Путешественница Гэблдон Диана
Иннес промолчал, но вот стоявшие в дверях зеваки в ответ на мой вопрос разразились потоком жалоб и разоблачений.
Джейми, Фергюс, Марсали и я ежедневно обедали вместе с капитаном Рейнсом, вкушая пищу богов, сотворенную Мерфи, так что относительно неполноценности питания команды я пребывала в полном неведении. Очевидно, суть проблемы коренилась в самом Мерфи: придерживаясь высочайших стандартов во всем, что касалось капитанского стола, он совсем по-другому относился к кормежке команды. Эту рутинную работу он выполнял быстро, умело, но категорически отвергал любые предложения разнообразить меню, требовавшие дополнительного времени и усилий. И уж совсем наотрез отказывался заниматься такой ерундой, как приготовление моченого гороха или вареной овсянки.
Часть проблемы состояла в глубоко укоренившемся у Мерфи предубеждении против грубой шотландской овсянки, оскорблявшей его эстетическое чувство. Что именно думает он об этом блюде, я могла догадаться по таким словам, как «блевотина собачья». Их и им подобные он бормотал над подносами с завтраком, включавшими плошки с кашей, столь любимой Джейми, Марсали и Фергюсом.
– Мистер Мерфи говорит, что поскольку свиная солонина и сухари, не говоря уже о пудинге и говядине (хотя если это говядина, то я китаец) по воскресеньям, годились для любой команды из тех, что он кормил тридцать лет, то они сойдут и для нас! – возмущался Гордон.
Имевший дело со смешанными командами из французских, итальянских, испанских и норвежских моряков, Мерфи привык, что матросня жадно поедает все подряд, независимо от национальных вкусов. Упрямство шотландцев, желавших во что бы то ни стало получать свою овсянку, натолкнулось на его ирландскую неуступчивость. И если поначалу конфликт лишь слегка разогревался, то теперь начинал закипать.
– Мы-то думали, нас будут кормить по-людски, – пояснил Маклеод. – Во всяком случае, так обещал Фергюс, когда звал нас. Но с тех пор, как мы покинули Шотландию, никто из нас в глаза не видел ничего, кроме солонины и сухарей, а непривычный желудок это не больно-то усваивает.
– Неохота нам было беспокоить Джейми Роя по такому поводу, – вставил Риберн. – У Джорджи есть сковорода, и мы сами жарили себе овсяные лепешки на огне лампы в нашем кубрике. Но весь овес, что был у нас в мешке, уже кончился, а ключи от кладовки у мистера Мерфи.
Он смущенно посмотрел на меня из-под светлых ресниц.
– А просить его не больно-то хочется, зная, что он о нас думает.
– Кстати, миссис Фрэзер, вы не знаете, что он подразумевает под словом «негодяи»? – осведомился Макри, подняв кустистую бровь.
Выслушивая сии горестные излияния, я одновременно подбирала травы для отвара: анис и дягиль, две большие щепотки конской мяты и несколько побегов мяты перечной. Завязав все это в марлю, я закрыла коробку и вручила Иннесу его рубаху, в которую он поспешно облачился.
– Непременно поговорю с мистером Мерфи, – пообещала я шотландцам. – Тем временем, – эти слова были адресованы уже Иннесу, который получил от меня марлевый узелок, – нужно будет заварить это в чайнике, дать настояться и пить по полной чашке каждую смену вахты. Если до завтра результатов не будет, прибегнем к более сильнодействующим средствам.
Словно в ответ на эту угрозу, чрево несчастного издало высокий трескучий звук, и шотландцы покатились со смеху.
– Славно вы его напугали, миссис Фрэзер, этак из него со страху все дерьмо выйдет, – с широкой ухмылкой заметил Маклеод.
Иннес, красный, как артериальная кровь, взял узелок, закивал и удалился, последовав за остальными контрабандистами.
Спор с Мерфи, хоть и довольно язвительный, завершился не кровопролитием, а достижением компромисса: я брала на себя ответственность за приготовление завтрака для шотландцев в отдельном котле и с отдельным черпаком, обязуясь при этом не петь за стряпней и вообще не нарушать установившегося порядка в его святилище.
Только ночью, ворочаясь без сна в своей тесной и холодной постели, я сообразила, сколь необычным был утренний инцидент. Будь эти шотландцы арендаторами Джейми из Лаллиброха, у них не только не возникло бы ни малейших колебаний насчет того, чтобы обратиться к нему с подобным вопросом, но и надобности бы такой не появилось. Он всегда был в курсе всего происходящего, знал, где что не так, и вовремя принимал меры к исправлению ситуации. Привыкшая к преданности и доверию, которым всегда пользовался Джейми со стороны своих людей, я не могла не обеспокоиться таким проявлением отчужденности.
На следующее утро Джейми не завтракал за капитанским столом, потому что отправился с двумя матросами в шлюпке на ловлю снетков, и встретились мы только в полдень, когда он вернулся – веселый, загоревший, весь в чешуе и рыбьей крови.
– Что ты такое сделала с Иннесом, англичаночка? – ухмыляясь, спросил Джейми. – Он укрылся в гальюне справа по борту и говорит, что ты не велела ему вылезать оттуда, пока он не опорожнится.
– Не совсем так. На самом деле я сказала, что, если к вечеру у него не заработает желудок, я поставлю ему клизму.
Джейми посмотрел в сторону гальюна.
– Будем надеяться, что с кишками у него дело утрясется, иначе ему придется все плавание проторчать в гальюне.
– Тут особо волноваться нечего: и он, и остальные снова будут получать овсянку, так что их кишки позаботятся о себе сами, без моего чрезмерного участия.
Джейми взглянул на меня с удивлением.
– Снова будут получать? О чем ты, англичаночка?
В то время как он ходил за тазиком, чтобы помыть руки, я рассказала ему о причинах и результатах овсяной войны. Закатывая рукава, Джейми нахмурился.
– Они должны были прийти с этим ко мне, – пробурчал он.
– Думаю, рано или поздно они бы так и сделали. Я-то узнала это случайно, обнаружив Иннеса, ворчавшего за крышкой люка.
Джейми хмыкнул и принялся счищать пятна крови с пальцев, оттирая налипшие чешуйки маленьким кусочком пемзы.
– Эти люди, они ведь не то же самое, что твои арендаторы из Лаллиброха? – спросила я.
– Верно, – тихо подтвердил он, окуная пальцы в тазик. По воде пошли круги, в которых поблескивали плавающие чешуйки. – Я не их лэрд; я всего лишь человек, который им платит.
– Однако они хорошо к тебе относятся, – возразила я, но, припомнив историю Фергюса, уточнила: – Во всяком случае, пятеро из них.
Джейми, коротко кивнув, взял у меня полотенце, вытер руки и, задумчиво глядя вниз, покачал головой.
– Ну да, Маклеод и остальные относятся ко мне достаточно хорошо. Во всяком случае, пятеро из них, – с иронией повторил он. – И они постоят за меня, если потребуется, все пятеро. Но ни они не знают меня по-настоящему, ни я их. Кроме Иннеса.
Выплеснув грязную воду за борт, Джейми сунул тазик под мышку и, собираясь спуститься вниз, предложил мне руку.
– При Куллодене погибло нечто большее, чем дело Стюартов, англичаночка, – проговорил он. – Ну что, идем обедать?
Что такого особенного в Иннесе, я узнала только на следующей неделе. Видимо, мое слабительное подействовало хорошо, потому что через неделю он сам явился ко мне в каюту.
– Прошу прощения, миссис, – вежливо произнес он, – мне хотелось бы узнать, бывает ли такое лекарство, чтобы лечить то, чего нет?
– Что?
Поняв, что его вопрос поверг меня в замешательство, Иннес продемонстрировал мне пустой рукав.
– Моя рука, – пояснил он. – Как видите, ее у меня нет. Но она болит, иногда очень сильно.
Иннес слегка покраснел.
– Некоторое время я даже думал, что малость тронулся, – признался он, понизив голос, – но потом как-то разговорился с мистером Мерфи, и оказалось, что у него с его ногой бывает то же самое. Да и Фергюс рассказывал, будто порой чувствует, как его отрубленная ручонка лезет в чей-то карман. Вот я и подумал: если чувствовать несуществующую конечность – дело обычное, может быть, против этой боли есть какое-то средство?
– Понимаю. – Я потерла подбородок, размышляя. – Да, это обычное явление, когда человек продолжает чувствовать утраченную конечность, это называется «фантомные ощущения». Касательно же того, что с этим делать…
Я нахмурилась, пытаясь припомнить, слышала ли я что-то о терапии фантомного эффекта, и, чтобы выиграть время, спросила:
– Как вышло, что вы лишились руки?
– Это было заражение крови, – ответил он. – Однажды я оцарапал руку гвоздем, и рана загноилась.
Я невольно посмотрела на рукав, пустой от плеча.
– Сочувствую.
– О, не стоит. Это была удача, благодаря которой меня не сослали вместе с остальными.
– С какими «остальными»?
Он удивленно взглянул на меня.
– Как это с какими? С остальными узниками Ардсмура. Разве Макдью вам не рассказывал? Когда англичане закончили работы в крепости, они сослали всех заключенных шотландцев на принудительные работы в колонии, но двоих оставили: Макдью, поскольку он был большим человеком и они боялись выпустить его из-под надзора, и меня, так как без руки работник из меня никудышный. Его держали где-то в Англии, а меня – что с меня было взять? – помиловали и освободили. Так что сами видите: если бы не боли, которые порой донимают по ночам, этот случай можно было бы назвать крупной удачей.
Он поморщился, сделал вид, будто растирает несуществующую руку, и пожал плечами.
– Понятно. Значит, вы сидели вместе с Джейми в тюрьме. Не знала.
Я стала рыться в ларце со снадобьями, гадая, способно ли обычное болеутоляющее средство вроде ивовой коры или конской мяты с фенхелем помочь против фантомных болей.
Иннес справился со стеснительностью и заговорил более свободно:
– Ну да. Я наверняка умер бы с голоду, не найди меня Макдью после своего освобождения.
– Он отправился вас разыскивать?
Краешком глаза я приметила блеск голубого шелка и поманила мистера Уиллоби к себе.
– Ага. Как только его освободили, он начал выяснять, что стало с его товарищами, пытался разузнать о тех, кого отправили в Америку: нельзя ли вернуть их обратно. – Иннес пожал плечами; отсутствие руки сделало этот жест более выразительным. – В Шотландии из наших не осталось никого, кроме меня.
– Понятно. Мистер Уиллоби, есть соображения насчет того, что тут можно сделать?
Жестом пригласив китайца подойти и взглянуть, я объяснила ему суть проблемы и была рада услышать, что соображения у него имеются. Мы снова сняли с Иннеса рубашку, и я, стараясь все запомнить, внимательно проследила, как мистер Уиллоби сильно надавил пальцами на несколько точек в области шеи и спины, объясняя по мере возможности суть своих манипуляций.
– Рука пребывать в царство духов, – пояснил он. – Тело нет, оно оставаться в верхний мир. Рука пытаться вернуться; ей не нравится быть отдельно от тело. Это ан-мо, жать-пожать, это остановить боль. Но еще мы будем сказать рука, что она не возвращаться.
– И как ты это сделаешь?
Иннес начинал проявлять заинтересованность. Моряки не позволяли мистеру Уиллоби прикасаться к себе, поскольку считали его нечистым язычником и извращенцем до мозга костей, но Иннес знал китайца и работал с ним уже два года.
Мистер Уиллоби, видимо по причине нехватки слов, покачал головой и стал рыться в моей коробке с медикаментами. Обнаружив склянку сухого перца, он встряхнул ее, отсыпал щепотку и поместил на маленькое блюдо.
– Есть огонь? – спросил он.
У меня имелись кремень и кресало. Искра легко воспламенила сухой растительный порошок. Каюту заполнил едкий запах, белый дымок поднялся над блюдом и завис в виде парящего облачка.
– Направить дым от фан-яо посланцем в мир призраков, говорить о рука, – пояснил мистер Уиллоби.
Набрав полную грудь воздуха и надув щеки, он с силой дунул на облачко, рассеяв его. А затем без промедления повернулся и смачно плюнул Иннесу на культю.
– Ты что, спятил, содомит нечестивый? Да как ты смеешь в меня плеваться?
– Плевать на призрак, – пояснил мистер Уиллоби, отступив шага на три к двери. – Призраки боятся плевок. Уходить и скоро-скоро не возвращаться.
Я взяла Иннеса за здоровую руку.
– Ну что, сейчас болит?
Он задумался, и гнев на его лице стал ослабевать.
– А ведь, пожалуй, нет, – признал он, после чего хмуро воззрился на мистера Уиллоби. – Но это не значит, что я позволю тебе плеваться, что бы тебе ни взбрело в голову, червяк надутый!
– О нет, – довольно холодно изрек мистер Уиллоби. – Моя не плевать. Сейчас плевать твоя. Пугать твоя собственный призрак.
Иннес почесал затылок, не зная, сердиться ему или смеяться.
– Будь я проклят, – пробормотал он, качая головой, поднял свою рубаху и натянул ее. – Ладно, миссис Фрэзер, может быть, в следующий раз я попробую ваш чай.
Глава 44
Силы природы
– Я дурак! – задумчиво сказал Джейми, созерцая стоявших у противоположного борта, всецело поглощенных друг другом Фергюса и Марсали.
– Что подтолкнуло тебя к этому выводу? – осведомилась я, хотя у меня имелись соображения на сей счет.
Сам факт, что обе семейные пары, находившиеся на борту, при их столь очевидной тяге друг к другу не могли удовлетворить свою страсть, забавлял остальных членов команды, для которых воздержание являлось вынужденным.
– Двадцать лет я мечтал о том, чтобы снова разделить с тобой постель, – начал объяснять Джейми, – а в результате через месяц после твоего возвращения не могу даже поцеловать тебя, не спрятавшись где-нибудь за переборкой. Да и то вынужден озираться по сторонам, не подглядывает ли за мной этот пройдоха Фергюс! Каково? О чем я, спрашивается, думал?
Этот риторический вопрос он задал, глядя на Фергюса и Марсали, которые прижимались друг к другу, ничуть не стесняясь.
– Марсали всего пятнадцать, – мягко напомнила я. – Ты думал, что поступаешь по отношению к ней как отец. Или как приемный отец.
– Ага, так оно и было, – буркнул он с недовольной усмешкой. – Только вот чудная награда досталась мне за отеческую заботу – невозможность прикоснуться к собственной жене.
– О, прикасаться ко мне ты вполне можешь, – возразила я, взяв его за руку и поглаживая ладонь подушечкой своего большого пальца. – Ты просто не можешь дать волю своей разнузданной похоти.
Мы предприняли несколько бесплодных попыток, каждая из которых была расстроена несвоевременным появлением кого-нибудь из членов команды или просто острой нехваткой на борту «Артемиды» укромных местечек, способных обеспечить хоть какую-то приватность. Одна ночная вылазка в кормовой трюм завершилась тем, что здоровенная крыса спрыгнула со стопки кож на голое плечо Джейми, повергнув меня в истерику и отбив у Джейми всякое желание продолжать начатое.
Он взглянул на наши сцепленные руки, где мой палец совершал тайное любовное действо на его ладони, прищурился, нежно обхватил мое запястье, ласково коснувшись большим пальцем пульсирующей впадинки. Мы не могли удержаться от постоянных прикосновений друг к другу, прекрасно зная, что ни к чему, кроме еще большего разочарования, это не приведет.
– Ну ладно, могу оправдаться тем, что намерения у меня были благие, – сказал Джейми, с улыбкой глядя мне в глаза.
– Ага, а знаешь, что говорят о благих намерениях?
– Что о них говорят?
Его большой палец мягко поглаживал мое запястье, вызывая трепет во всем моем теле. Видимо, прав был мистер Уиллоби, утверждавший, что прикосновение к одной части тела может оказывать воздействие на другую.
– Что ими вымощена дорога в ад.
Я пожала ему руку и попыталась высвободить свою, но он не отпустил, а только хмыкнул, не сводя глаз с Фергюса, поддразнивавшего Марсали пером альбатроса: одной рукой он обнимал ее, а другой щекотал под подбородком, в то время как она безуспешно пыталась вырваться.
– Истинная правда, – согласился Джейми. – Я ведь чего хотел? Чтобы девица имела возможность как следует поразмыслить, что к чему, пока еще есть возможность все исправить. Конечный результат моего вмешательства свелся к тому, что я полночи лежу без сна, пытаясь не думать о тебе и прислушиваясь к Фергюсу с его вожделением. Ну а утром при виде меня все проходящие мимо матросы ухмыляются в бороды!
При этих словах он бросил испепеляющий взгляд на спешившего мимо Мейтленда, перепугав безбородого юнгу до такой степени, что бедняга заторопился еще пуще, опасливо оглядываясь через плечо.
– Как ты можешь слышать чье-то вожделение? – изумилась я.
Джейми смутился.
– О? Ну, это… просто… – Он помолчал, потирая переносицу, начавшую краснеть на резком ветру. – Ты имеешь какое-нибудь представление о том, чем занимаются в тюрьме мужчины, очень надолго оторванные от женщин?
– Могу себе представить, – буркнула я, подумав, что мне не очень хотелось бы выслушивать признания на сей счет.
До сих пор Джейми практически не говорил со мной об Ардсмуре.
– Воображаю, что ты там представляешь, – сухо произнес он. – Впрочем, может быть, ты и права. Так или иначе, заключенным приходится выбирать между тремя возможностями: использовать друг друга, сойти с ума или удовлетворяться самим, понимаешь?
Он взглянул на море, слегка наклонил голову, чтобы посмотреть на меня, и улыбнулся.
– Как думаешь, англичаночка, я сумасшедший?
– Большую часть времени – нет, – честно ответила я.
Джейми рассмеялся и печально покачал головой.
– Мне казалось, я этого не вынесу, и порой приходила мысль, что неплохо бы на самом деле сойти с ума: это казалось лучшим выходом. Содомия, как ты понимаешь, не для меня.
– Да уж, понимаю.
Люди, у которых в обычных обстоятельствах сама мысль о подобном использовании другого мужчины вызвала бы ужас и отвращение, могли, однако, пойти на это в отчаянных обстоятельствах. Но не Джейми. Зная, что довелось ему пережить в руках Джека Рэндолла, я подозревала, что он и вправду скорее сошел бы с ума, чем прибегнул бы к такой разрядке.
Он пожал плечами, молча глядя на море, а потом перевел взгляд на свои руки, лежащие на бортовом ограждении.
– Я дрался с ними, с солдатами, которые меня схватили, несмотря на данное Дженни обещание не сопротивляться. Она очень боялась, как бы меня не убили при аресте. Я сам все это затеял, но в последний момент не смог сдаться просто так.
Он медленно разжал и сжал правую, поврежденную руку – вдоль двух фаланг среднего пальца тянулся глубокий шрам, второй сустав безымянного не сгибался, и палец торчал, даже когда рука сжималась в кулак.
– Я сломал его снова, о челюсть драгуна, – печально признался Джейми, слегка покачав пальцем. – Это бы третий перелом, второй случился при Куллодене. Пустяки. А вот то, что меня заковали в цепи, проигнорировать было трудно.
– Да уж наверное.
Мне было не просто тяжело, а физически больно вообразить это полное жизни, сильное тело в жестоких, беспощадных оковах.
– В тюрьме нет места ничему личному, и я думаю, что это хуже кандалов. Днем и ночью каждый находится под надзором, и забыть об этом можно разве что во сне. Скрыть удается только мысли, а вот все остальное…
Он фыркнул и убрал выбившиеся волосы за ухо.
– Ты с нетерпением ждешь, когда стемнеет, потому что только темнота способна хоть чуточку тебя оградить.
Камеры были невелики, и люди, чтобы согреться, по ночам жались друг к другу. Кроме темноты, не было ничего, что защищало бы личные потребности человека.
– Англичаночка, я провел в оковах больше года, – сообщил Джейми и поднял перед собой руки, разведя их на восемнадцать дюймов и резко остановившись, словно свободу движения ограничили кандалы. – Я мог двигать руками вот настолько – и ни на дюйм больше. И вовсе не мог шевелить ими без того, чтобы цепи не зазвенели.
Разрываемый между стыдом и потребностью, он таился во тьме, вдыхая спертый, затхлый запах множества тел, слыша бормочущие голоса, пока тайные звуки неподалеку не сообщали ему о том, что теперь на предательское позвякивание цепей не обратят внимания.
– Если я что и запомнил, англичаночка, – сказал он, бросив взгляд на Фергюса, – так это звуки, издаваемые мужчиной, занимающимся любовью с женщиной, которой с ним нет.
Он вдруг широко развел руки, будто разрывая невидимые оковы, посмотрел на меня сверху вниз с легкой улыбкой, и я увидела в его глазах тень мрачных воспоминаний.
А еще я видела там необоримую потребность, желание, достаточно сильное, чтобы перенести одиночество и упадок, запустение и разлуку.
Мы стояли совершенно неподвижно, глядя друг на друга, не замечая кипевшей вокруг нас обычной палубной суеты. Джейми умел скрывать свои мысли лучше кого бы то ни было, но от меня он их не таил.
Вожделение пронизывало его до мозга костей, и мои собственные кости плавились, откликаясь на это желание. Его рука, такая сильная, с длинными пальцами, лежала на деревянном ограждении в дюйме от моей.
«Стоит сейчас к нему прикоснуться, – подумалось мне, – и он овладеет мной прямо здесь, на досках палубы».
Словно подслушав мои мысли, Джейми взял мою руку и сильно прижал ее к своему крепкому бедру.
– Сколько раз мы с тобой были близки с тех пор, как ты вернулась? – прошептал он. – Пару раз в борделе, три раза в вереске. Потом в Лаллиброхе и в Париже.
Он легонько постучал по моему запястью в такт пульсу сначала одним, потом другим пальцем.
– Всякий раз я покидаю твою постель таким же ненасытным, каким в нее лег. Чтобы возбудить меня, достаточно запаха твоих волос, коснувшихся моего лица, или прикосновения твоего бедра, когда мы сидим рядом за обедом. Или вот сейчас – ты стоишь на палубе, а платье на ветру льнет к твоему телу.
Джейми смотрел на меня, и я видела, как бьется пульс в его горле, а кожа покраснела от ветра и желания.
– Бывают моменты, англичаночка, когда за один медный пенни я мог бы задрать тебе юбку, прижать тебя спиной к мачте… и пошла она к дьяволу, вся эта команда!
Я судорожно сжала его ладонь, и он ответил усиленным пожатием, одновременно ответив вежливым кивком на приветствие канонира, проходившего мимо.
Колокол, возвещавший о капитанском обеде, зазвонил прямо у меня под ногами: вибрация металла передалась через подошвы, пронизав меня снизу доверху. Фергюс и Марсали оставили свою игру и направились вниз, команда готовилась к смене вахт, и только мы с Джейми продолжали стоять у бортового ограждения, не сводя друг с друга горящих глаз.
– Мистер Фрэзер, капитан велел вам кланяться и спросить, не отобедаете ли вы с ним?
Юнга Мейтленд передал это послание, держась на почтительном расстоянии.
С глубоким вздохом Джейми отвел от меня глаза.
– Да, мистер Мейтленд, мы скоро там будем.
Он снова вздохнул, повел плечами и предложил мне руку.
– Пойдем вниз, англичаночка?
– Минуточку.
Нащупав в кармане то, что искала, я вытащила руку и сунула найденный предмет ему в ладонь.
Джейми воззрился сначала на монетку с изображением короля Георга Третьего в своей руке, потом на меня.
– Это аванс, – сказала я. – Пойдем поедим.
Следующий день снова застал нас на палубе: воздух оставался холодным, но мы предпочитали холод спертой затхлости кают. Как всегда, мы расхаживали вдоль одного борта в одну сторону и вдоль другого – в другую. Джейми задержался у ограждения, чтобы рассказать мне одну историю, касавшуюся печатного дела.
В нескольких футах от нас, под сенью грот-мачты, сидел, скрестив ноги, с плиткой влажной черной туши на носке туфли и лежащим перед ним на палубе большим листом белой бумаги мистер Уиллоби. Кончик его кисточки касался бумаги с легкостью мотылька, оставляя поразительно четкие следы.
Я зачарованно следила за тем, как сверху вниз ложились на бумагу причудливые значки. Движения китайца были быстрыми и уверенными, словно у хорошо знающего свое дело танцора или фехтовальщика.
Один из палубных матросов прошел в опасной близости от края листа, едва не наступив грязной ногой на белоснежную бумагу. Чуть погодя точно так же прошествовал еще один, хотя места было вполне достаточно. Затем первый появился снова, задел-таки и опрокинул маленькую плитку туши.
Возвращавшийся второй матрос задержался с заинтересованным видом.
– Это ж надо, а, посадить кляксу на чистую палубу! Капитану Рейнсу это не понравится. – Он кивнул мистеру Уиллоби с издевательской улыбкой. – Ну-ка, коротышка, быстро слижи это, пока капитан не увидел…
– Ага, а ну, давай вылизывай! Живо!
Первый моряк шагнул по направлению к сидящей фигуре, его тень упала на бумагу. Губы мистера Уиллоби напряглись, но он, не отрывая глаз от бумаги, закончил второй столбик, вернул на место плитку, обмакнул свою кисточку и принялся твердой рукой выводить знаки третьего столбца.
– Я кому сказал… – начал было первый моряк, но осекся, когда большой белый носовой платок лег перед ним на палубу, накрыв чернильную кляксу.
– Прошу прощения, джентльмены, – пророкотал Джейми. – Кажется, я что-то уронил.
Сердечно кивнув моряку, он наклонился и поднял носовой платок, оставив на палубе лишь едва заметный мазок.
Матросы неуверенно переглянулись, потом посмотрели на вежливо улыбающегося Джейми. Один моряк поймал взгляд его голубых глаз, заметно побледнел и потянул своего приятеля за рукав.
– Ну что вы, сэр, – пробормотал он. – Пойдем, Джо, нас ждут на корме.
Джейми, не глядя ни на уходящих матросов, ни на китайца, направился ко мне, засовывая на ходу носовой платок за обшлаг.
– Чудесный день, англичаночка, не правда ли? – сказал он, запрокинув голову и сделав глубокий вдох. – Такой свежий воздух!
– По-моему, день как день, – откликнулась я с некоторым удивлением. – И воздух как воздух.
По правде говоря, как раз на том месте, где мы находились, в воздухе ощущался сильный запах хранившихся в трюме дубленых кож.
– Это, конечно, мило с твоей стороны, – добавила я, когда он встал у борта рядом со мной. – Но как думаешь, может быть, мне предложить мистеру Уиллоби для его художеств свою каюту?
Джейми коротко фыркнул.
– Нет, не стоит. Я сказал ему, что он может использовать мою каюту или обеденный стол в кают-компании, когда никто не ест, но он предпочел остаться здесь. Чертов упрямец.
– Может, здесь освещение лучше? – с сомнением предположила я, глядя на маленькую фигурку, скорчившуюся под мачтой. – Но мне это место кажется не самым удобным.
Тем временем порыв ветра чуть не вырвал лист бумаги из рук мистера Уиллоби. Китаец едва успел придержать его одной рукой, не прекращая уверенно выводить кисточкой знаки.
– Да уж, с этим не поспоришь. – Джейми в раздражении запустил пальцы в волосы. – Он торчит у всех на виду намеренно, чтобы позлить матросов.
– Ну, если такова его цель, то он ее добивается, – заметила я. – Непонятно только, зачем ему это нужно?
Джейми облокотился о перила.
– Это дело непростое. Ты вообще как, встречалась раньше с китайцами?
– Было дело, – сухо ответила я. – Но боюсь, в мое время они другие. Не носят косы, не щеголяют в шелковых пижамах и не одержимы навязчивыми идеями насчет женских ног. Во всяком случае, при мне они на сей счет помалкивали, – добавила я.
Джейми рассмеялся и придвинулся ближе, так что его лежащая на перилах рука теперь касалась моей.
– Именно с ногами все и связано, – пояснил он. – Во всяком случае, с этого началось. Жози, одна из девочек мадам Жанны, рассказала об этом Гордону, ну а уж тот, понятное дело, раззвонил всем и каждому.
– И что там насчет ног? – спросила я, охваченная любопытством. – Что с ними делает мистер Уиллоби?
Джейми закашлялся, его щеки слегка порозовели.
– Видишь ли, это несколько…
– Ой, только не воображай, ради бога, будто ты можешь чем-то меня шокировать. Я в жизни всякого повидала, причем немало из этого – вместе с тобой. Выкладывай!
– Ну ладно. Дело в том, что у них в Китае девочкам из хороших семей бинтуют ноги.
– Я об этом слышала, – сказала я, удивляясь, неужели весь переполох только из-за этого. – Говорят, благодаря этому у них маленькие, изящные ножки.
Джейми фыркнул.
– Изящные, да? А ты знаешь, как они этого добиваются? Они берут маленькую девочку – не старше годика, представляешь? – подгибают пальцы ее ног так, что они касаются пяток, и туго-туго бинтуют ступни в таком положении.
– Ох! – невольно вырвалось у меня.
– Да уж, – сухо сказал Джейми. – Нянюшка время от времени разбинтовывает ноги, чтобы их вымыть, но сразу же бинтует снова. Через некоторое время пальчики сгнивают и отваливаются. И к тому времени, когда бедняжка вырастает, вся стопа у нее представляет собой комок из костей и кожи не больше моего кулака. – Для наглядности он постучал кулаком по перилам. – Зато девушка считается очень красивой.
– Какая гадость! – ужаснулась я. – Но какое это имеет отношение к…
Я покосилась на мистера Уиллоби, но он, похоже, нас не слышал, поскольку ветер дул в нашу сторону, унося слова в море.
– Представь себе, что это стопа девушки, – сказал Джейми, раскрыв правую ладонь. – Если пальцы ноги подогнуть так, что они коснутся пятки, то что получится?
В качестве иллюстрации он согнул пальцы.
– Что? – переспросила я, сбитая с толку.
Джейми вытянул средний палец левой руки и несколько раз сунул его в середину неплотно сжатого кулака в недвусмысленном жесте.
– Дырка, – кратко пояснил он.
– Да ты врешь! Неужели они для этого так делают?
Он слегка наморщил лоб, но тут же расслабился.
– Думаешь, я шучу? Вовсе нет, англичаночка. Этот малый говорит, – он кивнул в сторону мистера Уиллоби, – что это самое удивительное ощущение. Для мужчины.
– Ах он маленький извращенец!
Джейми мое возмущение насмешило.
Читать бесплатно другие книги:
