Король зимы Корнуэлл Бернард

Глава 2

Я отвел Нимуэ на отдаленную ферму Гиллад, но заняли мы не большой дом, а заброшенную пастушью хижину, где нас никто не мог потревожить. Прежде чем накормить несчастную горячим бульоном и молоком, я вымыл ее всю с ног до головы, отскоблил каждый дюйм худенького тела. Вымытые волосы я старательно и осторожно расчесал костяным гребнем. Они были так спутаны, что пришлось отрезать некоторые пряди. Теперь из прямых влажных волос нетрудно было вычесать вшей, а после этого я ополоснул Нимуэ чистой водой и завернул в большое шерстяное одеяло. Она терпела всю эту долгую процедуру, как маленький послушный ребенок. Сняв с огня кипевший бульон, я заставил ее поесть, пока сам мылся и вылавливал вшей, которых набрался от нее.

К тому времени, когда все было закончено, наступил вечер, и Нимуэ быстро уснула на постели из срезанных мною стеблей папоротника. Она проспала всю ночь, а утром съела шесть яиц, которые я поджарил на сковородке прямо над огнем. После завтрака она снова впала в сон. Я взял кусок кожи и вырезал повязку для ее глаза, потом приказал одному из рабов Гиллад принести одежду и послал Иссу в город разузнать новости. Он был умным и приветливым парнишкой, и даже случайные путники с легкостью доверялись ему в разговоре где-нибудь в придорожной таверне.

– Полгорода открыто говорит, что война уже проиграна, лорд, – доложил он, возвратившись.

Нимуэ спала, и мы толковали, сидя на берегу ручья неподалеку от хижины.

– А другая половина? – спросил я.

Он ухмыльнулся:

– Ждет с нетерпением Лугназада, лорд. Они и думать не думают ни о чем другом. Думают только христиане. – Он презрительно сплюнул. – Они постоянно рассуждают о том, что Лугназад – злой праздник и что король Горфиддид идет покарать нас за наши грехи.

– И в угоду им приходится признать, что мы действительно грешны и заслужили самое суровое наказание, – усмехнулся я.

Исса рассмеялся.

– Поговаривают, – продолжал он, – будто Артур не осмелится отлучиться из города на праздник, опасаясь, что в его отсутствие люди взбунтуются.

Я покачал головой:

– Он непременно захочет на время празднования Лугназада быть вместе с Гвиневерой.

– Кто бы не захотел? – тихо произнес Исса.

– Ты видел златокузнеца? – спросил я.

Он кивнул:

– Кузнец говорит, что не может сделать глаз раньше чем через две недели. Он никогда прежде такого не делал и собирается вырезать глаз из мертвеца, чтобы точно угадать величину.

Я заметил, что лучше бы это был глаз ребенка, ибо леди не так уж велика.

– Ты сказал ему, что глаз должен быть полым? – напомнил я.

– Сказал, лорд.

– И хорошо сделал. А теперь, по-моему, собираешься заняться плохим делом – попраздновать Лугназад?

Он весело рассмеялся:

– Да, лорд. Лугназад считался праздником сбора урожая, но для молодежи он был днем плодородия, и безудержные пиры начинались еще накануне ночью.

– Тогда иди. Я побуду тут.

Оставшись один, я занялся устройством шалаша для празднования Лугназада. Мне хотелось чем-нибудь порадовать Нимуэ, хотя пока ей было не до веселья. Первым делом я нарезал ивовой лозы и сплел на берегу ручья нечто вроде большого капюшона, украсив его васильками, маками, цветками воловьих глаз, наперстянки, и все это перевил длинными плетями розовых вьюнков. Такие шалаши делались к празднику по всей Британии, а потом, уже весной, по всей Британии рождались сотни младенцев, зачатых в Лугназад. Весна считалась хорошим временем для рождения ребенка, который приходит в мир накануне летнего изобилия. Впрочем, урожай будущего года напрямую зависел от сражений, которые могли начаться уже после сбора урожая нынешнего.

Нимуэ появилась из хижины как раз в тот момент, когда я вплетал последние цветы в ивовый костяк шалаша.

– Уже Лугназад? – удивилась она.

– Завтра.

Она смущенно засмеялась:

– Никто никогда не сплетал мне шалаша.

– Ты никогда этого и не хотела.

– А теперь хочу, – тихо проговорила она и опустилась на траву с таким радостным лицом, что сердце у меня затрепетало.

Нимуэ прикрыла пустую глазницу кожаной повязкой и надела одно из принесенных служанкой Гиллад платьев. Это было простое коричневое платье рабыни, но ей всегда шли простые вещи. Худая, бледная, она все же сияла чистотой, а на щеках играл легкий румянец.

– Куда девался золотой глаз, не знаю, – печально сказала она, дотрагиваясь до новой повязки.

– Я попросил сделать новый, – успокоил я ее, умолчав о том, что отдал кузнецу последние монетки.

Мне до зарезу нужна была новая схватка, чтобы пополнить отощавший кошелек.

– Есть хочу! – сказала Нимуэ с тем озорством, которое так нравилось мне в ней прежде.

Я кинул несколько березовых веточек на дно горшка, чтобы бульон стал прозрачнее, и поставил его на огонь. Она съела все до капли и блаженно растянулась в шалаше, задумчиво глядя на тихо журчавший ручей. На поверхности воды появилась цепочка пузырей – это проплыла выдра. Я видел ее раньше, эту матерую хищницу, вся шкура которой была испещрена следами когтей и проплешинами шрамов от копий неудачливых охотников. Нимуэ следила за бежавшей дорожкой пузырьков, пока те не исчезли под низко склоненными ветвями ивы, и заговорила.

Она всегда любила долгие, неторопливые беседы, но в тот вечер была просто ненасытна. Нимуэ жаждала новостей, и я вывалил все подряд, но она потребовала подробностей и деталей, как можно больше мелких и на первый взгляд пустячных деталей. Она ловко прилаживала каждую подробность, заполняя ею пустоты в моих рассказах, и выстраивала всю историю на свой лад. Все, что произошло за последний год, Нимуэ собрала и выложила, словно мозаику на полу огромного зала. В отдельности каждая ячейка могла показаться ничтожной, но, соединяясь с соседней, вдруг приобретала важный смысл и становилась непременной частью целого, черточкой в осмысленном и понятном рисунке. Больше всего Нимуэ заинтересовалась свитком, который Мерлин вынес из сгоревшей библиотеки Бана.

– Ты не читал его? – спросила она.

– Нет.

– Я прочту! – пылко воскликнула она.

Немного поколебавшись, я наконец решился высказать давно мучившую меня мысль:

– Я думал, что Мерлин отправился за тобой на Остров.

Этим я рисковал обидеть ее вдвойне. Во-первых, тем, что сомневался в Мерлине, а во-вторых, напоминанием об Острове Смерти, который она старалась забыть. Но она осталась невозмутимой.

– Мерлин верил, что я сама смогу позаботиться о себе, – спокойно сказала она и вдруг улыбнулась. – Кроме того, он знает, что у меня есть ты.

Стемнело, и ручей покрылся серебряной чешуей лунного света, предвещавшего наступление ночи Лугназада. Я хотел задать ей еще множество вопросов и не осмеливался, но Нимуэ неожиданно сама заговорила о том, чего спросить я не решился. Она говорила об Острове, вернее, о том, как оставшаяся незамутненной крошечная часть ее души наполнялась ужасом от чувства покинутости и обреченности.

– Я думала, что безумие подобно смерти, – тихо проговорила Нимуэ, – и что я уже не вырвусь из его лап. Это похоже на то, как будто ты запрятан в глубины своего беспомощного тела и не можешь выбраться оттуда. Но ты верил. Ты смог.

Она умолкла, и вдруг я увидел слезы в ее единственном глазу.

– Не надо, – попросил я, не имея сил слышать все это.

– А иногда, – продолжала Нимуэ, не слушая меня, – я сидела на скале и глядела в море. В этот момент я не чувствовала себя безумной и понимала, что служу какой-то цели.

– Никакой цели и быть не могло, – сердито перебил я.

– Ox, Дерфель, дорогой мой Дерфель, разума в тебе не больше, чем в камне, упавшем со скалы. – Она улыбнулась. – Цель – отыскать список Каледдина, чем и занялся Мерлин. Как же ты не понимаешь? Боги щедры на дары, но и требуют жертв. Безумие – та цена, которую я должна была заплатить за бесценный дар, попавший в руки Мерлина.

Она говорила страстно, вся подалась вперед, а я вдруг почувствовал, как скулы мне раздвигает протяжный, сладостный зевок. Нимуэ заметила мои усилия скрыть усталость.

– Тебе надо поспать, – мягко сказала она.

– Нет, – встрепенулся я.

– Ты спал прошлой ночью?

– Немного.

На самом деле я всю ночь просидел у двери хижины, преодолевая дрему и прислушиваясь к мышиному шороху на тростниковой крыше.

– Тогда отправляйся в постель немедленно, – твердо сказала она, – и оставь меня одну поразмышлять.

Я был таким усталым, что едва мог раздеться, но наконец свалился на папоротниковую подстилку и заснул мертвым сном. Это был действительно глубокий и сильный сон, какой бывает после победного сражения, когда не тревожат кошмары и не мучают видения смертей, кровавых ударов мечей и копий. Я спал крепко, и когда Нимуэ пришла ко мне посреди ночи, я поначалу думал, что это сон, но, пробудившись, почувствовал прохладную кожу ее прижавшегося ко мне обнаженного тела.

– Все хорошо, Дерфель, – прошептала она, – засыпай.

И я опять погрузился в сон, сжимая ее худенькое тело.

Нас разбудило прекрасное утро Лугназада. В моей жизни изредка случались мгновения чистого счастья, и это был именно такой день. Бывают времена, когда любовь сливается с жизнью, когда боги желают сделать нас наивными до глупости, и нет ничего слаще наивной простоты Лугназада. Солнечные лучи пробивались сквозь сплетения цветов нашего шалаша, а мы любили друг друга и после горячего слияния играли, как дети, плескались в ручье, а я нырял, пускал пузыри и с радостью слышал беззаботный смех Нимуэ. Между ивами мелькал многоцветный, как радужный сон, зимородок. Кругом было безлюдно, лишь проехали по ту сторону ручья два всадника с соколами на запястьях. Нас они не заметили, потому что мы лежали тихо и видели, как один из охотничьих соколов сбил с ног цаплю, что считается добрым знаком. Весь этот прекрасный день Нимуэ и я провели в любви, но ни словом не обмолвились о будущем. Мы не могли его разделить, ибо судьба наша с Нимуэ была раздельной. Ее будущее шло по тропам богов, а меня боги не наделили этим даром.

Был момент, когда Нимуэ порывалась уйти с этой тропы. Вечером, на исходе Лугназада, когда длинные тени деревьев легли на западные склоны, она лежала, свернувшись в моих руках, под кровлей шалаша и без умолку говорила о том, что могло бы у нас быть. О маленьком домике, клочке земли, о детях и небольшом стаде.

– Мы можем отправиться в Кернов, – мечтательно проговорила она. – Мерлин всегда утверждал, что Кернов – благословенное место. Саксы туда не доберутся.

– Ирландия, – сказал я, – еще дальше.

Я почувствовал, как она, отклонившись от моей груди, покачала головой:

– Ирландия проклята.

– Почему? – спросил я.

– Они владели Сокровищами Британии, – ответила она, – и не уберегли их.

Мне не хотелось сейчас говорить ни о Сокровищах Британии, ни о богах, ни о чем другом, что могло бы испортить ощущение счастья, украсть радость этих мгновений.

– Тогда отправляемся в Кернов, – согласился я.

– Маленький домик, – медленно проговорила она и стала перечислять все, что должно быть в нем: – Кувшины, сковородки, вертела, тонкие ткани для просеивания зерна, кадки из тиса, серпы для жатвы, жнейки, веретено, моталки для пряжи, сеть для ловли лосося, бочка, очаг, кровать.

Интересно, мечтала ли она об этих вещах в той сырой, холодной пещере на Острове?

– И никаких саксов, – продолжала она, – и христиан тоже. Может быть, нам направиться на острова в Западном море? На острова за Керновом? В Лионесс? – Она словно бы ласкала голосом любимое название. – Любить и лениться в Лионессе, – добавила она, рассмеявшись.

– Ты смеешься?

Она лежала некоторое время молча, потом пожала плечами:

– Да, Лионесс – для другой жизни.

Нимуэ вдруг помрачнела, и мне даже померещился в гуще листвы издевательский смешок Мерлина. Мечта угасла, как слабый проблеск солнца в сумрачный день. Мы застыли в неподвижности, созерцая густеющие тени. Два лебедя летели над долиной, устремляясь к высеченному в известняковом склоне холма изображению бога Сукеллоса, повернутого лицом к северу от земли Гиллад. Сэнсам хотел уничтожить этого бесстыдного идола мужской оплодотворяющей силы, но Гвиневера не позволила, хотя и не противилась постройке маленького святилища у подножия этого холма. У меня была тайная мечта, разбогатев, купить эту землю, чтобы остановить христиан, защитить от них прекрасное изображение божества.

– Где Сэнсам? – спросила Нимуэ, которая, казалось, читала мои мысли.

– Он теперь покровитель священного терновника.

– Пусть в него воткнется ядовитый шип, – мстительно процедила Нимуэ. Она вывернулась из моих рук и села, подтягивая одеяло к шее. – У Гундлеуса сегодня помолвка?

– Да.

– Не жить ему, не радовать невесту, – гневно сказала она скорее с надеждой, чем с уверенностью.

– Он будет жить, если Артур не сможет разбить его армию, – тихо проговорил я.

И на следующий день, казалось, растаяли навсегда все надежды на нашу победу. Я готовился к работе в поле Гиллад – вострил серпы и прибивал гвоздями деревянные молотильные цепы к кожаным петлям, когда в Дурноварию прибыл гонец из Дурокобривиса. Из города вести принес Исса, и новости его были ужасными. Элла нарушил договор. Накануне Лугназада орды саксов осадили крепость Герайнта и взяли ее штурмом. Принц Герайнт был мертв, Дурокобривис пал, а младший союзник Думнонии, принц Мериадок из Стронг-Гора, бежал, и его владения стали частью Ллогра. Теперь, имея перед собой армию Горфиддида, Артур вынужден был обороняться и от саксов. Думнония была обречена.

Нимуэ с высокомерным презрением отнеслась к моим страхам.

– Боги не позволят этой игре закончиться так бесславно и быстро, – уверенно заявила она.

– В таком случае пусть боги наполнят нашу сокровищницу, – резко ответил я. – Нам не устоять против Горфиддида и Эллы одновременно. Остается или купить, или погибнуть.

– Неразумные пекутся о деньгах, – фыркнула Нимуэ.

– Тогда молись богам за неразумных, – рассердился я, потому что именно о деньгах и беспокоился.

– В Думнонии есть деньги, если они так уж тебе нужны, – беспечно ответила Нимуэ.

– Деньги Гвиневеры? – Я с сомнением покачал головой. – Их Артур трогать не станет.

В то время никто из нас и не представлял, каким огромным было сокровище, вывезенное Ланселотом из Инис-Требса. Этих богатств могло с избытком хватить на подкуп Эллы, но король-изгнанник Беноика их хорошо припрятал.

– Нет, не золото Гвиневеры, – сказала Нимуэ и поведала мне, где можно добыть ту кровавую плату, что мы должны отдать за мир с саксами.

Почему я не подумал об этом раньше? Стоило попробовать, хотя слишком уж велика была цена Эллы. Время у нас было: людям Эллы потребуется не меньше недели, чтобы протрезветь после грабежей и попоек в Дурокобривисе.

Я повел Нимуэ к Артуру. Лионесс так и остался мечтой. Не будет ни ткани для просеивания зерна, ни мирной кровати у моря. Мерлин отправился на север спасать Британию. Теперь настала очередь Нимуэ явить свою волшебную силу здесь, на юге. Нам предстояло купить мир с саксами. Позади лопотал летний ручей и увядали цветы Лугназада.

* * *

Артур со своим отрядом двинулся на север, в сторону Фосс-Вей. Шестьдесят всадников, закованных в кожу и железо, отправлялись на войну. С ними были и шестеро моих копьеносцев. Остальными предводительствовал Ланваль, бывший начальник стражи Гвиневеры, которая вдруг оказалась в полной власти Ланселота: он стал считаться защитником всех высокородных жителей Дурноварии. Галахад с основным моим отрядом двинулся в Гвент. Нужно было торопиться, чтобы уйти от Эллы до сбора урожая. Я шел с Артуром и Нимуэ. Она была еще слишком слаба для такого похода, но удержать ее я не смог. Прошло два дня после Лугназада, а мы все шли и шли, и тревожным предзнаменованием висело над нами затянутое тяжелыми тучами небо.

Всадники со своими конюшими и нагруженными оружием и припасами мулами, копьеносцы Ланваля ждали нас в Фосс-Вей. Артур двинулся через земляную насыпь к Инис-Видрину. Нимуэ и я пошли с ним в сопровождении моих шестерых копьеносцев. Странно было вновь оказаться под сенью вершины Тора, где Гвилиддин заново отстроил дом Мерлина, и корона Тора выглядела так, будто и не было того страшного дня, когда мы с Нимуэ спасались от ярости Гундлеуса. Даже башня высилась, как и прежде. Мне было интересно узнать, есть ли в ней та самая комната снов и мечтаний, где неслышный шепот богов наполнял душу спящего волшебника.

Но мы устремлялись не на Тор, а к храму Священного Терновника. Пятеро моих людей остались за воротами святилища, а Артур, Нимуэ и я вошли в огороженное пространство. Лицо Нимуэ было скрыто глубоко надвинутым капюшоном. Сэнсам поспешил встретить нас. Для человека, который оказался в немилости после поднятого им в Дурноварии бунта, он выглядел прекрасно. Сэнсам растолстел, был облачен в новую черную сутану, наполовину скрытую щедро вышитой золотыми крестами и серебряными веточками терновника мантией. На груди у него висел тяжелый золотой крест на массивной золотой цепи, а шею украшал литой золотой торквес. Его мышиное личико с ежиком волос вокруг сиявшей тонзуры все превратилось в подобие улыбки.

– Какая честь для нас! – закричал он и раскинул руки, словно желая заключить всех нас в объятия. – Честь! Осмелюсь ли я надеяться, что лорд Артур пришел поклониться нашему дорогому Господу? Это Его священный терновник! Память о шипах, которые терзали Его чело, когда Он принимал страдания за наши грехи.

Сэнсам простер руку в сторону увядающего дерева с жалкими листочками. Несколько пилигримов, топтавшихся около дерева, во исполнение своих обетов повесили на него всевозможные приношения. Увидев нас, пилигримы боязливо сгрудились. Они и не подозревали, что затесавшийся среди них бедно одетый крестьянский мальчик был одним из моих людей. Я заранее послал Иссу с горстью монет – жертвенным подношением на алтарь.

– Немного вина, может быть? – Сэнсам теперь обращался к нам, стоявшим рядом с Артуром. – Или поесть? У нас есть холодный лосось, свежеиспеченный хлеб и даже немного клубники.

– Хорошо живешь, Сэнсам, – сказал Артур, рассматривая алтарь.

С тех пор как я в последний раз был в Инис-Видрине, все здесь преобразилось. Каменная церковь расширилась, выросли два новых дома: один – для монахов, другой – для самого Сэнсама. Оба здания были сложены из камня и крыты черепицей, снятой с полуразрушенных римских вилл.

Сэнсам возвел глаза к небу, отяжеленному грозными тучами.

– Мы просто смиренные слуги великого Бога, лорд, и наша жизнь на земле зависит от Его милости и Провидения. Твоя высокородная жена в добром здравии, лорд? Я надеюсь на это и молюсь за нее.

– Да, спасибо.

– Эти вести даруют нам радость, лорд, – слукавил Сэнсам. – А наш король, он тоже здоров?

– Мальчик растет, Сэнсам.

– И в правильной вере, надеюсь? – Сэнсам пятился, отступая перед нами. – Итак, что же привело тебя в наше скромное поселение, лорд?

Артур улыбнулся:

– Надобность, епископ, надобность.

– В духовной милости? – притворно расплылся Сэнсам.

– В деньгах.

Сэнсам воздел руки к небу:

– Станет ли человек ловить рыбу на вершине горы? Или путник, мучимый жаждой, отправится за водой в пустыню? Зачем приходить к нам, лорд Артур? Мои братья дали обет жить в бедности, а те скудные крохи, что нам посылает наш Господь, мы отдаем бедным.

Он молитвенно сложил руки.

– Тогда я пришел, дорогой Сэнсам, – проговорил Артур, – чтобы убедиться, что вы и впрямь выполняете свой обет бедности. Война тянется и требует денег, сокровищница пуста. Тебе предоставляется честь дать заем своему королю.

Нимуэ, которая скромно стояла у нас за спиной, словно служанка в неброском плаще с надвинутым капюшоном, со злорадным удовольствием напомнила Артуру о личном богатстве Сэнсама. Она, кажется, наслаждалась его замешательством.

– Никто не имеет права требовать от церкви принудительных займов. – Последние слова Сэнсам произнес с особенным нажимом. – Верховный король Утер, пусть его душа покоится в мире, освободил церковь от всех подобных вымогательств. Ранее от того же были греховно и постыдно освобождены и языческие святилища.

Он перекрестился.

– Совет короля Мордреда, – твердо сказал Артур, – отменил это освобождение, а твоя церковь, епископ, известна как богатейшая в Думнонии.

Сэнсам снова закатил глаза:

– Владей мы хоть одной золотой монеткой, лорд, я и ее с радостью отдал бы тебе. Но, увы, мы бедны. Советую поискать свой заем на горе. – Он указал рукой на Top. – Язычники, лорд, копили золото веками!

– На Тор, – вмешался я, – напал Гундлеус, убивший Норвенну. А малая толика золота, хранившегося там, была украдена.

Сэнсам притворился, что только сейчас заметил меня.

– Неужто это Дерфель? И верно, он! Добро пожаловать домой, Дерфель!

– Лорд Дерфель, – поправил его Артур.

Глазки Сэнсама широко раскрылись.

– Хвала Господу! Хвала Ему, милостивому! Ты возвышен в миру, лорд Дерфель! Какую радость приносит это мне, смиренному церковнику, который теперь может похваляться, что знал тебя, когда ты был простым копьеносцем. А сейчас лорд, верно? Какая честь для нас твое присутствие в этой обители! Но ведь тебе должно быть известно, мой дорогой лорд Дерфель, что король Гундлеус, напав на Тор, обрушился и на бедных монахов! Увы, какое разорение он тут устроил! Алтарь пострадал за Христа, да так никогда и не восстановился.

– Гундлеус первым делом набросился на Top, – возразил я. – Кому, как не мне, бывшему там, знать это. А за то время монахи успели припрятать свои сокровища.

– Чего только не выдумываете вы, язычники, о нас, христианах! Ведь вы до сих пор утверждаете, что мы едим младенцев? – рассмеялся Сэнсам.

Артур вздохнул.

– Дорогой епископ Сэнсам, – сказал он, – я знаю, что моя просьба тяжела для тебя. Знаю я и то, что твоя забота – сохранить богатство церкви, чтобы оно могло расти и приумножаться во славу Господа. Все это мне известно, но я также знаю: если у нас не будет денег, чтобы поразить наших врагов, они придут сюда, и не будет здесь ни церкви, ни священного терновника, а епископ святого алтаря, – он ткнул пальцем Сэнсаму под ребро, – превратится в горку сухих костей, дочиста обклеванных воронами.

– Есть другой способ не пустить врага к нашим воротам, – хитро сощурился Сэнсам, откровенно намекая на то, что причиной войны был сам Артур и, если он покинет Думнонию, Горфиддид успокоится.

Артур не рассердился. Он просто улыбнулся:

– Твоя сокровищница нужнее Думнонии, чем тебе, епископ.

– У нас нет сокровищницы, нет! – Сэнсам истово перекрестился. – Бог свидетель, лорд, мы не имеем ничего.

Я направился к терновнику.

– Монахи из Ивиниума, – сказал я, имея в виду монастырь, находящийся в нескольких милях к югу, – лучшие садовники, чем ты, епископ. – Я вытащил Хьюэлбейн и сунул острие клинка в землю с засыхающим деревом. – Может быть, нам вырыть священный терновник и отнести его в Ивиниум, чтобы там позаботились о нем? Уверен, что тамошние монахи хорошо заплатят за такую привилегию.

– И терновник будет укрыт подальше от саксов, – поддержал меня Артур. – Ты наверняка будешь благодарен нам, епископ, за такую заботу.

Сэнсам отчаянно замахал руками:

– Монахи в Ивиниуме – невежественные олухи, лорд, дураки, бессмысленно бормочущие молитвы. Если ваша светлость подождет в церкви, я, может быть, смогу отыскать немного монет.

– Ищи, – спокойно сказал Артур.

Мы втроем вошли в церковь. Это было пустое и мрачное место. Лишь каменный пол, каменные стены и низкие брусья перекрытия. Слабый свет проникал сквозь крошечные окошки, прорезанные под самым потолком. В узких проемах, заросших желтофиолями, ссорились воробьи. У дальней стены церкви мы увидели каменный стол, на котором стояло распятие. Нимуэ, отбросив с головы капюшон, плюнула в сторону распятия. Артур направился к столу.

– Мне все это неприятно, Дерфель, – тихо сказал он.

– А почему тебе должно быть приятно, лорд?

– Нельзя обижать богов, – мрачно проговорил Артур.

– Этот бог, – фыркнула Нимуэ, – по их поверьям, всепрощающий. Лучше уж обижать такого, чем других.

Артур улыбнулся. На нем была простая одежда воина – куртка, брюки, ботинки, плащ – и ни единого золотого украшения, но повелительные жесты и спокойная уверенность в разговоре выдавали в нем человека высокого положения. Но сейчас Артуру было явно не по себе. Он присел на край стола и обеспокоенно молчал. Нимуэ ускользнула в пристройку и с любопытством обшаривала задние комнаты. Мы с Артуром остались наедине.

– Может быть, мне покинуть Британию? – произнес, как бы раздумывая, Артур.

– И уступить Думнонию Горфиддиду?

– Горфиддид со временем возведет на трон Мордреда, – сказал Артур, – а только это и важно.

– Он это говорит? – спросил я.

– Да.

– А что еще он говорит? – Меня испугало даже то, что мой лорд позволяет себе размышлять об изгнании. – Но что бы он ни говорил, Мордред будет зависим от него. Так что же заставит Горфиддида возводить на трон бесправного короля? Почему бы тогда не отдать власть одному из своих родственников? Почему бы не сделать королем своего сына Кунегласа?

– Кунеглас – благородный человек, – возразил Артур.

– Кунеглас будет делать все, что прикажет ему отец, – презрительно сказал я, – а Горфиддид хочет быть верховным королем. Вот почему он не допустит, чтобы подлинный наследник верховного короля стал его соперником. Кроме того, неужели ты думаешь, что друиды Горфиддида оставят жизнь королю-калеке? Если ты уйдешь, лорд, дни Мордреда сочтены.

Артур не ответил. Он сидел, опершись ладонями о край стола и опустив голову, словно изучая каменные плиты пола. Он знал, что я прав, как и знал то, что лишь он из всех военачальников Британии дерется за честь Мордреда. Остальные хотели видеть на троне Думнонии своего человека, а Гвиневера жаждала, чтобы это был сам Артур. Он медленно поднял голову, устремив на меня свой спокойный, проницательный взгляд.

– А Гвиневера… – начал он.

– Да, – перебил я холодно.

Мне-то казалось, что он подхватил мои мысли и говорит о тщеславии Гвиневеры, ее желании возвести его на трон Думнонии, но на самом деле Артур думал совсем о другом.

Он спрыгнул со стола и принялся ходить взад и вперед.

– Я понимаю твои чувства по отношению к Ланселоту, – удивил он меня таким началом, – но подумай хорошенько, Дерфель. Представь, что Беноик был твоим королевством и ты верил, что я спасу его, ведь я и в самом деле давал клятву оберегать трон Бана, но не спас его. И Беноик был разрушен. Ожесточило бы это тебя? Не стал бы ты подозрительным и недоверчивым ко мне? Король Ланселот много претерпел, и его страдания на моей совести. На моей! И я хочу, если сумею, хоть немного возместить его потери. Я не могу отвоевать Беноик, но в моих силах дать ему другое королевство.

– Какое? – опешил я.

Артур хитро улыбнулся. Он наверняка давно уже обдумал свой план, и ему доставляло удовольствие поведать его мне, слушавшему с открытым ртом.

– Силурию! – выпалил он. – Давай предположим, что мы сумеем разбить Горфиддида, а с ним и Гундлеуса. У Гундлеуса нет наследника, Дерфель, и с его гибелью трон становится свободным. У нас есть король без трона, у них будет трон без короля. Более того, у нас есть неженатый король! Предложи мы Ланселота в мужья Кайнвин, и у Горфиддида будет дочь-королева, а у нас – друг и союзник на силурском троне. Мир, Дерфель! – Он говорил с присущим ему подъемом, восторженно рисуя словами выдуманную радужную картину. – Союз! Брачный союз, который разрушил я. Но теперь мы можем его восстановить. Ланселот и Кайнвин! Чтобы достичь этого, нам нужно убить только одного человека. Всего лишь одного.

И многих других, которые должны будут умереть в бою, подумал я, но промолчал. Где-то далеко на севере прогрохотал гром. Бог Таранис слышал нас и, как я надеялся, был на нашей стороне. Небо чернело сквозь крошечные окошечки под потолком.

– Ну? – теребил меня Артур.

Я не мог выдавить из себя ни слова, потому что даже мысль о том, что Ланселот может жениться на Кайнвин, наполняла меня горечью. Усилием воли я заставил себя говорить.

– Сначала нам надо подкупить саксов и разбить Горфиддида, – пробормотал я.

– Но если нам это удастся? – нетерпеливо спросил он, как будто мои возражения были пустяковым и раздражающим препятствием.

Я пожал плечами, показывая, что не мне судить о планах Артура.

– Ланселоту нравится моя идея, – сказал Артур, – и его матери тоже. И Гвиневера одобрила, впрочем, это она и придумала женить Ланселота на Кайнвин. Она умная девочка. Очень умная.

Он улыбнулся, как делал это всегда, вспоминая о своей жене.

– Но даже твоя умная жена, лорд, – осмелился возразить я, – не может диктовать свою волю слугам Митры.

Он дернулся, будто я ударил его.

– Митра! – гневно произнес он. – Почему Ланселот не может войти под своды его святилища?

– Потому что он трус, – прорычал я, не в состоянии больше скрывать свой гнев.

– Борс утверждает, что это не так. И многие другие тоже, – неуверенно проговорил Артур.

– Спроси Галахада, – сказал я, – или своего кузена Кулуха.

Неожиданно по крыше застучал дождь, а еще через мгновение с высоких подоконников стали падать крупные капли, равномерно ударяясь о каменной пол. В невысоком арочном проеме двери показалась Нимуэ. Она уже успела снова натянуть на голову капюшон.

– Если Ланселот покажет себя, ты смягчишься? – спросил, помолчав, Артур.

– Если Ланселот покажет себя как боец, лорд, я смягчусь. Но он, кажется, остался стражем твоего дворца?

– Он пожелал остаться в Думнонии, пока не заживет рана на руке, – объяснил Артур. – Но если он будет драться, Дерфель, ты введешь его в круг Митры?

– Да. Если он будет хорошо сражаться, – неохотно пообещал я, хотя был совершенно уверен, что даю обещание, которое, к счастью, никогда не придется исполнять.

– Хорошо, – сказал Артур, довольный, что сумел достигнуть соглашения.

Дверь церкви неожиданно с грохотом распахнулась, и с порывом ветра внутрь влетел Сэнсам. За ним следовали два монаха с кожаными сумками. Очень маленькими кожаными сумками.

Сэнсам стряхнул со своего плаща капли воды и поспешил к нам.

– Мы искали, лорд, – выговорил он, переводя дыхание, – мы клевали по зернышку, мы срывали по листику, и мы собрали то крохотное достояние, которым владеет наш ничтожный дом, и эти сокровища мы сейчас в смирении выкладываем перед тобой. – Он печально склонил голову. – Из-за своей щедрости мы будем голодать в эту зиму. Но когда властвует меч, нам, простым слугам Господа, остается покориться.

Его монахи высыпали содержимое двух сумок на каменные плиты. Одна монетка покатилась по полу, и я наступил на нее ногой.

– Золото императора Адриана! – ткнул пальцем в придавленную монетку Сэнсам.

Я поднял ее. Это был медный сестерций с выбитой на одной стороне головой императора Адриана, на другой виднелось изображение Британии со щитом и трезубцем. Двумя пальцами, указательным и большим, я легко согнул монетку и швырнул ее Сэнсаму.

– Золото дурака, епископ, – процедил я.

Остальные сокровища были не намного лучше. Истертые монеты, в основном медные с примесью серебра, железные бруски, которые иногда заменяли деньги, брошь из плохого золота и несколько тоненьких золотых колечек от разорванной цепи. Вся эта кучка стоила, наверное, не больше дюжины золотых монет.