Огненный волк Дворецкая Елизавета
Он изогнулся и звериным движением почесал спину о ствол дерева.
— Помоги мне, — просто сказала Малинка. — Ты ведь можешь.
— Помоги! — повторил Огнеяр. — А с чего это я должен вам помогать? Я и так со старым на зубах — он меня-то еле-еле терпит.
Малинка молчала. И Огнеяр чувствовал, что против воли помогать придется. Слишком ясно ему вспомнилась Милава, человеческий голос в его душе, истосковавшийся в одиночестве за эти месяцы, окреп и повелительно твердил: «Помоги. Докажи, что в тебе тоже есть человеческое. Хотя бы половина». А сейчас ему казалось, что человеческая половина в нем возросла и одолевает звериную — словно эти месяцы она спала и набиралась сил. И вот теперь близка была к победе.
— Слушай, — медленно заговорил Огнеяр, глядя мимо Малинки в болото и прислушиваясь, как внутри него глухо ворчит побежденный зверь. — Парня твоего обернул Князь Волков. Полгода они сами назад обернуться могут — через имя, через хлеб, рубашку. А потом чары окрепнут. Вроде окостенеют, и просто так их уже не снять. Полгода уже скоро. И тогда чары только сам Князь снимет.
Огнеяр замолчал, глядя в болото и словно забыв о Малинке.
— Что же? — Не выдержав молчания, она снова тронула его за плечо. Он едва заметно вздрогнул.
— Князь Волков на парня твоего и других с ним заклятие наложил, чтобы они дороги домой не нашли. Теперь одно осталось — самого Князя о милости попросить. Может, и отпустит. Только не знаю, что взамен потребует.
— Как мне найти его? — тут же спросила Малинка. Никакая опасность не была ей страшна, если появилась надежда спасти Быстреца.
— Дорогу-то я покажу… — задумчиво сказал Огнеяр. — Да не знаю, что выйдет из этого.
— Я не боюсь! — горячо воскликнула Малинка, тревожась только, как бы он не раздумал. — Отведи меня туда!
Огнеяр повернул голову и посмотрел ей в лицо. Было уже совсем темно, Малинка видела только красные искры в его глазах, а он хорошо видел ее лицо — исхудавшее, истомленное, полное решимости и надежды.
— Смелая ты… — тихо, словно с удивлением проговорил он.
Странное чувство он видел в лице девушки — чувство, которого не знает звериный мир.
— Я люблю его, — прошептала в ответ Малинка. Огнеяр промолчал и подумал о Милаве. Много, много раз он вспоминал ее последний отчаянный крик, слова о любви, которых тогда, в первый вечер месяца сухыя, не захотел услышать. А она, Милава, смогла бы вот так, месяц напролет, искать и звать его в лесу, терпеть неимоверную усталость, холод, голод, страх перед нечистью и нежитью? Ему хотелось, чтобы это было так. Может быть, ее призыв и смог бы превратить его в человека.
— Ладно, — сказал он Малинке чуть погодя. — Не сейчас. Как придет месяц кресень, приходи в Ярилин день сюда же. Я тебя к старому отведу.
— Я приду. — Малинка закивала. — Жива буду — приду.
— Пошли. — Огнеяр поднялся и за руку поднял Малинку с холодной земли. — Домой отведу.
Малинка послушно пошла за ним, и теперь ее не пугала ни темнота, ни голодная весенняя нечисть. Ни одна мара больше не посмела показаться на их пути.
Путь оказался коротким — раньше Леший не давал Малинке выйти самой. Очень скоро меж деревьев засиял теплый огонек — не призрачный, болотный, а настоящий. Перед воротами займища разложен был костер, ветерок доносил до опушки пахучий можжевеловый дымок. Возле костра сидело несколько мальчишек и подростков и с ними неутомимая рассказчица тетка Загада с крошечной дочкой на руках. Полугодовалая девочка еще не понимала слов, но и она бессознательно была счастлива, ощущая себя на руках у матери, среди старших братьев, в надежном и теплом кругу родни. Родичи ждали Малинку и огнем указывали дорогу. И она всей душой возблагодарила богов за то, что есть у нее это счастье — род.
Огнеяр остановился на опушке леса, как на меже, за которую ему — нельзя.
— Спасибо тебе, — прошептала Малинка. — Я приду, верно, приду. Только и ты приходи.
Повинуясь порыву горячей благодарности, она выхватила из узелка кусок хлеба, предназначенный для Быстреца, и сунула его в руку оборотня.
Огнеяр взял, с каким-то удивлением посмотрел на хлеб в своей руке, и у него вдруг защемило сердце — вспомнилась Милава с пирогом.
— Иди, — глухо бросил он Малинке. — Иди.
Девушка торопливо побежала через поляну к займищу. А Огнеяр стоял, укрывшись за деревом, и смотрел на свет человеческого жилья, пока Малинка не вошла в ворота и можжевеловый костер не погас.
Выглянув из-под ветвей на краю крохотной поляны, Огнеяр сразу заметил возле крыльца избушки что-то белое, висящее в двух локтях над землей. Человеческий запах был только один — запах самой Еловы, но Огнеяр, по волчьей осторожности, укрепившейся в нем за эти полтора месяца, не сразу вышел на открытое пространство, а полежал неслышно в зарослях папоротника, принюхиваясь и стараясь рассмотреть белое пятно возле крыльца. Все было спокойно, и Огнеяру быстро надоело ждать. Он не сразу решился прийти сюда сегодня, но откладывать задуманное не хотел.
Выйдя из-под папоротников, он быстро перекатился через голову, встал на две ноги и с удовольствием потянулся, раскинув руки в стороны. В волчьей шкуре было удобно, но он скучал по человеческому облику, как по старой привычной одежде. Все-таки он был рожден человеком, человеческий облик был для него истинным, а волчью шкуру он ощущал как чужую. Огнеяр не хотел признаваться в этом даже себе, но сейчас, снова встав на две ноги и с удовольствием разминая пальцы рук, он ощущал себя более сильным и ловким, чем любой из лесных зверей.
Бесшумно ступая по мху, он подошел к избушке, протянул руку к белому пятну и тихо рассмеялся от неожиданности. Это была его старая рубаха, которую он оставил на крыльце Еловы вместе с оружием и прочей одеждой. Ведунья привыкла иметь дело с другим оборотнем, который был рожден зверем и для превращения нуждался в человеческой рубахе. И его, Огнеярова, рубаха на ветке означала, что его здесь ждут.
Никогда Огнеяр не уделял своей одежде много внимания и смеялся над щеголеватым Светелом, дразнил его девкой на выданье. Но сейчас старая рубаха порадовала его больше, чем разборчивую вежелинскую княжну порадовал бы огромный сундук с разноцветными заморянскими шелками. Сняв рубаху с ветки, Огнеяр уткнулся в нее лицом, прижал к щеке рукав, вышитый княгиней Добровзорой, и словно сама мать погладила его ласково по лицу.
Натянув рубаху, он тут же ощутил, как человеческий мир, яркий и многообразный, снова заключает его в объятия. За месяцы волчьей жизни Огнеяр позабыл, как это — носить на себе что-то, кроме шкуры, и именно рубаха сейчас помогла ему полностью ощутить себя не зверем, а человеком. Ему сразу захотелось почувствовать на ноге легкий и прочный кожаный башмак, вспомнилось ощущение широкого пояса, охватывающего стан, тяжесть оружия и позабытые пожатия серебряных браслетов на запястьях. Огнеяр вспомнил себя таким, каким он был и каким почти перестал быть. И чувство тоски, вспыхнувшее в эти мгновениия, убедило его в том, о чем он не хотел думать — что придет время вернуться к людям. Может быть, оно уже близко.
Встряхнув головой, словно прогоняя неуместные мысли, Огнеяр ступил на крыльцо. Полупрогнившая доска скрипнула, и он невольно вздрогнул — волчьи лапы ступали бесшумно. Но как удобно, что дверь можно толкнуть рукой, а не мордой!
Елова встретила его без удивления.
— А, вернулся! — только и сказала она, подняв глаза, будто ждала его со дня на день. Сидя на полу возле огня, она помешивала деревянной ложкой на длинной резной ручке в круглом глиняном горшке. — Стосковался, стало быть! По ком же?
Огнеяру почудилась насмешка в ее голосе, но он не обиделся. Ему приятно было услышать человеческий голос.
— По себе самому, — ответил он и сел на пол возле очага. Он давно не видел огня так близко, и теперь тепло, таинственная пляска красно-рыжих лепестков зачаровала его так, что он едва не забыл, зачем пришел.
— По себе самому? — с явной насмешкой переспросила Елова. — По себе чего скучать — от себя не убежишь. А вот по кому другому…
Ведунья с намеком смотрела на оборотня, ожидая, не спросит ли он о Милаве. Сама Милава всего три дня назад приходила к ней, сидела на этом же самом месте, смотрела в огонь, вздыхала, но тоже ни о чем и ни о ком не спросила. И сейчас, глядя на Огнеяра, Елова видела, что хотя бы в одном княжич-оборотень не отличается от простых парней.
— А жеребец мой где? — спросил он вместо этого.
— На займище свела. У Лобана на дворе живет. Девка за ним как за родным ходит.
Елова выжидающе замолчала. Оборотень переменился в лице, и только теперь с него исчезла звериная замкнутость. Но он опять промолчал. После встречи с Малинкой он особенно много думал о Ми-лаве, но сейчас пришел сюда не ради нее.
— Вот что, матушка моя, — сказал он наконец и поднял глаза от огня. Красная искра на дне его зрачка, словно напитавшись пламенем, разгорелась ярче. — Хочу я тебя попросить… Позови Князя Кабанов.
Ведунья выронила ложку. Двадцать пять лет никому не удавалось так удивить ее.
— Зачем? — в изумлении воскликнула она, не веря своим ушам. — Что ты надумал?
Нежданная просьба Огнеяра встревожила ее. Князь Кабанов, Сильный Зверь этих мест, недолюбливал волков, и Елова знала, как его злит появление в ближних лесах нового оборотня.
— Зачем? — с неожиданной злобой повторил Огнеяр, в упор глядя на нее поверх пламени, и ведунья в замешательстве опустила глаза.
Никому не удавалось ее напугать и заставить отвести взгляд, но сын Велеса был не то что другие. Если простые люди подозревали и чуяли его страшную силу, то ведунья хорошо ее знала.
— Что же ты, матушка, сама не знаешь? — продолжал Огнеяр. — Шесть человек у вас волками остались! Меня за них из Чуробора выгнали, чуть на рогатину не посадили! Не меня, так хоть их тебе не жаль? Куда Кабан твой смотрит — под дуб, где желуди? Рылом только в землю уткнулся, а люди — пропадай? Девка ваша, Моховушка, который месяц в тоске, по лесам одна ходит, ее чуть мара давеча не сожрала — где Кабан был?
— Ты ведь ее научил по лесам ходить! — Ведунья опомнилась и вскинула на Огнеяра колючий обви-няющий взгляд. — Не ты — сидела бы дома, забыла бы давно все, с другим бы парнем сговорилась! А ты — ищи, найдешь! Ты сам ее в болото послал!
— Я? — грозно повторил Огнеяр, но тут же крепко прикусил нижнюю губу белым клыком. Он шел сюда не ссориться и сумел сдержаться.
— Так что же — пусть Князь Волков, старый людоед, чего хочет, то и вытворяет? — спросил он чуть погодя. — Кабану самому-то не обидно — ведь тут его земля!
— Чего ты хочешь?
— Поговорить с ним хочу. Может, вдвоем и придумаем, что делать.
Елова негромко засмеялась.
— Нет, голубь мой! — Она насмешливо покачала седой головой. — Что ему Велесом дано знать — то он знает. Что он сам повидал — то он помнит. А придумать… Нет, думать — не его дело.
Огнеяр помолчал, глядя на нее, а потом тоже усмехнулся. Ведунья знала, в чем силен ее Сильный Зверь, а чем боги обделили его. Знал это и сам Огнеяр.
— Позови, — снова попросил он. — Он думать не горазд — так хоть послушает.
— Тебя? — с насмешливым сомнением спросила Елова. — Он никого не слушает. Разве что Отца Стад послушал бы, да тот с ним не говорил отродясь.
— Так я же сын его.
— Не будет он тебя слушать!
— Зови! — прикрикнул Огнеяр, теряя терпение.
Все еще посмеиваясь, Елова сняла горшок с огня. Она послушалась, хотя двадцать пять лет не слушала никого, кроме Надвечного Мира. Но Огнеяр тоже принадлежал к нему.
Усевшись перед огнем, она опустила веки и стала перебирать кабаньи клыки в ожерелье у себя на груди, потом сжала в кулаке клык самого Князя, подаренный ей двадцать пять лет назад. Губы ее беззвучно забормотали что-то, дух устремился на поиски. Где-то в бескрайнем дремучем лесу был Князь Кабанов, и она звала его прийти.
Из-под камня очага Елова вынула клок жесткой темной шерсти и бросила в огонь. Кабанья щетина ярко вспыхнула, Огнеяр брезгливо сморщил нос, и в тот же миг Князь Кабанов услышал зов ведуньи. Теперь она знала, что он идет.
Из ларя Елова вынула просторную мужскую рубаху безо всяких вышивок. Держа крышку ларя поднятой, она оглянулась на Огнеяра, и он понял — его одежда и оружие лежат там же. Ему захотелось увидеть свои человеческие вещи, прикоснуться к ним, ощутить в ладони рукоять боевого топора, напоминавшей ему деда Гордеслава. Но время еще не пришло. Не стоит раздражать Сильного Зверя запахом стали. Это только люди думают, что она ничем не пахнет.
С рубахой в руках Елова вышла из избушки и повесила ее на ветку, где висела недавно рубаха Огнеяра. Вернувшись, она оставила дверь избушки открытой, чтобы свет огня был виден из леса далеко-далеко.
Огнеяр молча наблюдал за ее приготовлениями и ждал. Предстоящая встреча с Князем Кабанов его не радовала, но она была необходима.
После встречи с Малинкой на краю болота Огнеяр потерял покой. Как ни пытался он убедить себя, что ему нет дела до человеческих бед, как ни растравлял свои обиды воспоминаниями о последнем вечере на займище Моховиков или о чуроборском поединке, его родство с человеческим миром не хотело порастать быльем и снова напоминало о себе. Огнеяр жалел Малинку и ее жениха, тосковал по Милаве, снисходительно усмехался, вспоминая старейшин, искавших на него управы у князя Неизмира. Вдали от людей его злоба на них таяла, обиды показались незначительными и пустыми. К этому племени принадлежала его мать. Каждый день он пробегал многие десятки верст, даже когда не был голоден, но выносливые волчьи ноги не могли унести его от человеческого духа и разума, которые всегда сохраняет оборотень, рожденный человеком.
В лесу постепенно темнело. Было тихо, но где-то в глубине чащи появился Сильный Зверь. Ведунья и оборотень почуяли его приближение почти одновременно. Огнеяр подобрался; по привычке ему казалось, что волчьи уши чутко встают торчком у него на затылке, шерсть на спине ощутимо вздыбилась. Елова подкинула сухих веток в огонь.
— Идет, — шепнула она, но Огнеяр знал это и сам.
Ведунья сделала ему суровый знак глазами; он неслышно отошел в дальний темный угол избушки.
Оттуда ему не была видна поляна, но он ясно слышал, как шуршат ветки, задевая могучую щетинистую спину, как трещат сучки, попавшие цод тяжелые копыта, как громко, горячо дышит Князь Кабанов. Вот он вышел на опушку… вот раздался удар, словно невидимая молния пала на землю. Сопение зверя сменилось учащенным дыханием, вырывающимся из человеческой груди. Чьи-то шаги тяжело, неуверенно прозвучали по мху, словно человек впервые встал после тяжелой болезни. Зашуршала ветка, затрещало полотно. И тяжко, словно застонав, проскрипела ступенька под тяжелыми стопами.
На пороге показался невысокий, коренастый, плечистый мужчина лет пятидесяти на вид, с короткой толстой шеей. Лицо его было коричневым и морщинистым, густые жесткие черные волосы падали с низкого лба, почти закрывая маленькие желто-зеленые глаза, густая темная борода почти скрывала черты. На нем была надета только та рубаха, что Елова повесила на ветку, подошвы его босых ног были грубы, как копыта.
— Ты где? — хрипло и невнятно выговорил он, одной ногой шагнув через порог и настороженно оглядывая избушку.
Он чуял где-то близко ненавистный волчий дух, но подслеповатые кабаньи глаза не могли различить Огнеяра в темном углу. Его низкий, не шире трех пальцев, лоб собрался недовольными морщинами.
— Здравствуй, батюшка мой! — Елова устремилась навстречу гостю с ковшом холодной воды.
— Где он? Он же здесь! — проворчал Князь Кабанов, отстраняя протянутый ему ковшик, отчего вода выплеснулась на пол.
— Выпей, батюшка! — Елова опять протянула ему ковшик. — А коли гость у нас, так не со злом пришел. Войди же!
Князь Кабанов перенес через порог вторую ногу, взял-таки ковшик и стал жадно пить. Окончив, он опять принялся оглядывать избушку, даже не вытерев мокрую бороду. Огнеяр не мог больше сидеть неподвижно, словно прячась. Бесшумно поднявшись на ноги, он шагнул вперед.
— Вечер тебе добрый, Князь Кабанов! — поприветствовал он нового гостя. — Да сделает Отец Стад дни твои долгими, угодья изобильными, а потомство неисчислимым!
Если бы эту краткую речь услышал князь Неизмир, то заплакал бы от умиления: за двадцать лет своей жизни его пасынок Дивий ни с кем и никогда не был так вежлив. Походив в звериной шкуре подольше обычного, он научился ценить в человеческом мире даже вежливое обхождение.
— Ты зачем пришел? — настороженно отозвался Князь Кабанов.
Сам он был никакому вежеству не учен. Слов он знал совсем немного, и Огнеяр в душе снисходительно пожалел его: ведь Кабана никто и никогда не учил быть человеком. Даже и ходить на двух ногах он, бедняга, учился сам.
— Я пришел к тебе с миром! — внятно выговорил Огнеяр.
— Садись, батюшка! — Елова указала Князю Кабанов на охапку свежей травы возле очага.
Видя морщины на лбу второго гостя, она поспешно схватила палку и отгребла жар к другому краю очага. Приходя к ней в человеческом облике, Князь Кабанов по-звериному не любил огня и хотел видеть лес через открытую дверь.
Огнеяр выждал, пока Князь Кабанов сядет, и только потом сел сам. Сейчас он был младшим и собирался предлагать дружбу — приходилось поумерить свою гордость. Когда требовалось, он это мог.
— Чего ты хочешь? — снова спросил Князь Кабанов.
В его маленьких глазках отражалась откровенная неприязнь. Волкам и кабанам не за что любить друг друга, и Огнеяр не ждал дружелюбной встречи. И именно эту неприязнь он хотел обратить себе на пользу.
— Я хочу помочь тебе избавить твои леса от Князя Волков, — начал он, выбирая слова, чтобы ненароком не обидеть туго соображающего кабана, прости Велесе. — Старый Хромой нанес тебе и твоим детям немало обид. Он охотится в твоих дубравах, его племя пожирает твоих детей.
— И это говоришь мне ты! — перебил его Князь Кабанов. — Скажешь, на твоей морде нет крови моих детей?
— Отец Стад позволил одним племенам питаться другими, — спокойно ответил Огнеяр. — Но я никогда не убивал твоих детей, если не был голоден.
— Если так положил Отец Стад, чего же ты хочешь?
— А хочу помочь тебе защитить твоих детей от напрасных обид. Ты знаешь, что Хромой творит с людьми в твоих землях?
— Люди! — с презрением выкрикнул Князь Кабанов, и это показалось похожим на хрюканье.
Огнеяр прикусил губу, сдерживая гнев. Это презрение старого оборотня к людям вдруг обидело его так, словно речь шла о его собственном племени. А впрочем, разве это было не так?
— Однажды Хромой превратил в волков людей, а потом он доберется и до твоего племени! — сказал он не совсем то, что ему хотелось. — А его Хорсово стадо размножится так, что волки сожрут всех твоих детей. Даже тебе самому не будет покоя…
— Я сам позабочусь о себе и своем племени! — рявкнул Князь Кабанов.
Огнеяр напряженно смотрел на него, сжавшись, как зверь перед прыжком, и в маленьких глазках Кабана не светилось ни капли человеческой мысли. Внезапно Огнеяр понял, отчего люди так боятся оборотней — в ужас приводят эти звериные глаза на человеческом лице. Неужели кому-то и его облик казался вот таким же?
— Тогда позаботься, пока не поздно! — с трудом сохраняя самообладание, воскликнул он. — Твое племя многочисленно и сильно! Ты можешь заставить Хромого Волка уважать тебя и твои леса!
— А ты чего хочешь? — опять перебил его Князь Кабанов, и белый клык Огнеяра в нестерпимой досаде впился в губу.
С трудом сдерживая клокочущее в груди рычание, Огнеяр страстно желал в этот миг вскочить в волчью шкуру и вцепиться зубами в загривок этот безмозглой туши. Елова молча сидела в углу, как темная птица, и весь ее вид говорил: «Я тебя предупреждала!»
— Я хочу… — размеренно начал Огнеяр, сдерживая рычание, но Князь Кабанов не дал ему договорить.
— Ты с самой зимы топчешь мои леса! — недовольно заворчал он, не слушая Огнеяра. — Я не звал тебя в мои земли! Ты пришел вместе с твоим Хромым Князем и охотишься здесь, не прося позволения! И еще учишь меня, что мне делать! Щенок! Я сам знаю, как мне беречь мое племя!
— Плохо же ты его бережешь! — не в силах больше сдерживаться, крикнул Огнеяр и вскочил на ноги. — В твоих землях, у тебя под самым рылом Хромой превращает людей в волков целыми десятками, а ты храпишь на своей лежке и ухом не ведешь! Плохой хозяин достался этим лесам!
— Да как ты смеешь! — Медленно тлевшее раздражение Кабана вспыхнуло гневом, он тоже поднялся, широкий и могучий рядом с легким и подвижным Огнеяром.
— Стойте, стойте! — Перепуганная Елова кинулась между ними, но Князь Кабанов отшвырнул ее в сторону.
Огнеяр мигом оказался возле порога.
— Я не трону тебя в твоих же угодьях! — резко крикнул он Кабану. — Но мы с тобой еще поговорим! Если ты боишься ссориться со старым Хромым, то я не побоюсь! Ты еще подожмешь свой поросячий хвост, когда я сам стану Князем Волков!
Одним прыжком Огнеяр оказался за порогом, мгновенно содрал и бросил на мох рубаху и волком скрылся в чаще еще прежде, чем тугодум-кабан придумал ответ. Словно серая молния, Огнеяр мчался через лес, не разбирая дороги, как будто хотел убежать от душивших его гнева и досады.
И в самом деле, вскоре они отстали. Тяжело дыша от бешеного бега, Огнеяр вышел на край болота и лег, опустив морду на лапы. Это было то самое место, где он встретил Малинку и где она будет ждать его в сумерках Ярилина дня. Уже скоро.
В голове Огнеяра эхом звучали его собственные последние слова. Высказанные сгоряча, они ему самому показались поначалу безумными. Но чем больше он о них думал, тем тверже убеждался — это единственный путь помочь Малинке и ее жениху. «Какое тебе дело, Дивий? — сам себя отговаривал Огнеяр, глядя на беспорядочную пляску синих огоньков над болотом. — Тебе-то что? Тебя ведь Хромой не трогает. И живи себе».
Но он уже знал, что жить себе спокойно он не сможет. Человек в нем оказался сильнее, чем он думал раньше.
Глава 10
Однажды под вечер к займищу Вешничей подъехал воевода из города Звончева, лежавшего выше по Белезени. Третий переход от Чуробора кончался возле Моховиков, но те не пустили постояльцев. Бабка Бажана, наученная горестями зимы, сама встала с клюкой в воротах и велела боярину с кметями искать ночлега в другом месте. Уже начался месяц травень[99], было достаточно тепло для того, чтобы переночевать и под открытым небом, но боярин запросился под крышу, и Берестень, поколебавшись, решил впустить. Воевода Пабедь пообещал за ночлег пару серебряных монет, а на чуроборских или вежелинских торгах они не будут лишними.
Пока боярин и три десятка его кметей располагались в беседе и готовили себе ужин, с лугов вернулось стадо. Широкий двор займища наполнился мычаньем и блеянием, хозяйки разводили коров по стойлам, загоняли в хлев коз и овец. Позади всех Милава вела Похвиста. Никто не посмел запрягать гордого княжеского жеребца в плуг или борону, и даже в самое горячее время пахоты он один не надрывался на работе, а вольно пасся на лугах днем, возвращаясь в стойло ночью. Милава сама приводила и уводила его, потому что Похвист не признавал никого другого: ни могучего Бебри, ни тронутого Говорка, пасшего скотину Вешничей и понимавшего языки зверей и птиц.
— Вот так конь! Красавец! Вот это да! Отроду не видал! — раздавалось от крыльца беседы, пока Милава вела Похвиста от ворот.
Бросив дела, звончевские кмети выбежали поглядеть на коня — его красоту, силу и стать они могли оценить лучше, чем Вешничи.
— Это чей же такой? — Один из кметей встал перед Милавой, загораживая ей дорогу и не сводя с Похвиста восхищенных глаз. — Я за него четырех гривен[100] серебряных не пожалею!
Словно понимая, что им любуются, жеребец гордо вскинул голову, тряхнул гривой, заботливо расчесанной Милавой и заплетенной в несколько косичек.
— Мой! — твердо ответила она, крепче сжимая повод, блестящий серебром. — И конь непродажный!
Кметь наконец посмотрел на саму девушку.
— Твой? — недоверчиво спросил он, вгляделся в ее лицо и вдруг улыбнулся. — Где же ты такого взяла, красавица?
— У Бабы-яги в стаде выбрала и выкормила!
— Сведи меня к той Бабе-яге — может, и мне конь достанется!
Кметь улыбался ей, уже занятый не столько конем, сколько самой Милавой. Ему было лет двадцать на вид, но серебряная гривна на шее и пояс в серебряных бляшках говорили о том, что в звончевской дружине он молодец не из последних.
— Сам в лес поди да поищи, — неприветливо ответила Милава и попыталась его обойти. Интерес чужого человека к коню встревожил ее, ей хотелось скорее увести Похвиста с глаз. — Пусти!
Но кметь шагнул за ней и схватился за повод. Милава возмущенно ахнула, Похвист встряхнул головой и взвился на дыбы. Девушка отскочила, но кметь не сдался; почти повиснув на поводе, он попытался усмирить жеребца, но Похвист с силой дернулся и вырвал повод из его рук. С громким ржаньем он поскакал вокруг двора, Милава кинулась за ним.
— Стой, затопчет! — Кметь бросился за ней, боясь, что она попадет под копыта испуганному жеребцу, силу которого он испытал на себе. — Не лезь!
Но Милава уже поймала Похвиста и гладила его по шее и по морде, что-то взволнованно шепча.
Звончевцы не верили глазам: могучий жеребец послушался девчонки, успокоился, позволил отвести себя в конюшню.
— Хорош конь, да не тебе на нем ездить! — насмешливо сказал Брезь тому кметю. — Был у него хозяин получше тебя!
— Уж не ты ли? — Обиженный кметь повернулся к нему. Ему было немного стыдно, что он не удержал жеребца и не понравился девушке, и насмешка Брезя сильно задела его.
— А хотя бы и я! — Брезь не собирался рассказывать об Огнеяре и не мог удержаться от того, чтобы подразнить заносчивого кметя, в полбелки не ставящего простых смердов. — Ты-то все равно не удержишь!
Этого кметь уже не мог стерпеть. Враждебно хмурясь, он шагнул к Брезю:
— Ты кто такой, червяк огородный! Да я тебе… Брезь не стал слушать. Он просто схватил кметя в охапку и хотел бросить наземь. Но тот тоже был непрост. Еще в воздухе извернувшись, он выскользнул из рук Брезя, оперся ногами о землю и сам попытался повалить противника.
У смердов Белезени издавна была известна «медвежья борьба», где главным была сила. Кмети воинских родов бились по-другому. Их главным оружием была ловкость, подвижность, способность предупреждать удар и уходить от него. Конечно, кметь без труда одолел бы простого парня, но Брезя слишком задело его пренебрежение. Желание ткнуть заносчивого кметя лицом в пыль наполнило его невиданной силой. Они дрались посреди двора займища, из всех изб сыпал народ, кто-то из кметей бросился было остановить их, но воевода Пабедь движением руки удержал своих людей.
Он внимательно наблюдал за Брезем. Парень приглянулся ему еще раньше, пока носил дрова в беседу, а теперь воевода видел, что силой, ловкостью, жаждой победы он тоже не обижен. Не всякий вот так ввяжется в драку с боярским кметем и не всякий так долго против него продержится.
Ждан, с которым схватился Брезь, был упорен и отважен в битве, но не очень быстро соображал при неожиданных нападениях. На первых порах это помогло Брезю, но вскоре Ждан опомнился, взял себя в руки, и случилось то, что и должно было случиться. Кметь прижал Брезя к земле и завел ему руку за спину.
— Ну, смерд, получил? — пропыхтел кметь. — Будешь еще задираться?
Брезь не ответил. Воевода Пабедь сделал Ждану знак отпустить парня. Нехотя кметь повиновался. Брезь встал, отряхивая пыль с волос и одежды. Рядом отряхивался Ждан, и его потрепанный вид нежданно заставил Брезя усмехнуться. Поражение не очень обидело его: он понимал, что смерду не тягаться с кметем, которого учат биться с семи лет. Брезь мог гордиться и собственной смелостью, и даже удалью — все видели, что более сильному и умелому противнику стоило изрядных трудов победить его. Брезь не замечал боли от ударов, он чувствовал себя бодрым, словно сам одержал победу.
Кмети посмеивались, похлопывая Ждана по плечам, женщины толпились вокруг Брезя с причитаньями. Протолкавшись через них, Милава подбежала к брату.
— Ты как? Тебе больно? — начала было она, но увидела, что Брезь улыбается. — Это из-за меня?
— Из-за коня! — весело ответил Брезь. — Ничего, больше не будет гость дорогой чужих коней хватать!
— А ты как же?
— А я что? Жив-здоров!
Брезь снова улыбнулся, сам не понимая, отчего же ему так весело. Может быть, впервые за полгода он забыл о своем горе. Драка словно встряхнула его, напомнила, что белый свет не замкнулся вокруг могилы Горлинки. Брезь просто забыл о ней в эти мгновения — а ведь эту горькую память не могли прогнать ни долгие зимние вечера, ни утомительные работы на полях. Лобан уже месяц лежал в избе больной, вся пахота и сев за двоих легли на плечи одного Брезя, но и тогда он тосковал о невесте, ушедшей от него безвозвратно. Себя он тоже чувствовал наполовину умершим, а эта драка вдруг напомнила, что он жив и полон сил по-прежнему.
Брезь не думал об этом сейчас, но, пока Милава поливала ему из ковша, помогая умываться, он со всей ясностью ощущал, что его жизнь еще не кончена. И даже был благодарен звончевскому кметю, который позволил ему почувствовать это.
На другое утро Милава поднялась до зари, тихонько вывела Похвиста из стойла, сама открыла ворота займища и поспешно увела жеребца прочь. Вчера сам воевода Пабедь заходил к ним в избу мириться, хвалил и Брезя, и жеребца, предлагал серебро. Берестень отказался говорить о продаже, но четыре гривны серебра были для Вешничей огромными деньгами. На них можно купить полтора десятка овец, пять коров! Милава боялась, что утром звончевский воевода опять заговорит об этом, а как знать, что Берестень надумал за ночь? Если когда-то родичи согласились продать даже Оборот — неву Смерть, то что им стоит продать Огнеярова жеребца?
За прошедшие месяцы Вешничи подзабыли чу-роборского оборотня. Страхи и тревоги прошли, жизнь текла в обычном русле, события начала зимы казались страшной басней и вспоминались как в тумане. Да было ли все это? Одна Милава твердо знала, что все это не сон и не басня. Она думала об Огнеяре, желала снова встретить его и боялась этой встречи. Снова и снова она вспоминала его последние слова, и нередко ей казалось, что он прав. Он — оборотень, дитя Надвечного Мира, а она — простая девушка из белезеньского рода. Они не пара, они слишком разные и никогда не поймут друг друга по-настоящему. Сердце Милавы болело при этих мыслях, но разум подтверждал их правоту. Они не пара. Но найти другого жениха, как велел ей сам Огнеяр… Об этом Милава не хотела и думать. Сознавая все их различия, она все же любила Огнеяра и не могла забыть свою любовь к нему. В светлые мгновения к ней приходила надежда, что все еще образуется и они будут вместе. Как — она не знала, но верила в доброту судьбы.
Когда рассвело и гостям пора было трогаться в путь, воевода Пабедь снова пришел в избу Лобана. Хозяева уже вставали из-за стола, но воеводе Вмала тут же предложила ложку, обмахнула тряпкой скамью.
— Не хочешь ли каши, воевода? — гостеприимно предложила она.
— Хороша у тебя каша, видать, коли сынка такого могучего вырастила! — приветливо ответил Пабедь, и Вмала смущенно улыбнулась, обрадованная этой двойной похвалой.
Пабедь обернулся и встретил веселый взгляд Брезя. На лбу парня за ночь выросла синяя шишка — это его Ждан приложил лбом о землю, но ему были приятны слова воеводы.
— Видно, всех парней вокруг побиваешь, а? — обратился Пабедь к нему самому. — На Медвежий день против тебя не выходи?
— Не всех, — смущенно усмехаясь, честно ответил Брезь. — И посильнее меня есть.
— На всякого сильного сильнейший сыщется! — утешил его Пабедь. — Сам князь Владисвет так говорил. Не слыхал?
— Не нам он это говорил, — нашелся Брезь, но согласился: — А и правда умно сказал.
— Так ты обиды не держи на нас, воевода! — подал голос Лобан, лежавший на лавке. — Не со зла парень! Молодой он, сам знаешь…
— Да не держу я обиды! — снова уверил его воевода. — А пришел я к вам вот зачем. Не отпустишь ли ты сына в дружину ко мне? А ты, парень, не хочешь ли в кметях ходить?
Вмала изумленно ахнула, Лобан промолчал. А Брезь встрепенулся: на него словно повеяло свежим ветром. Уехать с займища, из этих мест, где он каждый пень в лесу знает, навсегда бросить соху и косу, стать кметем, ходить в битвы, видеть новые земли… У него дух захватило от радостного предвкушения, белый свет широко распахнулся перед ним на все семьдесят семь ветров, увлекательная славная жизнь виделась ему впереди, и в этой жизни не было томительной тоски по Горлинке, от которой ему здесь, дома, не избавиться никогда.
— Да я… да хоть сейчас! — От волнения Брезь забыл даже спросить, отпустит ли его отец. Кровь бросилась ему в лицо, глаза заблестели, и воевода Пабедь улыбнулся в полуседую бороду, радуясь, что не ошибся в этом парне.
— Да как же? Да ты куда? — Лобан даже приподнялся на лавке, морщась от боли в спине. Предложение воеводы удивило его, а радость сына встревожила. — Ты куда собрался? Из дому? В даль такую? Дома-то кто будет?
Лобан не сразу нашел подходящие слова. Ему вовсе не хотелось отпускать — должно быть, навсегда — своего единственного сына, опору в старости, продолжателя рода. Вмала тихо запричитала, ей вторила Спорина.
— Тошно мне здесь, батюшка! — горячо убеждал отца Брезь. — Мне теперь здесь не жизнь, а мука одна!
Да и не забуду я вас. Чем смогу, помогать буду, может, и повидаемся еще. Звончев ведь не на том свете!
— Молодец у вас сын вырос, не последним витязем станет, — уговаривал и воевода. — В поход сходим — и три гривны ваши! Разбогатеете, как и не снилось!
— Не надо мне богатства, мне сын нужен дома, один он у меня! — не сдавался Лобан. — Вот я лежу, спиной маюсь, кабы не он, кто стал бы землю пахать? Нет, у кого сынов много, пусть их в кмети и шлют, а у меня один!
Воевода не хотел так просто сдаться и пошел уговаривать Берестеня. Тот сначала тоже отказался отпустить парня, но Пабедь, быстро его понявший, предложил за Брезя две гривны, и Берестень заколебался. Наконец порешили на том, что Брезь отправится в Звончев, когда Лобан оправится от хвори и сам сможет работать. Одну гривну из двух обещанных Пабедь сразу оставил на займище, а вторую пообещал прислать, когда получит парня.
Брезь с досадой принял эту отсрочку. Ворота к новой жизни уже были открыты перед ним, властный зов тянул его к этой неизведанной дороге. Ему вспомнилась Елова, ее предсказание, услышанное осенью, когда он спрашивал ее о своем родстве с Горлинкой. Ведунья говорила, что судьбой ему назначено носить оружие и стать воином. Тогда он не послушался веления судьбы, хотел изменить ее, но она жестоко отомстила, отняв у него невесту. И теперь Брезь сам стремился к тому, от чего полгода назад отказался. Зов судьбы властно звучал в его душе и звал на предначертанную дорогу. Ждать до выздоровления отца было тягостно, но Брезь смирился, понимая, что это необходимо. Не Милава же будет дрова рубить!
— А коли что… — сказал ему на прощание воевода Пабедь, пока не слышали родичи. — Коли старики передумают… Так я не спрошу, добром ты из дому ушел или своей волей.
Брезь кивнул. Ничего не ответив вслух, он твердо решил уйти, даже если отец, выздоровев, все-таки откажется его отпустить. Он понял свою судьбу и хотел следовать ей.
Милава пробыла с Похвистом в лесу до самого полудня и ничего не знала об этом уговоре. Отыскав укромную полянку над речкой, она пустила жеребца пастись, а сама сидела над маленькой лесной речушкой, медленно чесала волосы и смотрела на бегущую воду. А на другом берегу, в густых зарослях, неслышно лежал волк с красной искрой на дне зрачка и смотрел на нее. Теперь он не уходил далеко от займищ, словно крепкая привязь держала его здесь. Волнующий и желанный запах Милавы привел его сюда, но Огнеяр не решался ей показаться. Его тянуло к Милаве, но какая-то невидимая стена стояла между ними и не пускала его к ней. Сумеет ли он примириться с людьми и снова жить среди них? А чем обернется его решение стать Князем Волков? Отбить это звание можно только в поединке. Огнеяра можно было порой назвать безрассудным, но его безрассудства на такой поединок хватало еле-еле. И он не мог быть полностью уверен, что победит. «Меня сейчас вроде как нет в живых! — с горечью думал он, сквозь заросли глядя на девушку, любуясь ее лицом, таким милым и родным для него, ее волнистыми светло-русыми волосами, тонким станом в нарядно вышитой беленой рубахе. — Нельзя мне туда!»
И все же его тянуло встать, перебрести мелкую речку, выйти на тот берег, прижаться волчьей головой к боку Милавы, почувствовать ее ласкающую руку у себя на загривке. Огнеяр был уверен, что она не испугается, что она узнает его и в волчьем обличье. Но нет. Может быть, он погибнет, и ей придется забыть его. Пусть забывает сейчас.
Огнеяр лежал неподвижно, только волчьи уши настороженно подрагивали. И человеческая тоска томила его сердце. Ему вдруг показалось, что он видит Милаву в последний раз. Не разбираясь, откуда эти мысли, и не пытаясь их прогнать, Огнеяр просто смотрел на девушку, стараясь навек сохранить в памяти каждую черточку ее облика. Боги дали им любовь как награду и проклятие, их счастье затерялось где-то далеко, так что разве сам Солнечный Хорт[101] добежит туда. «Как зимою земля ждет весны, так я жду тебя, — вспомнилось Огнеяру старинное заклятие, песня самой Лады. — Пока бежит вода в Светлом Истире, пока шумит ветер в ветвях деревьев, я жду и ищу тебя. И как ветер не найдет покоя под небом, так я не найду счастья без тебя. Мы назначены друг другу судьбой и богами: ты узнала во мне человека, и мы будем вместе, если не здесь, то в Надвечном Мире мы встретимся. И там я узнаю тебя, а ты узнаешь меня». Огнеяр и не заметил, как кончилась песня, как слова потекли не из памяти, а прямо из сердца. Разве такие слова знает сердце зверя?
Но не только маленькая лесная речка — грань Надвечного Мира пролегла между ними, и даже неукротимый оборотень, Огненный Волк, не мог преодолеть ее.
Милава вдруг подняла голову, словно что-то потревожило ее слух, огляделась, посмотрела в заросли. Огнеяр вздрогнул — он знал, что она не может его видеть, но ее взгляд был устремлен прямо на него, он мог заглянуть ей в глаза. Словно молния пронзила Огнеяра, волчья шкура сама собой сползала прочь, все его существо рвалось к ней.
Но Милава, так ничего и не увидев, опустила глаза и снова провела гребнем по волосам. Она сама не понимала, что с ней, почему на этой неприметной полянке память об Огнеяре особенно обострилась и наполнила ее тоской, какой она не знала за всю эту долгую зиму. Слезы наворачивались на ее глазах от нестерпимого желания увидеть его и от безнадежности этого желания. И тут же она верила, что они будут когда-нибудь вместе, — эта вера нужна была ей, чтобы жить. «Как зимою земля ждет весны, я жду тебя. И как ветер не найдет покоя под небом, так я не найду счастья без тебя…»
КНЯЗЬ ВОЛКОВ
Глава 1
На заре Ярилина дня[102] алое сияние широко разливалось по небу, обещая хороший день. Но в ельнике и сейчас было сумрачно и неуютно. Зеленые раскидистые лапы застили свет, рыжая хвоя проминалась под ногами, пробирал сыроватый холодок, давая знать о близком болоте. Тропинка между елями была едва заметна, чужой и не найдет.
Выставив вперед локоть, Лобан старался защитить лицо от хлестких ударов еловых лап, и скоро весь рукав почти до плеча намок, хоть выжимай. По всему телу от него рассыпалась зябкая дрожь, едва утихшие боли в спине с каждым неловким шагом заново напоминали о себе. То и дело ветки цепляли за рубаху, норовили сбросить с головы шапку — еще покланяешься Лесному Деду!
Выйдя на поляну, Лобан остановился ненадолго, перевел дух. Когда-то он сам, еще подростком, помогал строить эту избушку для ведуньи, но сейчас с трудом верилось, что она сотворена человеческими руками, а не выросла здесь сама собой, как гриб. Ее низкие стены были темны, как еловая кора, тяжелая дерновая крыша поросла мхом, крошечное окошко — в толщину одного бревнышка — смотрело на поляну, как черный глаз того света. До лесной нежити здесь было ближе, чем до живых людей, и живые не ходили сюда без большой надобности. А нужда крепче оглобли гонит.
С самого травеня[103], с того утра, когда звончевский воевода попросил Брезя к себе в кмети, Лобан с Вмалой не знали покоя. Едва хворь отпустила Лобана, как Брезь запросился в Звончев. Разными уловками и уговорами подождать его удерживали дома, но сколько же можно тянуть? Брезь перестал заводить разговоры о дружине, но Лобан знал своего сына. Как только он убедится, что отец может справиться со всей работой без него, он уйдет. А родичи вовсе не хотели его лишиться. Были и другие причины, заставившие Лобана тайком отправиться за помощью к ведунье, но все же он не сразу сумел заставить себя шагнуть к крыльцу.
Осенив лоб и плечи оберегающим знаком огня, Лобан направился к избушке. Рослого, здорового мужика с сединой в бороде пробирала мелкая противная дрожь, как несмышленого ребенка в темной пустой избе. Ведунья не любила гостей и встречала их неласково.
Тяжесть мешка с пирогами — последней чистой муки не пожалели! — и берестянки меда придавали Лобану немного уверенности: все-таки не пустой иду. Он шагнул к серому низкому крылечку и тут же отпрянул назад, едва сдержал возглас — со ступенек почти под ноги ему кинулась тускло-серой извилистой стрелой гадюка. Лобана прошиб холодный пот; гадина спряталась в папоротниках под стеной, а Лобан еще долго стоял, то глядя на качание широких зеленых листьев, то обшаривая взглядом крыльцо. Там стоял черепок с молоком, подернутым пленкой, с упавшими хвоинками. «Откуда молоко-то у нее? — мелькнуло в мыслях у Лобана. — Вроде не носили ей… Не от лосихи ли?»
Он еще раз оглядел крыльцо — других змей вроде бы не было.
— Заходи, коли пришел! — раздался из избушки сухой, неприветливый голос Еловы, и Лобан вздрогнул.
Одной рукой крепче прижав к груди поклажу, другой он снова осенился знаком огня, помянул Деда и толкнул влажную, разбухшую от вечной сырости дверь.
В избушке было темно, как в норе, и от темноты казалось очень тесно. Только окошко в стене светилось, как глаз в белый свет. Низко нагнув голову под притолокой, Лобан шагнул за порог, с опаской ступил вниз, на земляной пол; так и казалось, что сейчас под ногой заизвивается что-то живое. Запах сырости и еловой хвои в избушке был даже сильнее, чем на поляне, он словно сгустился и настоялся здесь, в вечной тьме, без солнечных лучей и ветра.
— Дверь прикрой, чай, не свадьбу ждем! — так же неласково приказал голос, и только по голосу Лобан разобрал, в какую сторону поклониться.
Ведунья сегодня была не в духе. Поспешно выполнив приказание, мужик поклонился раз, встряхнул своими приношеньями и поклонился снова, не зная, что с ними делать.
— На ларь поставь! — велел голос.
Глаза Лобана попривыкли к темноте, он разобрал громаду ларя возле самой двери. Он ткнул мешок и берестянку на крышку ларя, там что-то зашуршало, и Лобан поспешно отстранился. Ему, привыкшему к просторной и сухой родной избе, здесь было неловко, тесно и жутко, как в волчьей яме, даже хуже — в яме хоть небо видно.
— Як тебе, матушка! — заговорил Лобан, снова кланяясь и подбирая к животу опустевшие руки. — Помоги моему горю! Ведь…
— Знаю! — бросила из угла ведунья.
Голос ее шел снизу, словно она сидела на полу, но Лобан не мог разглядеть ее в углу, куда совсем не проникал свет. Да в человечьем ли она теперь облике? — — мелькнуло у него сомнение. Покажись ему сейчас огромная сова с круглыми глазами, он ужаснулся бы, но не удивился.
— Ведь сынок-то мой… — снова начал Лобан.
— Лишнего не говори! — оборвала ведунья. — Боги все знают, а Лес все слышит. Чего от меня хочешь?
— Чего мне хотеть? — Лобан растерянно развел руками. Теперь он уже различал неясные очертания женщины, сидящей на полу. — Одного прошу у богов — в старости покоя, рода продления. Один он у меня. Не он, так и… Девки со двора улетят — кто меня в старости утешит?
Читать бесплатно другие книги:
