доселе скрываемой дочери Горфиддида. Сознаюсь, многие из нас, наслышанные о необыкновенной красоте Звезды Повиса, были готовы разочароваться в ней, но она и вправду могла затмить любую звезду. Кайнвин явилась в сопровождении служанок, и при виде прекрасной принцессы у многих мужчин перехватило дыхание. Я тоже обомлел. На принцессе было тонкое льняное желто-золотистое платье, пропитанное восковой краской пчелиных сот и вышитое по подолу и у ворота белыми звездами. Белокурые волосы ее казались почти прозрачными и серебрились в отсветах пламени, как и доспехи Артура. Выглядела она такой хрупкой и стройной, что сидевший рядом со мной на полу Агравейн засомневался, сможет ли она рожать детей.

– Любой выходящий из нее ребенок умрет, пытаясь протиснуться сквозь эти узкие бедра, – пробурчал он.

А я, глядя на прелестную девушку, с жалостью подумал об Эйллеанн, которая надеялась, что жена Артура станет лишь необходимым придатком к его государственным делам.

Кайнвин медленно, смущенно потупившись, приближалась к Артуру, а высоко в небе, будто сопровождая ее, плыла луна. В руках невеста держала веревочную петлю – символ власти, который она несла в дар будущему супругу как знак покорности. Артур пробормотал что-то невразумительное и чуть не уронил веревку, что все сочли плохим предзнаменованием, но, стараясь скрыть это, весело рассмеялись, и даже Горфиддид изобразил на лице кривую улыбку. А затем Иорвет, друид Повиса, совершил обряд помолвки. В мерцании факелов их руки соединили узловатой косицей, сплетенной из трав. Лицо Артура скрывало серебристо-серое забрало шлема, зато Кайнвин просто светилась от радости. Друид благословил их, возвестив, что отныне посвященные им божества – бог света Гвидион и богиня рассвета Золотая Аранхрод. После этого Иорвет благословил и мир, пришедший в Британию. Арфисты прошлись по струнам, мужчины били в ладоши, а Кайнвин, милая среброкудрая Кайнвин, плакала и смеялась от счастья. Этой ночью я отдал свое сердце Кайнвин. Она выглядела необыкновенно счастливой, и это неудивительно. Принцесс обычно берут замуж не по велению их сердца, а по сговору, где обладание землями и властью важнее всего. Высокородная принцесса должна ложиться в постель с любым вонючим, обрюзгшим животным, старым козлом, если союз с ним укрепит границы государства. Но Кайнвин получила Артура, воплощение молодости, доброты и благородства.

Король-изгнанник Леодеган запоздал и ворвался в зал в самый разгар церемонии. Накануне он отправился в свой собственный дом, что стоял к северу от Кар-Своса. Теперь же, надеясь получить часть щедрых даров, всегда расточаемых в дни подобных торжеств, Леодеган толкался в гудящей толпе жаждущих урвать толику раздаваемого Артуром золота и серебра. Артур добился разрешения совета Думнонии привезти с собой дорогие военные доспехи Горфиддида, но это сокровище было возвращено владельцу ранее и тайно, чтобы никому не напоминать лишний раз о поражении Повиса.

Раздав все подарки, Артур снял шлем и сел рядом с Кайнвин. Он что-то говорил, по своему обыкновению доверительно склоняясь к ней, словно давая понять, что она сейчас для него самое главное существо под небом Британии. Многие явно завидовали столь чистой и открыто проявляемой любви, и даже Горфиддид, который должен бы чувствовать горечь оттого, что отдает любимую дочь искалечившему его человеку, казалось, радовался счастью Кайнвин.

Никто из нас не знал тогда, что мир, который принес в Британию Артур, он же и разрушит той же ночью.

А пока все шло своим чередом. За раздачей даров последовало пиршественное питье и пение. Мы смотрели фокусы, мы слушали королевского барда и, заглушая его, ревели собственные песни. Один из наших, вопреки запрещению Артура, затеял драку с повисским воином, а двух пьяных пришлось вытаскивать на улицу и обливать водой, и уже через полчаса они приятельски похлопывали друг друга по плечу и клялись в дружбе до гроба. Костры разгорелись и с нарастающим гулом выбрасывали пламя почти до потолка. Хмельное вино лилось рекой. Вдруг я заметил, что Артур пристально смотрит в дальний угол зала.

Я с любопытством проследил за его взглядом и увидел молодую женщину, такую высокую, что ее голова возвышалась над толпой. Она не отводила глаз и смотрела прямо и вызывающе. Если ты сможешь владеть мною, говорил этот взгляд, то способен и овладеть всем, что сулит нам этот жестокий мир. Она стояла, окруженная шотландскими борзыми, такая же поджарая, как они, стройная и стремительная, с таким же чутким заостренным носом. Ее зеленые глаза были словно прозрачные виноградины с твердыми косточками внутри. И лицо этой женщины, как и ее тело, было лишено мягкости, округлости. Вся она казалась созданием четко прочерченных линий. Скуластое лицо женщины было красивым именно этой четкостью и твердостью. Прямая, как копье, она поражала гордой осанкой, а каскад рыжих волос, обрамлявших лицо и смягчавших слишком жесткие черты, и переливчатый смех опутывали мужчин, как сеть-ловушка, затягивающая глупого лосося. С тех пор как мир вышел из младенчества, много прошло по земле красивых женщин и тысячи из них наверняка были прекраснее ее, но едва ли нашлась бы среди них столь незабываемая, как Гвиневера, старшая дочь Леодегана, короля-изгнанника из Хенис-Вирена.

И было бы лучше, как говаривал Мерлин, чтобы ее утопили при рождении.

* * *

На следующий день королевский отряд выехал на оленью охоту. Борзые Гвиневеры затравили годовалого безрогого оленя, но, слыша безудержные похвалы Артура, можно было подумать, что завалили легендарного Дикого Оленя из Дифеда.

Барды пели о любви, вызывая неизбывное томление у мужчин и женщин, потому что никто не знает, что есть любовь, пока она не пронзит, как неожиданно вылетевшее из темноты копье. Артур не мог отвести взгляда от Гвиневеры, хотя боги знают, как он противился этому. Все прошедшие после помолвки дни он не отходил от Кайнвин, но не мог дождаться, когда вновь увидит Гвиневеру. И она, точно зная, в какую игру играет, мучила его. Ее нареченный, Валерин, был как раз при дворе, и она ходила с ним рука об руку, зазывно смеясь и бросая вдруг неожиданный призывный взгляд на Артура, для которого мир внезапно останавливался, а земля уходила из-под ног. Он просто сгорал от одного мимолетного взгляда Гвиневеры.

Изменилось бы что-либо, будь здесь Бедвин? Сомневаюсь. Даже Мерлин не сумел бы предотвратить то, что должно было случиться. С тем же успехом можно было просить дождь вернуться в облака или приказать реке течь к своим истокам.

На второй вечер после пира Гвиневера сама под покровом темноты пришла в дом к Артуру, и я, стоявший на страже, слышал рассыпчатый перезвон ее смеха и их бессвязное бормотание. Они проговорили всю ночь, а может, сотворили и большее, чем только разговоры, знать этого я не могу, но, стоя на посту у дверей его комнаты, я не мог удержаться, чтобы не подслушать их полушепот. Иногда разговор был слишком тих, и нельзя было разобрать ни слова, но время от времени я улавливал мольбы и просьбы Артура, слышал, как он убеждает, объясняет, настаивает. Должно быть, они говорили и о любви, но я-то расслышал лишь речи Артура о Британии и о мечте, которая привела его сюда через море из Арморики. Он говорил о саксах, об этой чуме, поразившей земли Британии. Он напористо толковал о войне, о кипучей радости врезаться на боевом коне в гущу битвы. И голос его звучал так же, как в разговоре со мной на продуваемом ледяным ветром крепостном валу Кар-Кадарна, когда Артур рисовал перед юным воином картину мирного народа, не боящегося неожиданного появления смертоносных копьеносцев. Он говорил страстно, настойчиво, и Гвиневера слушала его с жадным вниманием, словно его мечты воодушевляли и ее. Артур ткал из своей мечты счастливое будущее, а Гвиневера становилась нитью, вплетаемой в эту ткань. Бедняжка Кайнвин обладала лишь молодостью и красотой, а Гвиневера своим острым умом узрела одинокую душу Артура и уверила его в том, что она сама и есть исцеляющее лекарство. Гвиневера ушла перед рассветом, и во тьме мелькнула ее гибкая тень, плывущая через Кар-Свос с серпом луны, запутавшимся в пышных волосах.