Король зимы Корнуэлл Бернард

На следующий день Артур, полный угрызений совести, гулял с Кайнвин и ее братом. На шее Гвиневеры красовался тяжелый золотой торквес, какого еще вчера у нее не было, и некоторые из нас сочувственно поглядывали на Кайнвин, но она была всего лишь ребенком по сравнению с Гвиневерой, зрелой и притягательной женщиной. Артур оказался беспомощным перед ее чарами.

Эта любовь была настоящим сумасшествием. Безумной, как Пеллинор, и потому грозящей увлечь Артура на Остров Смерти. Все для него исчезло: Британия, саксы, новый союз, вся великая, продуманная и аккуратно выстроенная идея мира, ради которой он самозабвенно трудился с того дня, как приплыл из Арморики. Все это закрутилось в разрушительном вихре только во имя обладания этой нищей, безземельной огненноволосой принцессой. Он понимал, что творит, но остановиться не умел, как не мог остановить восходящее солнце. Он был просто одержим, он думал о ней, говорил о ней, мечтал о ней, жить не мог без нее. И, уже не владея собой, продолжал бессмысленно цепляться за помолвку с Кайнвин. Делались приготовления к свадьбе. Как вклад короля Тевдрика в мирный договор, свадьбу решили праздновать в Глевуме, и Артур должен был приехать туда первым и сделать все распоряжения. Луна убывала, а свадьба могла состояться лишь в дни нового рождения луны. Никто не стал бы рисковать, зная, что умирающая луна – плохое предзнаменование для начала любого важного дела. Но через две недели наступит благоприятное время, и тогда прибудет Кайнвин с вплетенными в волосы цветами.

Но Артур носил вокруг шеи прядь волос Гвиневеры. Это была тонкая рыжая косичка, которую он тщательно прятал под воротником, но я успел заметить, когда утром приносил ему воду для умывания. Артур был обнажен по пояс и точил бритвенный нож о камень. Он лишь пожал плечами, когда понял, что я видел косичку.

– Ты полагаешь, Дерфель, что рыжие волосы приносят несчастье? – с усмешкой спросил он.

– Все так говорят, лорд.

– Но разве всегда правы все? – спросил он, обращаясь к бронзовому зеркалу. – Слышал ли ты, Дерфель, что твердость лезвию меча придает закалка его не в воде, а в моче рыжего мальчика? Вот она где, удача. И что из того, что рыжие волосы считаются несчастливыми? – Он помолчал, плюнул на камень и стал быстро водить ножом туда-сюда. – Мы должны изменять вещи, Дерфель, а не ждать, пока они нас изменят. Почему бы не сделать рыжие волосы приносящими удачу?

– Ты можешь делать все, что пожелаешь, лорд, – промолвил я с покорной верностью.

Он вздохнул:

– Надеюсь, так оно и есть, Дерфель. Надеюсь на это. – Он всмотрелся в бронзовую зеркальную поверхность, прикоснулся острым лезвием к щеке. – Мир в стране – больше, чем какая-то свадьба. Он должен быть! Нельзя воевать из-за невесты. Если мир такой желанный, а он желанный, Дерфель, то не стоит его разрушать из-за того, что свадьба не состоится, верно?

– Не знаю, лорд, – сказал я.

Знал я только то, что мой лорд твердит эти слова, повторяет их снова и снова, убеждая самого себя. И кажется, уже поверил в их правдивость. Он обезумел от любви настолько, что север мог ему показаться югом, а жар – холодом. Такого Артура я прежде не видел. Он был поглощен страстью и, смею сказать, обуян эгоизмом. Артур возвысился слишком быстро. В жилах его не текла королевская кровь, ему не досталось наследство, и потому он решил, что все, чего добился, принадлежит только ему. Гордость подсказывала, что и знает он все лучше остальных, кроме, может быть, Мерлина. Нынешние его устремления казались ему даже благородными и вполне дальновидными, но они вдруг натолкнулись на противодействие тех, кто желал совсем обратного.

Я оставил его добриваться и вышел на залитую солнцем улицу, где Агравейн точил наконечник копья перед охотой на кабана.

– Ну? – спросил он.

– Он не собирается жениться на Кайнвин, – выдавил я.

Из дома нас не было слышно, но, даже будь мы у Артура под самым носом, он нас не услышал бы. Он пел.

Агравейн сплюнул:

– Он женится на той, на которой ему велят жениться.

Он воткнул копье тупым концом в торф и зашагал к дому Тевдрика.

Не могу сказать, знали или нет Горфиддид и Кунеглас о том, что происходит, они ведь не были постоянно при Артуре, как мы. Если у Горфиддида и возникали подозрения, то он наверняка считал, что все это не имеет значения. Он не сомневался в разумности Артура, который, конечно же, возьмет Кайнвин в жены, а Гвиневеру – в любовницы. Такой расклад вовсе не смущал Горфиддида Повисского. Он, как и всякий король, считал нормальным, что жена – для создания династии, а любовница – для удовольствия. Целая череда девушек-рабынь прошла через его постель, согревая ее в отсутствие жены. Безземельная Гвиневера была для него не выше рабыни, а потому и не могла угрожать счастью его любимой дочери. Кунеглас казался проницательнее отца, и потому, уверен, он должен был предчувствовать беду. Но он слишком много сил отдал построению мира и, должно быть, убедил себя в том, что безумие Артура, его внезапная бешеная страсть мимолетна, как летняя гроза. А может, ни Горфиддид, ни Кунеглас ничего и не подозревали? Иначе наверняка отослали бы Гвиневеру из Кар-Своса, хотя только боги знают, удалось бы этим развеять грозовые тучи. Агравейн был уверен, что безумие Артура скоро пройдет. Он поведал мне, что уже случалось нечто подобное.

– Это была девушка в Инис-Требсе, – рассказывал Агравейн, – не могу припомнить ее имени. Мелла? Месса? Что-то в этом роде. Хорошенькая штучка. Артур был просто одурманен, мотался за ней, как собака за телегой с коровьей тушей. Но заметь, тогда он был молодым, юнцом, можно сказать. Отец просто-напросто увез его Меллу-Мессу в Броселианд и отдал в жены судье, который был старше ее лет на пятьдесят. Она умерла от родов, но к тому времени Артур и думать о ней забыл. И нынешняя дурь пройдет, Дерфель. Тевдрик вправит Артуру мозги, вот увидишь.

Тевдрик и впрямь заперся с Артуром и все утро, думаю, занимался тем, что вправлял ему мозги и выбивал дурь. Во всяком случае, в тот день Артур ни разу и не взглянул на Гвиневеру, не отходил от Кайнвин и даже в угоду Тевдрику прослушал вместе с ней вечернюю проповедь Сэнсама в маленькой, устроенной наспех церкви. Мне показалось, что Артур остался доволен речами Сэнсама, потому что после пригласил этого Мышиного Короля к себе и, запершись, беседовал с ним ночь напролет.

На следующее утро Артур явился перед нами с каменным, неподвижным лицом и объявил, что мы все уезжаем тотчас же. Мы-то намеревались пробыть здесь еще пару деньков, да и Горфиддид с Кунегласом и Кайнвин были сильно удивлены. Но Артур убедил их, что ему нужно время для приготовления к свадьбе, и Горфиддид принял извинения довольно спокойно. Кунеглас, может, и догадался, что Артур просто-напросто бежит от искушения, но именно поэтому и не возражал и даже приказал собрать нам в дорогу побольше хлеба, сыра и хмельного меда. Кайнвин, хорошенькая Кайнвин пролепетала слова прощания, адресованные и нам, стражникам. Мы все были в нее влюблены и втайне осуждали безумие Артура, хотя ясно, что наше осуждение и негодование никого не трогало. Кайнвин дала каждому небольшую безделушку на память. Мне досталась сплетенная из тонких золотых нитей брошь. Я попытался сунуть ей обратно этот подарок, протянув на ладони брошь, но Кайнвин только улыбнулась и сложила мои пальцы в кулак.

– Будь верен своему лорду, – серьезно сказала она.

– И тебе, леди! – пылко воскликнул я.

Она улыбнулась и шагнула к Артуру, протянув ему цветущую ветку боярышника, которая, считалось, сулит быстрое и безопасное путешествие. Артур прикрепил цветок к поясу у меча, поцеловал руку своей нареченной и легко вскочил на широкую спину Лламрей. Кунеглас хотел дать нам в сопровождение воинов, но Артур решительно отклонил эту честь.

– Позволь нам поскорее отправиться в путь, принц, – сказал он, – я спешу устроить наше счастье.

Кайнвин явно понравились слова Артура, и Кунеглас, добродушно улыбаясь, приказал открыть ворота. Артур, словно вырвавшаяся из клетки птица, гикнул и пустил Лламрей в дикий галоп за стены Кар-Своса, через неглубокий брод реки Северн. Мы, стражники, еле поспевали за ним. На том берегу реки валялась помятая веточка боярышника. Агравейн поднял ветку, чтобы она не попалась на глаза Кайнвин.

Сэнсам ехал с нами. Это было странно, однако Агравейн предположил, что Тевдрик приставил к Артуру священника, чтобы тот увещевал его и остерегал от безумных порывов. Мы все молили богов, чтобы ослепление Артура прошло, но, кажется, все было напрасно. Артур потерял голову и волю в тот самый момент, когда бросил взгляд в дальний угол пиршественного зала Горфиддида и увидел рыжие волосы Гвиневеры. Саграмор как-то поведал нам древнюю историю о долгой битве в огромном городе с башнями, дворцами и храмами. Вся эта печальная история произошла из-за женщины, за обладание которой легли прахом десять тысяч одетых в бронзу воинов.

Но, кажется, сама эта древняя история не стала прахом.

Через два часа бешеной скачки мы въехали в безлюдный лес, где деревья взбирались на холмы, а с крутых склонов сбегали быстрые ручьи. У самой дороги поджидал Леодеган из Хенис-Вирена. Не вымолвив ни слова, он повел нас по тропинке, кружившей между корнями огромных дубов, и вывел на полянку с небольшим прудом, который устроили бобры, перегородив плотиной широкий ручей. Поляна заросла отцветающими ландышами, дикими гиацинтами и еще какими-то дрожащими в тени деревьев цветками. Солнечные лучи попадали в самый центр поляны, где полыхали и буйствовали примулы, горицветы, фиалки и где ярче любого цветка слепила глаза Гвиневера в облегающем кремовом платье и накинутом на плечи шерстяном сиреневом плаще. В ее рыжие волосы были вплетены цветы, на запястьях позванивали серебряные браслеты, а на шее сиял золотой торквес Артура. Одного вида этой женщины было достаточно, чтобы у любого перехватило дыхание. Агравейн тихо выругался.

Артур спрыгнул с лошади и устремился к Гвиневере. Он сжал ее в объятиях и закружил. До нас долетал счастливый гортанный смех женщины.

– Мои цветы! – кричала она, придерживая ладонью развевающиеся волосы.

Артур нежно опустил Гвиневеру на землю и сам опустился рядом, преклонив колено и целуя край ее платья.

Затем он резко поднялся и повернулся к нам.

– Сэнсам!

– Лорд?

– Ты можешь повенчать нас сейчас?

Сэнсам наотрез отказался. Он сложил руки на покрытом черной засаленной рясой животе и вскинул вверх упрямое мышиное личико.

– Ты помолвлен, лорд, – смело возразил он.

Поначалу я даже восхитился благородством Сэнсама, но уже вскоре понял, что он знал заранее обо всем и поехал с нами не по приказу Тевдрика, а по уговору с Артуром, но в последний момент вдруг заупрямился. Артур побагровел от гнева.

– Мы же договорились! – рявкнул Артур, но Сэнсам лишь покачал головой, блеснув тонзурой. Артур угрожающе дотронулся до рукояти Экскалибура. – Я могу снести с плеч твою жалкую черепушку, священник!

– Мучеников создают тираны, лорд, – проговорил Сэнсам, падая коленями в пышную траву. Он покорно склонил голову и обнажил шею. – Я иду к тебе, о Боже, – выкрикивал он в землю. – Твой слуга! Осени меня Своей славой! Я вижу отверстые небесные врата! Я вижу ангелов, ждущих меня! Встречай меня, Господь Иисус! Я отдохну на Твоей благословенной груди! Иду! Иду!

– Успокойся и встань, – устало произнес Артур.

Сэнсам скосил на Артура показавшийся мне лукавым глаз.

– Ты не подаришь мне блаженство небес, лорд?

– Прошлой ночью, – спокойно сказал Артур, – ты согласился поженить нас. Почему сейчас отказываешься?

Сэнсам пожал плечами:

– Я боролся со своей совестью, лорд.

Артур понял и облегченно вздохнул:

– И какова же цена твоей совести, священник?

– Сан епископа, – быстро ответил Сэнсам, с трудом поднимаясь на ноги.

– Я полагал, сан епископа дарует ваш папа, – сказал Артур. – Симплиций? Или как там его?

– Благороднейший и святейший Симплиций! Пусть живет он во здравии, – торжественно произнес Сэнсам и тут же добавил: – Но дай мне церковь, лорд, и трон церкви, и люди станут звать меня епископом.

– Церковь и стул в ней? – спросил Артур. – И ничего больше?

– И назначение священником короля Мордреда. Это необходимо. Согласись, его душе нужен отдельный священник! И еще позволение содержать на средства из сокровищницы управляющего, швейцара, повара и свечника. – Он смахнул мятые травинки с сутаны. – И прачку, – поспешно выпалил лукавец.

– Это все? – нетерпеливо переспросил Артур.

– Место в думнонийском совете, – как бы между прочим заметил Сэнсам. – И все.

– Получишь, – легкомысленно пообещал Артур. – Итак, что нам делать, чтобы стать мужем и женой?

Пока велась эта гнусная торговля, я наблюдал за Гвиневерой. Она откровенно торжествовала. Еще бы! Ей удалось превзойти самые смелые надежды своего бедного отца. А тот, алчно кривя слюнявый рот, со страхом и боязливой надеждой следил за перепалкой между Сэнсамом и Артуром, опасаясь, что священник так и не согласится. За спиной Леодегана стояла малорослая девочка, на которой, кажется, лежала обязанность смотреть за четырьмя шотландскими борзыми Гвиневеры и небольшим багажом, составлявшим все имущество изгнанной королевской семьи. Девочку, как после выяснилось, звали Гвенвивах, это была младшая сестра Гвиневеры. У них был еще и брат, но он давно уже ушел жить в монастырь на диком берегу Страт-Клоты, где христианские отшельники занимались тем, что отращивали волосы, жевали сушеные ягоды и читали проповеди о спасении души бессловесным тюленям.

Церемония венчания оказалась на удивление короткой. Артур стоял рядом с Гвиневерой под своим боевым знаменем, а Сэнсам, воздев к небу руки, произнес несколько молитв по-гречески. Затем Леодеган вытащил меч, дотронулся до спины своей дочери кончиком клинка и передал оружие Артуру в знак того, что Гвиневера переходит из-под власти отца под покровительство мужа. После всего этого Сэнсам зачерпнул немного воды из ручья и окропил ею Артура и Гвиневеру, вещая, что очищает их от греха и принимает в лоно Святой Церкви, которая, в свою очередь, признает их союз как единое и неразделимое целое, священное перед Богом, и благословляет рождение их детей. Затем он поочередно оглядел нас, стражников, и потребовал, чтобы мы признали себя свидетелями сотворенной по всем правилам церемонии. Мы подтвердили, и Артур был так счастлив, что даже не уловил угрюмых нот в наших голосах. Но Гвиневера, от которой, казалось, ничего не ускользало, явно приметила наше неодобрение.

– Вот, – сказал Сэнсам, когда весь ничтожный ритуал завершился, – теперь ты женат, лорд.

Гвиневера рассмеялась. Артур поцеловал ее. Она была под стать ему, такая же высокая, и даже, может быть, на толщину пальца повыше. Должен признать, что они были великолепной парой. Даже более того, потому что Гвиневера оказалась поистине поразительной женщиной. Кайнвин была, конечно, красива, но Гвиневера своим присутствием затмевала солнце. Мы, простые солдаты, были обескуражены поспешностью всего свершившегося и тем, что не могли, не имели права остановить это безумие. Наш лорд был человеком действия, и быстрого действия, но скорость принятия такого решения казалась нам почти непристойной. А Леодеган ликовал. Он восторженно втолковывал своей младшей дочери, как здорово улучшатся их семейные дела и как чуть ли не завтра воины Артура выметут ирландского узурпатора Диурнаха из Хенис-Вирена. Артур, заслышав эти хвастливые речи, резко обернулся.

– Сомневаюсь, что это возможно, отец, – осторожно заметил он.

– Возможно! Ты все можешь! – вмешалась Гвиневера. – Возвращение королевства моего дорогого родителя будет твоим свадебным подарком.

Агравейн зло плюнул. Гвиневера сделала вид, что ничего не заметила, и пошла вдоль строя стражников, каждого одаряя первоцветом из диадемы, украшавшей ее волосы. А затем, как воры, убегающие с места преступления, мы поспешили на юг из пределов королевства Повис, прежде чем последует возмездие разъяренного Горфиддида.

Судьба, как любил повторять Мерлин, неумолима. Многое изменила эта тайная и краткая церемония, что свершилась на цветущей поляне у ручья. Многое умерло. И было так много крови и слез, что они могли бы наполнить большую реку. Но со временем эта боль смешалась с новой болью, слились потоки слез нынешних и грядущих, люди забыли, с чего все началось. Всходило солнце славы, и набегали тучи черного горя. Но Артур поплатился и пострадал больше всех.

А в тот день он был счастлив. Мы спешили домой.

* * *

Известие о свадьбе прозвенело по всей Британии, как Божье копье, ударившее в щит. Звук этот оглушил всех, и пока притихшие люди пытались понять, что произошло и чем это кончится, прибыло посольство из Повиса. Среди прибывших был и Валерин, вождь, помолвленный с Гвиневерой. Он вызвал Артура на поединок, но тот отказался, а когда раздосадованный Валерин все же выхватил меч, мы, стражники, попросту вышвырнули его из города. Валерин был горячим малым. Высокий, черноволосый, с густой бородой, глубоко посаженными глазами и перебитым носом, он буйствовал, ярился, боль его действительно была ужасна, а неотмщенная обида жгла.

Главой повисского посольства, отправленного к нам Кунегласом, был назначен друид Иорвет. Горфиддид даже слышать не хотел о каких-то переговорах с Артуром. Властитель Повиса был вне себя от ярости и не в себе от беспробудного пьянства. А сын его все же надеялся спасти хрупкий мир. Друид Иорвет производил впечатление мрачного, но разумного человека. Они с Артуром вели долгий и тяжкий разговор. Свадьба, совершенная христианским священником, твердил друид, недействительна, потому что боги Британии отвергают новую религию.

– Возьми Гвиневеру в любовницы, – убеждал Иорвет Артура, – а Кайнвин – в жены.

– Моя жена – Гвиневера! – так громко прокричал Артур, что мы, находившиеся снаружи, вздрогнули.

Епископ Бедвин взял сторону Иорвета, но переломить Артура им не удалось. Даже угроза войны не могла поколебать его. Иорвет пытался сгустить тучи, говоря, что Думнония оскорбила Повис и это оскорбление можно смыть только кровью. Тевдрик Гвентский послал к Артуру епископа Конрада с мольбой ради мира и спокойствия отказаться от Гвиневеры и жениться на Кайнвин. Конрад угрожал, что в противном случае Тевдрик пойдет на сговор с Повисом.

– Мой лорд, конечно, не станет воевать с Думнонией. – Эти слова донеслись до меня, когда посланец Тевдрика толковал с епископом Бедвином, прохаживаясь туда и обратно по террасе перед виллой в Лидинисе. – Но, – добавил Конрад, – он не станет и воевать за эту шлюху из Хенис-Вирена.

– Шлюху? – переспросил Бедвин, недовольно поморщившись.

– Ну, может, и нет, – смягчился Конрад. – Но поверь, брат мой, Гвиневеру и кнутом не согнешь.

Бедвин покачал головой. Оба они куда-то удалились, ответа я не слышал. На следующий день и епископ Конрад, и повисское посольство отправились по домам с неутешительными вестями.

Но Артур был убежден, что удача не покинет его. Войны не будет, настаивал он, Горфиддид, потеряв одну руку, не станет рисковать другой. У Кунегласа, рассуждал Артур дальше, хватит ума не нарушать мир. Да, конечно, продолжал он, на некоторое время воцарится недоверие и недовольство, но все это пройдет. Артуру все еще казалось, что свет его счастья прольется на весь мир.

Наняли рабочих, чтобы расширить и отремонтировать виллу в Линдинисе и превратить ее во дворец, достойный принцессы. Артур отправил посланца к Бану в Беноик с просьбой прислать каменщиков и штукатуров, которые знают, как восстанавливать разрушенные римские постройки. Он хотел иметь просторный сад, хотел пруд с рыбами, хотел чаны с подогреваемой водой, он хотел внутренний дворик, где играли бы арфисты. Артур хотел рая на земле для своей молодой жены. Но другие-то жаждали мести! Тевдрик Гвентский, не теряя времени, встретился с Кунегласом и подписал с ним мирный договор, по которому армии Повиса могли свободно продвигаться по римским дорогам, пересекающим Гвент. А дороги эти вели как раз в Думнонию.

Но лето минуло, и все было тихо, ни одной серьезной стычки. Саграмор сдерживал саксов Эллы у бухты, в то время как Артур купался в любви. Я состоял в его страже и не отлучался ни на день. Моей обязанностью было носить за ним меч, щит и копье, а иногда вдобавок и фляги с вином, и большие корзины с едой. Гвиневера обожала устраивать маленькие пирушки на скрытых полянках и у незаметных ручейков, и нас, копьеносцев, заставляли таскать серебряные тарелки, винные роги, пищу и питье. Она собрала вокруг себя тесный кружок дам и сделала их своими придворными. С моей помощью и Линет попала в их компанию. Поначалу Линет недовольно ворчала, что покинула свой чудесный кирпичный дом в Кориниуме, но очень быстро поняла, что при Гвиневере ее ожидает неплохое будущее. Линет все же была красивой женщиной, а Гвиневера заявила, что впредь станет окружать себя только красивыми людьми и вещами. Как бы в подтверждение этого она и ее придворные дамы наряжались в платья из тончайшего льна, украшали себя серебром и золотом, черным янтарем и агатом. Она наняла арфистов, певцов, танцоров, развлекавших всю компанию с утра до вечера. Гвиневера и ее придворные дамы порхали в лесу, играли, веселились, прятались и охотились друг за другом, а если нарушали шуточные правила, придуманные Гвиневерой, то платили нешуточный штраф. Деньги для этих игр, как и плата за ремонт римских вилл, шли через Леодегана, который был назначен казначеем дома Артура. Леодеган клялся, что все расходы восполняются притоком налогов и дани за аренду, чему Артур, может, и верил, но мы-то все видели, как опустошается сокровищница Мордреда, а пустоты заполняются никчемными обещаниями Леодегана. Артур, казалось, ослеп и ничего не замечал. Это лето ему виделось началом прочного мира, пришедшего в Британию, но многие, очень многие понимали, что мы живем как бы в несуществующем раю для дураков.

В Линдинис привезли Амхара и Лохольта, однако мать их Эйллеанн даже не позвали. Близнецов представили Гвиневере, и Артур, я думаю, надеялся, что они будут жить во дворце с колоннами, который вырастал рядом со старой виллой. Гвиневера терпела мальчиков лишь один день, а потом сказала, что их присутствие утомляет ее. Они не забавны, они не красивы, заявила Гвиневера, и уж если ее некрасивая сестра Гвенвивах удалена от двора, то уж тем более не место при ней этим чужим детям. Они из той, прежней жизни Артура, которая закончилась. Гвиневера не просто отвергла близнецов, но сделала это прилюдно, никого не стесняясь. Она погладила Артура по щеке и пропела:

– Если мы хотим детей, мой принц, то сделаем своих собственных.

Гвиневера упорно называла Артура принцем, хотя он поначалу противился. Однако Гвиневера напомнила, что Артур все же сын Утера и потому в нем течет королевская кровь. Вскоре Артур так привык к этому лестному титулу, что и всем остальным было приказано называть его не иначе как принцем. Приказ этот, конечно, исходил от Гвиневеры.

Гвиневера в конце концов настояла и на том, чтобы Амхар и Лохольт были отосланы назад в Кориниум к матери. Будто в наказание за все эти прегрешения урожай в том году оказался скудным. Из-за поздних дождей колосья пожухли, а зерно почернело. До нас доходили слухи, что у саксов урожай был намного лучше, потому что в их землях выпало намного меньше дождей. Артур, намереваясь захватить зерновые амбары саксов, повел на восток за Дурокобривис военный отряд. Мне кажется, сделал он это и потому, что мечтал сбежать от ежедневных празднеств, танцев, песен, устраиваемых Гвиневерой. А мы радовались, что вновь держим в руках копья, а над головой развевается знамя Артура, а не пиршественная скатерть. Набег оказался успешным. Мы наполнили закрома Думнонии захваченным зерном, казну – награбленным золотом и вдобавок пригнали толпу рабов-саксов. Леодегану, который теперь был членом совета Думнонии, была доверена бесплатная раздача зерна самым бедным частям королевства. Но, по слухам, он большую часть этого зерна продал, а полученное золото утекло в его собственный дом, который Леодеган возвел напротив побеленного известкой дворца Гвиневеры.

И все же безумие иногда отпускает страдальца. Так говорят боги. Впрочем, все лето безумной любви счастлив был не только Артур, но и мы, потому что он превратился в особенно внимательного, щедрого и снисходительного лорда по отношению к своим слугам. Но с наступлением осени, метущей землю колючим ветром, побивающей жухлую траву бесконечными ливнями и срывающей с деревьев золотую листву, Артур словно бы пробудился ото сна. Нет, он не перестал любить Гвиневеру, но вдруг увидел развал и разруху, которые обрушились на Британию. Вместо мира было лишь угрюмое зыбкое примирение, и Артур понял, что долго так продолжаться не может.

Мы срубали молодые ясеневые деревца на древки для копий, хижины кузнецов сотрясались от ударов молотов по наковальням. От границы с саксами был отозван Саграмор, который теперь нужен был здесь, в самом сердце королевства. Артур отправил посланца к Горфиддиду с просьбой о прощении за все то горе, которое он причинил королю и его дочери, и мольбой сохранить мир в Британии. Он послал в дар Кайнвин жемчужное ожерелье, но Горфиддид вернул его, обернув вокруг отрубленной головы посланца. Мы слыхали, что Горфиддид перестал пить и снова перенял из рук своего сына Кунегласа бразды правления королевством. Все это убеждало, что мира не будет, пока за оскорбление, нанесенное Кайнвин, не отомстят с помощью длинных копий Повиса.

Путники отовсюду приносили вести о волнениях. Заморские лорды наполняли свои прибрежные королевства ирландскими воинами. На границах Британии скапливались военные отряды франков. Как только урожай Повиса был заложен в склады и амбары, крестьяне сменили серпы на копья. Кунеглас женился на Хеллед Элметской, и люди этой северной страны влились в армию Повиса. Гундлеус, восстановленный на троне Силурии, приказал тайно ковать мечи и копья на укрытых горами равнинах. На востоке все чаще стали появляться лодки саксов.

Артур облачился в свои чешуйчатые доспехи. Это произошло в третий раз с тех пор, как он прибыл в Британию. В сопровождении четырех десятков вооруженных всадников он проехал по всей Думнонии, надеясь, что торговцы, разъезжавшие от границы к границе со своими товарами, разнесут весть о его силе, власти и готовности отразить любое нападение.

Первая беда грянула осенью в Венте, где разразилась чума, косившая людей короля Мелваса, а Кердик, новый предводитель саксов, разбил военный отряд Белги и захватил земли у реки. Король Мелвас молил о подкреплении, но Артура меньше всего беспокоил Кердик. Военные барабаны саксов уже гремели по всем управляемым ими землям, во всех северных королевствах бриттов, и ни одного копья в помощь Мелвасу Артур выделить не мог. Кроме того, Кердик был по уши занят обустройством на вновь захваченных землях и больше не угрожал Думнонии. Артур решил до поры до времени не тревожить саксов.

– Мы еще сможем удержать мир, – сказал Артур на Совете.

Но мира уже не было.

Поздней осенью, когда воины обычно заняты смазкой оружия и убирают его на зимние месяцы, армия Повиса выступила в поход.

Британия окунулась в войну.

Часть третья

Возвращение Мерлина

Глава 1

Игрейна говорит со мной о любви. Здесь, в Динневраке, весна, и солнце заливает монастырь золотистым светом, ласкает своим еще слабым теплом. На южных склонах беспечно пасутся ягнята, хотя еще вчера волк загрыз троих и оставил на траве длинный кровавый след. У ворот в ожидании подачки собираются попрошайки, и, когда Игрейна идет ко мне в гости, они тянут к ней покрытые язвами руки. Один из нищих украл у налетевших на падаль воронов остатки кишащего червями скелета ягненка и с жадностью обгладывал обрывки шкуры, не обращая внимания на проходившую мимо Игрейну.

Была ли Гвиневера по-настоящему красивой, спрашивает она меня. Нет, говорю я, но многие женщины променяли бы свою красоту на один пламенный взгляд Гвиневеры. Игрейна, конечно, тут же пожелала знать, красива ли она сама, и я горячо уверил ее в этом, но она посетовала, что зеркала у них дома старые, потертые и как следует разглядеть себя в них трудно.

– Как было бы чудесно видеть себя такой, какая ты есть на самом деле, – сказала она.

– Бог видит нас такими, – ответил я, – и только Он.

Она, наморщив лоб, внимательно посмотрела на меня:

– Ненавижу, когда ты говоришь со мной таким проповедническим тоном, Дерфель. Тебе это не подходит. Но если Гвиневера не была красавицей, почему же Артур так в нее влюбился?

– Любят не только красивых, – наставительно произнес я.

– Разве я это говорила? – раздраженно перебила Игрейна. – Но ты сказал, что Гвиневера околдовала Артура в первое же мгновение, и если не красотой, то чем же?

– Всем своим существом, – туманно ответил я. – Его кровь вскипела и задымилась.

Игрейне это понравилось. Она улыбнулась:

– Значит, она все же была красивой?

– Гвиневера бросила ему вызов, – объяснил я, – и он решил, что не будет мужчиной, если не сумеет пленить ее. А может, боги просто морочили нас? – Я пожал плечами, не в состоянии найти причину. – Но дело не в красоте, – добавил я, – Гвиневера была больше чем просто красавица. Женщин, подобных ей, я никогда не видел.

– Включая и меня? – ревниво воскликнула моя королева.

– Увы, – тихо сказал я, – мои глаза с годами стали плохо видеть.

Она засмеялась моей ловкой увертке.

– А Гвиневера любила Артура? – допытывалась Игрейна.

– Она любила его устремленность, – сказал я. – Она любила его власть над Думнонией. Но она любила его и таким, каким он впервые явился перед ней. Он был в своих сверкающих доспехах, великий Артур, блестящий, неподражаемый военачальник, пред кем трепетали и меча которого боялись во всей Британии и Арморике.

Королева играла кистями пояса своего белого платья. Некоторое время она молчала.

– Как ты думаешь, я превратила кровь Брохваэля в дым? – вдруг спросила она.

– Превращаешь еженощно, – сказал я.

– О Дерфель, – вздохнула она, соскользнула с подоконника и подошла к двери, откуда можно было обозреть весь наш короткий коридор. – А ты когда-нибудь любил так? – неожиданно спросила она.

– Да, – признался я.

– Кто она? – мгновенно обернулась Игрейна.

– Не важно, – уклончиво ответил я.

– Нет, важно! Я требую! Это была Нимуэ?

– Нет, это не была Нимуэ, – твердо сказал я. – С Нимуэ было по-другому. Я любил ее, но не сходил с ума от желания. Я просто считал ее… – Я умолк, подыскивая подходящее слово. – Восхитительной, – смущенно проговорил я, пряча глаза, чтобы Игрейна не увидела моих слез.

Она немного подождала.

– И кого же ты любил? Линет?

– Нет! Нет!

– Тогда кого? – упорствовала она.

– Со временем появится и эта история, – сказал я. – Если доживу.

– Конечно доживешь! Мы пришлем тебе хорошей еды из Кара.

– Еды, которую мой лорд Сэнсам отберет. – Я не желал, чтобы ее добрые усилия пропадали даром. – Отберет как пищу, не подобающую простому брату.

– Тогда поехали жить в Кар! – пылко воскликнула она. – Пожалуйста!

Я улыбнулся:

– С радостью бы, леди, но, увы, я поклялся остаться тут.

– Бедный Дерфель.

Она вернулась к окну и принялась наблюдать, как копает в саду брат Маэльгвин. Вместе с ним был оставшийся в живых послушник, брат Тудвал. Второй послушник умер от лихорадки в конце зимы. Тудвал пока еще здравствовал и делил келью со святым. Святой хотел, чтобы мальчик научил его буквам, желая, вероятно, выяснить, на самом ли деле я перевожу Евангелие на язык саксов. Но парнишка, по-моему, был не очень смышлен и годился скорее для копания земли, чем для чтения. Пришло, кажется, время заиметь в Динневраке несколько настоящих ученых. Эта хилая весна снова оживила наши обычные споры о дне Пасхи, и мира у нас не будет, пока эти споры не разрешатся.

– Сэнсам на самом деле поженил Артура и Гвиневеру? – перебила мои мрачные мысли Игрейна.

– Да, – сказал я.

– И произошло это не в настоящей большой церкви, с песнопениями, трубными звуками и дождем золотых украшений?

– Это случилось на поляне у ручья, – сказал я, – при лягушачьем кваканье и под сыплющимися за бобровой плотиной золотыми ивовыми сережками.

– А нас поженили в пиршественном зале, – усмехнулась Игрейна, – и дым до слез разъедал мне глаза. – Она пожала плечами. – И какую же историю ты придумал в оправдание?

Я покачал головой:

– Никакой.

– А на провозглашении Мордреда королем, – она пристально посмотрела на меня, – меч не воткнули, а всего лишь положили на камень? Ты уверен?

– Он просто лежал на нем. Клянусь. – Я перекрестился. – Клянусь кровью Христа, моя леди.

Она пожала плечами:

– Дафидд ап Груффуд переведет твою историю так, как я пожелаю, а мне хочется, чтобы меч был воткнут в камень. Мне нравится, что ты по-доброму описываешь Кунегласа.

– Он и вправду был хорошим человеком, – сказал я, помня, что Кунеглас – дед мужа Игрейны.

– А Кайнвин и на самом деле была красивой? – продолжала выспрашивать Игрейна.

Я кивнул:

– На самом деле. У нее были голубые глаза.

– Голубые глаза! – Игрейна поморщилась. Она наверняка подумала о том, что голубоглазыми чаще всего бывают саксы. – А что сталось с брошью, которую она дала тебе?

– Не помню, – соврал я.

Брошь преспокойно лежала в моей келье, надежно спрятанная от соглядатаев Сэнсама. Святой, кого Господь безусловно превознес над всеми людьми, живущими и умершими, не позволяет нам владеть даже малыми сокровищами. Все наши вещи должны быть сданы ему на хранение. Это правило незыблемо, и я сдал Сэнсаму все, включая и Хьюэлбейн. Но, да простит меня Бог, брошь Кайнвин я оставил у себя. С годами золото стерлось до гладкости, и все же, когда я по ночам вытаскиваю брошь из тайника и разглядываю ее при лунном свете, в еле заметных линиях узора мне видится лицо Кайнвин. Иногда я дерзаю дотронуться до нее губами. Каким же стал я глупым стариком! Возможно, я позже отдам брошь Игрейне, потому что, знаю, она это оценит, но пока эта капля золота для меня как царапинка солнечного света в холодном сером сумраке. Конечно, когда Игрейна прочтет эти мои слова, она узнает, что брошь не пропала, но, коли моя королева так же добра, как я думаю о ней, она позволит мне сохранить это невинное напоминание о давней греховной жизни.

– Мне не нравится Гвиневера, – сказала Игрейна.

– Значит, мне не удалось убедить тебя, – вздохнул я.

– По твоим словам, она рисуется жесткой и злобной женщиной, – сказала Игрейна.

Некоторое время я молчал, прислушиваясь к блеянию овец за окном.

– Она могла быть по-настоящему доброй, – медленно проговорил я. – Умела печального развеселить, несчастного сделать счастливым. Но у нее было отвращение ко всему привычному, обычному. В ее мире как бы не существовало калек, некрасивых или скучных вещей. Она страстно желала исключить из своей жизни все, что причиняло ей неудобства. В мире Артура, наоборот, находилось место и для уродливых, и для бедных. Он всем хотел помочь.

– И мечтал весь мир превратить в Камелот, – мягко улыбнулась Игрейна.

– Мы называли этот мир просто Думнонией, – жестко произнес я.

– Ты пытаешься все лишить красок, принизить, Дерфель! – резко сказала Игрейна, хотя по-настоящему она никогда на меня не сердилась. – Я представляю Камелот сказочной страной, воспетой поэтами: изумрудная трава, высокие башни, нарядные дамы и благородные воины, усыпающие их следы цветами. Я хочу менестрелей и смеха! Разве не могло быть такого?

– Что-то я не припомню усыпанных цветами тропинок, – усмехнулся я. – Твердо помню окровавленных воинов, выживших в смертельных схватках. Одни хромали, другие ползли, вопя от боли, третьи валялись в пыли с распоротыми животами.

– Прекрати! – вскричала Игрейна. – Почему же тогда барды называют это место легендарным Камелотом?

– Потому что поэты всегда были глупцами, – сказал я, – иначе разве стали бы они поэтами?

– Нет, Дерфель! Все же было в Камелоте что-то необычное. Расскажи мне об этом, – потребовала Игрейна.

– Необычным это место было потому, – ответил я, – что Артур дал той земле справедливость.

Игрейна нахмурилась:

– И это все?

– Это, дитя мое, – сказал я, – намного больше того, о чем мечтали многие правители, не говоря уж о том, что они сумели сделать.

Она передернула плечами, отбрасывая эту неприятную ей тему, словно плащ.

– А Гвиневера была умной? – спросила она.

– Очень, – сказал я.

Она поигрывала крестом, который носила на шее.

– Расскажи мне о Ланселоте.

– Погоди.

– Когда прибыл Мерлин? – забрасывала меня вопросами Игрейна.

– Вскоре.

– Ты боишься святого Сэнсама?

– На попечении святого наши бессмертные души. Он делает то, что должен делать.

– Но он и вправду упал на колени и молил о мученической смерти, перед тем как согласился обвенчать Артура с Гвиневерой?

– Да.

Я не смог сдержать улыбки при этом воспоминании.

Игрейна засмеялась.

– Я попрошу Брохваэля сделать Мышиного Короля настоящим мучеником, – вдруг сказала она. – Тогда ты, Дерфель, станешь настоятелем Динневрака. Тебе хочется этого, брат Дерфель?

– Я бы не хотел, чтобы мое повествование привело к раздорам. Мир и понимание, вот к чему я стремлюсь, – насупился я.

– А дальше, что же было дальше? – теребила меня Игрейна.

Потом была Арморика. Заморская страна. Красивый Инис-Требс, король Бан, Ланселот, Галахад и Мерлин. Бог мой, что это были за люди, какие времена, какие битвы и какое разочарование! И все это случилось в Арморике.

* * *

Позже, гораздо позже, оглядываясь назад, мы называли те времена дурными, но редко возвращались в разговорах к тем давним дням. Артур терпеть не мог, чтобы ему напоминали о том отрезке его жизни, когда бешеная страсть к Гвиневере повергла Думнонию в хаос. Его помолвка с Кайнвин была похожа на брошь, скрепляющую сплетенное из паутины платье. Стоило убрать брошь, как все это хрупкое одеяние расползалось. Артур обвинял во всем себя и не любил говорить о тех ужасных годах.

Тевдрик поначалу отказывался воевать на той или другой стороне. Он обвинял Артура в нарушении мира и потому позволил Горфиддиду и Гундлеусу провести свои военные отряды в Думнонию через Гвент. Саксы напирали с востока, ирландцы совершали набеги от берегов Западного моря, и, будто мало нам было этих врагов, восстал принц Кадви из Иски. Тевдрик пытался не вмешиваться, но, когда саксы Эллы подступили к его границам, думнонийцы оказались единственными друзьями, которых он мог призвать на помощь. И в конце концов он тоже был втянут в войну на стороне Артура, но к тому времени копьеносцы Повиса и Силурии уже успели воспользоваться дорогами его страны и заняли высокие холмы к северу от Инис-Видрина, а когда Тевдрик стал союзником Думнонии, они захватили и Глевум.

За эти годы я возмужал и уже потерял счет убитым мною и воинским кольцам, которые я выковал из их мечей. Я получил прозвище Кадарн, что означает «крепкий». Дерфель Кадарн, неудержимый в битве с разящим, как молния, мечом. Артур предлагал мне даже стать одним из его всадников, но я предпочитал твердо стоять на земле и оставался копьеносцем. Я внимательно наблюдал за Артуром и начал понимать, почему он слыл таким великим воином. Главным в нем была вовсе не храбрость, хотя в смелости ему не откажешь, но непревзойденное умение перехитрить врага. Наши армии были ужасно неуклюжими, медленными на марше и неповоротливыми при всяком изменении маршрута. Но Артур сбил небольшой отряд настоящих мужчин, которые научились быстро двигаться и легко перестраиваться. Эти воины, одни пешие, другие конные, вдруг возникали в тылу вражеских армий и нападали, когда их ждали меньше всего. Мы любили атаковать на рассвете, когда противник еще не успевал опомниться после сна или ночной попойки. Особенно нам нравилось одурачивать врага, делая вид, что отступаем, а потом ударить по незащищенному флангу. Спустя год, когда нам удалось в конце концов вытеснить армии Горфиддида и Гундлеуса из Глевума и северной части Думнонии, Артур сделал меня капитаном, и теперь уже я сам раздавал захваченное золото своим сподвижникам. А через два года мне предложили совершить обряд посвящения в воинское братство. Но пришло это предложение от Лигессака, командира охраны Норвенны, того самого предателя. Он заговорил со мной о братстве в храме Митры, где жизнь его была под защитой алтаря, и посулил мне богатство, если я, как и он, стану служить Гундлеусу. Я отказался. Благодарение Господу, я всегда оставался верен Артуру.

Верным был и Саграмор. И его предложение начать служение Митре я принял. Митра – бог, которого римляне принесли на своих знаменах в Британию, и он прижился в наших краях. Митра был богом – покровителем воинов, и потому на мистерии, празднества в его честь, женщин не пускали. Мое посвящение происходило поздней зимой, когда у солдат наступает свободная пора. Все должно было свершиться среди холмов. А до этого Саграмор повел меня в ущелье, такое глубокое, что даже в разгар дня лучи солнца сюда не проникали, а под ногами хрустела схваченная утренним инеем трава. Мы остановились у входа в пещеру, где Саграмор велел мне оставить оружие и раздеться донага. Я стоял, дрожа, пока нумидиец завязывал мне глаза плотным лоскутом и наставлял беспрекословно подчиняться каждому приказу, ибо, стоит хоть раз ослушаться или заговорить, меня тут же отправят назад, к выходу из пещеры, и отошлют отсюда.

Посвящение – это испытание выдержки. Чтобы выжить в любой переделке, воин должен помнить только одно – подчинение приказу. Сражение – это тоже испытание выдержки. Страх, словно туман, застит твой разум, но выдержка, как прочная нить, выводит из этого хаоса смерти. Впоследствии я и сам посвящал многих мужчин служению Митре и хорошо узнал и усвоил все тонкости, но тогда, столкнувшись с этим впервые, понятия не имел, что меня ожидает. Как только я вошел в пещеру, Саграмор, а может, и кто-то другой принялся вертеть меня на месте, да с такой силой и так быстро, что голова у меня пошла кругом. Не дав опомниться, мне приказали идти вперед. Я задыхался от дыма, но продолжал вслепую спускаться по наклонному каменному полу пещеры. Чей-то голос приказал мне остановиться, и тут же другой рявкнул в ухо, велев повернуться, третий потребовал опуститься на колени. Мне сунули в рот что-то отвратительное, в нос ударил гадкий гнилостный запах, вызвавший позыв тошноты. «Ешь!» – резко произнес первый голос. Я готов был уже выплюнуть отвратную жвачку, когда понял, что это сушеная рыба. Мне дали выпить какую-то вонючую жидкость, от которой голова вдруг стала легкой, будто опустела. Вероятно, это был сок дурмана, смешанный с мандрагорой или порошком мухомора, потому что, хоть глаза мои и были завязаны, перед взором поплыли яркие видения чудовищ с узкими крыльями, терзавших мое тело острыми клювами. Языки пламени лизали мою воспаленную кожу, сжигая волосы на ногах и груди. Мне снова было приказано двигаться вперед, потом остановиться, я услышал, как швыряют в костер поленья, и почувствовал хлынувшую в лицо волну невыносимого жара. Огонь ревел, языки пламени, казалось, обдирали пузырящуюся кожу, а голос приказывал идти вперед, в огонь, и я подчинился. Мои ноги погрузились в ледяную воду, а мне почудилось, что я окунулся в чан с расплавленным металлом. Я вскрикнул.

Острие меча коснулось моей мужской плоти, а мне было вновь приказано двигаться вперед. Только я сделал первый шаг, как холодящий душу клинок пропал. Все это, конечно, было бы не так страшно, если бы не питье из одурманивающих трав и грибов, отравившее разум. Продолжая идти по не видимому мною извилистому и чреватому неожиданными опасностями пути, я попал в наполненную дымом и гулким эхом комнату. Меня подвели к камню высотой со стол и вложили в правую руку нож, а левую прижали к чьему-то обнаженному животу.

– Под рукой у тебя ребенок, жалкая жаба, – зловеще произнес голос, а чужая рука двигала мою с зажатым в ней ножом выше и выше, пока лезвие не уткнулось в нежное, пульсирующее горло. – Невинный ребенок, который никому не причинил вреда, – продолжал голос, – ребенок, не имеющий ничего, кроме жизни. И ты убьешь его! Бей!

Ребенок громко закричал, когда я погрузил в его тельце нож. Теплая кровь густой струей полилась по моему запястью. Живот под моей левой рукой сжался в беззвучном спазме и опал. Огонь ревел в моих ушах, дым забивал ноздри.

Меня заставили встать на колени и выпить теплую тошнотворную жидкость, которая била струей в горло, горячей болью наполняла желудок. Только после того, как был опустошен рог со свежей кровью, сняли с моих глаз повязку, и я увидел, что убил новорожденного ягненка с гладко выбритым брюхом. Меня окружали и друзья и враги, отовсюду сыпались поздравления с тем, что я вступил во служение воинскому богу, стал членом тайного общества, распространившегося не только по римскому миру, но и за его пределами, общества мужчин, которые в сражениях выказали себя не просто солдатами, но настоящими воинами. Принять посвящение богу Митре считалось великой честью. Теперь я, как и любой служитель тайного культа, мог воспрепятствовать своим словом принятию в общество нового человека. Некоторые высокие военачальники, командовавшие армиями, так никогда и не были избраны, а другие никогда не поднимались выше простой солдатской шеренги, но были почитаемыми членами общества.

Теперь, когда испытание закончилось и я стал одним из избранных, мне принесли мою одежду и оружие и поведали тайный пароль, по которому можно было узнать своих сотоварищей даже в суматохе битвы. Если я обнаруживал, что столкнулся в бою с таким же посвященным богу Митре, то должен был убить его быстро, не причиняя долгих страданий, а если такой человек становился моим пленником, я обязан был относиться к нему с должным почтением. Наконец ритуал был окончен, и мы перешли во вторую пещеру, освещенную дымными факелами и пламенем большого костра, на котором жарилась туша быка. Встретила меня шеренга воинов, воздавших высокие почести вновь принятому брату. Ради Дерфеля Кадарна в эту остуженную зимним холодом пещеру явились самые могущественные особы. Рядом стояли Агрикола Гвентский и оба его врага из Силурии – Лигессак и копьеносец по имени Насиенс, бывший в то время высоким защитником Гундлеуса. Здесь присутствовали дюжина воинов Артура, несколько моих людей и даже епископ Бедвин, советник Артура, странно выглядевший в покрытых ржавыми пятнами нагрудных латах, с мечом на поясе и в воинском плаще.

– Когда-то и я был воином, – объяснил он, – и тоже посвящен, но когда? О, лет тридцать назад! Конечно, задолго до того, как я стал христианином.

– А это. – Я кивнул в ту сторону пещеры, где уже была поднята на трех копьях отрубленная бычья голова, с которой капала на пол кровь. – Это не запрещено твоей религией?

Бедвин пожал плечами.

– Конечно запрещено, – спокойно сказал он, – но иначе я лишусь многих друзей. – Он склонился ко мне и понизил голос до шепота: – Я верю, что ты не расскажешь епископу Сэнсаму, что видел меня здесь.

Меня рассмешила сама мысль о том, что я когда-нибудь стану поверять секреты несносному Сэнсаму, который, словно голодная пчела, только и зудел о гибнущей, разоренной войной Думнонии. Он презирал врагов и отталкивал от себя друзей.

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»