Путешественница Гэблдон Диана
– Ну да, так и команда считает. Разумеется, он не может добиться того же от европейской женщины, но, как я подозреваю… пытается то здесь, то там.
Я начинала понимать, почему команда настроена по отношению к маленькому китайцу недружелюбно. Даже краткого знакомства хватило, чтобы понять, что моряки в большинстве своем натуры романтические и к женщинам относятся соответственно, потому что большую часть года лишены женского общества.
Я хмыкнула, взглянув на мистера Уиллоби с подозрением.
– Ладно, с ними все ясно, но как насчет него?
– Тут все чуточку сложнее, – с усмешкой ответил Джейми. – Видишь ли, с точки зрения мистера И Тьен Чо, все, кто не проживает в Поднебесной, – варвары.
– Правда?
Я непроизвольно бросила взгляд на Броди Купера, спускавшегося сверху по вантам: снизу были хорошо видны его грязные, мозолистые ступни. Поневоле подумаешь, что нет дыма без огня.
– Даже ты?
– О, разумеется. Послушать его, так я грязный, дурно пахнущий гао-фе, что означает «демон-чужеземец», и к тому же вонючий, как хорек – кажется, именно так переводится выражение «хуан-шу-лан», – а морда у меня как у горгульи.
– Он что, правда тебе все это сказал?
Мне это показалось более чем странной формой благодарности за спасение жизни. Джейми посмотрел на меня, выгнув бровь.
– Может, ты замечала, сколько всего могут наговорить самые плюгавые мужчины, стоит им выпить? – спросил Джейми. – Думаю, бренди помогает им забыть, что они маломерки, и вообразить себя могучими волосатыми великанами, вот они и начинают хвастаться.
Он кивнул на мистера Уиллоби, корпевшего над своим художеством.
– Трезвый, он ведет себя малость осмотрительнее, но мысли-то его при этом не меняются. Он вечно злится. Главным образом из-за того, что понимает: не будь меня, кто-нибудь запросто мог бы треснуть его по голове или тихой ночью выбросить через окно в море.
Он произнес это словно между делом, но от меня не укрылись косые взгляды проходивших мимо матросов, и я поняла, почему Джейми проводил время со мной в праздном разговоре у борта. Если кто-то здесь сомневался в том, что мистер Уиллоби находится под защитой Джейми, у него была возможность быстро избавиться от подобного заблуждения.
– Итак, ты спас ему жизнь, дал работу и оградил от неприятностей, а он оскорбляет тебя, считая невежественным варваром, – констатировала я. – Ничего не скажешь, славный малый.
– Ага.
Легкий ветерок кинул прядь волос на лицо Джейми. Он убрал ее большим пальцем за ухо и придвинулся ко мне поближе, так что наши плечи почти соприкоснулись.
– Да пусть говорит что угодно; я ведь единственный, кто его понимает.
– Правда?
Я накрыла ладонью лежавшую на борту руку Джейми.
– Ну, может быть, не так уж хорошо понимаю, – признал он, глядя на палубу, и тихо добавил: – Но я очень хорошо помню, каково это – не иметь ничего, кроме гордости. И друга.
Припомнив о том, что рассказывал Иннес, я подумала, уж не этот ли однорукий проявил себя как настоящий друг в трудный час. Я понимала, что имеет в виду Джейми, благо у меня у самой был Джо Абернэти.
– У меня тоже был друг в госпитале… – начала я.
Но неожиданно меня прервали громкие восклицания, раздавшиеся прямо у меня под ногами:
– Будь ты проклят! Гореть тебе в аду! Пожиратель дерьма! Грязный свинячий ублюдок!
Вздрогнув от неожиданности, я не сразу поняла, что этот поток брани доносится снизу, с камбуза, над которым мы стояли. Ругательства звучали все громче и привлекли внимание находившихся рядом матросов, которые, обернувшись, как и я, на звук, увидели высунувшуюся из люка, повязанную черным платком голову разъяренного кока.
– Увальни толстозадые! – орал он. – Чего вылупились? А ну, подать сюда двоих ленивых ублюдков, пусть пошевелят задницами! Живо вниз – вытащить это дерьмо и выбросить за борт! Или вы думаете, что я буду целый день ковылять по трапу вверх-вниз, вынося эту гадость ведрами на одной ноге?
Голова исчезла в люке, и Пикар, добродушно пожав плечами, жестом отослал вниз матроса помоложе.
Вскоре снизу донесся шум и грохот, как при перемещении чего-то тяжелого и громоздкого, а потом мне в ноздри ударил мерзкий запах.
– Боже, что за гадость?!
Я выхватила носовой платок и прижала к носу. Сталкиваться с вонью на борту мне было не впервой, и у меня вошло в привычку всегда иметь при себе холщовый квадрат, вымоченный в настое грушанки.
– Что это такое?
– Судя по запаху, дохлая лошадь. Очень старая кляча, сдохшая давным-давно.
Джейми слегка зажал ноздри своего длинного носа, да и все моряки вокруг нас морщились, затыкали носы и по-матросски откровенно высказывались насчет этой вонищи. Мейтленд и Гросман, отвернув от своей ноши позеленевшие физиономии, вытащили из люка и теперь кантовали по палубе большую бочку. В крышке была щель, и я мельком увидела, как колышется внутри желтовато-белая масса. Похоже, в ней что-то шевелилось, не иначе как черви или личинки.
– Фу! – не удержалась я.
Двое матросов молчали, крепко сжав губы, но, судя по всему, вполне разделяли мои чувства. Они подкатили бочку к ограждению, поднатужившись, подняли и перебросили через борт.
Свободные от вахты матросы сгрудились у борта, глядя, как качается в кильватере бочка, и забавляясь многословными, выразительными характеристиками, которыми мистер Мерфи награждал продавшего ее поставщика. Манцетти, низкорослый итальянский матрос с густыми, собранными на затылке в хвост волосами, стоя у ограждения, заряжал мушкет.
– Акула, – пояснил он, когда увидел меня, блеснув из-под усов белыми зубами. – Прекрасная еда.
– Ага, – подтвердил Стерджис.
Все свободные матросы собрались на корме поглазеть.
Я уже знала, что это акулы: прошлым вечером Мейтленд показал мне две темные гибкие тени, следовавшие наравне с кораблем без видимых усилий, не считая легких, но непрерывных колебаний серповидных хвостов.
– Смотрите!
Крик вырвался из нескольких глоток сразу, когда бочка от неожиданного толчка дернулась и завертелась в воде.
Последовала пауза. Мушкет в руках Манцетти был наведен в сторону бочки. Она дернулась еще раз, потом еще, как от сильного удара.
Вода была грязно-серой, но мне удалось разглядеть под самой поверхностью стремительное движение. Еще один толчок – бочка крутанулась, и над водой неожиданно появился рассекающий ее острый спинной плавник акулы.
Мушкетный выстрел прозвучал рядом со мной не так уж громко, но облачко едкого порохового дыма снесло ветром в мою сторону, и у меня защипало глаза.
У наблюдателей вырвался дружный крик. Когда мои глаза перестали слезиться, я увидела расползающееся вокруг бочки бурое пятно.
– Он попал в акулу или в конину? – спросила я Джейми, понизив голос.
– В бочку угодил, – прозвучал ответ. – Но все равно это был славный выстрел.
Раздалось еще несколько выстрелов. Бочка выплясывала неистовую джигу, взбешенные акулы вновь и вновь ее атаковали. Во все стороны летели обломки и щепки разбитой бочки, на месте акульего пиршества расползалось вместе с ошметками большое пятно крови. Как по волшебству, начали появляться морские птицы. По одной, по две, они ныряли за добычей.
– Не получится, – сказал наконец Манцетти, опустив мушкет и отирая лицо рукавом. – Слишком далеко.
Он вспотел, вся физиономия, от шеи до линии волос, покрылась пороховой гарью, оставшаяся после рукава белая полоса на уровне глаз придала ему сходство с енотом.
– Я бы полакомился акульей вырезкой, – раздался рядом со мной голос капитана, задумчиво созерцающего кровавую сцену. – Может быть, спустим лодку, а, месье Пикар?
Боцман, повернувшись, проревел приказ, и «Артемида», заложив круто к ветру, подошла к плавающим обломкам бочки. На воду спустили маленькую лодку, вместившую Манцетти с мушкетом и трех матросов с острогами и веревками.
К тому времени, когда они добрались до места, от бочки остались лишь обломки, однако бурная активность продолжалась. Вода вокруг кипела, спинные плавники акул разрезали поверхность, а детали происходящего скрывала от взора галдящая туча морских птиц.
Неожиданно из воды вынырнуло заостренное рыло, зубастая пасть схватила одну из птиц и в мгновение ока исчезла под водой.
– Видел? – с благоговейным трепетом спросила я.
Разумеется, тот факт, что акулы весьма зубасты, не был для меня тайной. Правда, выяснилось, что демонстрация этих зубов вживую производит несравненно более сильное впечатление, чем любые фотографии из «Нэшнл джиографик».
– «Бабушка, для чего тебе такие большие зубы?» – процитировал Джейми, явно находившийся под впечатлением.
– О да, с зубами у них порядок, – послышался рядом веселый голос Мерфи, на чьем широком лице светилась кровожадная улыбка. – А мозгов – капля, и если пуля пробьет их насквозь, этой твари хоть бы что.
Он поднял над бортом мясистый кулак и крикнул:
– Эй, Манцетти, добудь мне одну из этих зубастых гадин, и тогда на камбузе тебя будет дожидаться бутылка бренди!
– Тут замешано что-то личное, мистер Мерфи? – учтиво осведомился Джейми. – Или это профессиональный интерес?
– И то и другое, мистер Фрэзер, и то и другое, – ответил возбужденный кок и притопнул своей деревянной ногой. – Эти твари отведали, каков я на вкус, – мрачно пояснил он, – но уж будьте спокойны, с тех пор я пробовал их не раз и не два!
Лодка была едва видна за тучами птиц, а их крики заглушали все, кроме воинственных восклицаний Мерфи.
– Акулий стейк с горчицей! – ревел Мерфи, закатывая глаза в мстительном экстазе. – Тушеная печень с пикулями! Из плавников я сделаю суп, а твои глазные яблоки пойдут на желе! И поделом тебе, мерзкая тварь!
Я видела, как Манцетти, припав на колено, целился из мушкета: белый дымок возвестил о произведенном выстреле. А потом я увидела мистера Уиллоби.
Я не заметила, как он прыгнул с борта, а остальные тем более, ибо все взоры были прикованы к охоте. Но он находился там, совсем недалеко от кипевшей вокруг лодки схватки. Его бритая макушка подскакивала на волнах, как поплавок, руки же удерживали громадную птицу, взбивавшую крыльями воду, как миксер.
Встревоженный моим испуганным криком, Джейми отвлекся от зрелища охоты, на миг замер и, прежде чем я успела шевельнуться или что-то сказать, взлетел на поручни.
Вырвавшийся у меня вопль ужаса совпал с удивленным восклицанием Мерфи, но Джейми этого уже не слышал: нырнув с борта головой вниз, он почти без всплеска ушел под воду.
Когда до всех дошло, что происходит, с палубы послышались крики и истошный визг Марсали. Мокрая рыжая макушка вынырнула рядом с мистером Уиллоби, и вот уже Джейми обхватил китайца рукой за шею. Однако тот упорно не выпускал птицу, и на миг мне показалось, что Джейми колеблется, спасать ли ему Уиллоби или придушить на месте, но в конце концов он стал грести к кораблю, увлекая с собой и китайца, и пойманную птицу.
Из лодки тем временем неслись торжествующие возгласы, по воде расплывалось красное пятно. Отчаянно бившейся, попавшей под острогу акуле накинули на хвост петлю и тащили ее за лодкой. Но спустя миг крики смолкли: люди в лодке увидели, что происходит неподалеку.
Троса полетели в воду с одного борта, потом с другого, и матросы метались туда-сюда, не зная, кому помогать.
Но наконец Джейми, обремененный китайцем и птицей, был втянут на правый борт и обмяк на палубе, тогда как пойманная акула – несколько больших кусков мяса были вырваны из ее боков голодными сородичами – слабо трепыхалась у левого борта.
– Боже… мой… – выдохнул Джейми.
Грудь у него ходила ходуном. Он лежал плашмя на палубе, хватая ртом воздух, как вытащенная из воды рыба.
– Как ты? – спросила я, опускаясь рядом с ним на колени и утирая его лицо подолом юбки.
Он криво улыбнулся и кивнул, все еще тяжело дыша.
– Боже мой! – пробормотал наконец Джейми, сел, покачал головой и чихнул. – А ведь я думал – все, сейчас меня слопают. Эти дурни на лодке рванули прямо к нам, а за ними и все акулы, привлеченные кровью той, которую загарпунили.
Он осторожно массировал свои икры.
– Ты уж не сердись на меня, англичаночка, но я всегда чертовски боялся лишиться ноги. По мне, так лучше уж и вовсе с жизнью расстаться.
– Не стану, раз ты сохранил и то и другое, – сурово произнесла я.
Джейми начинал дрожать, и я закутала его в свою шаль, после чего огляделась, ища мистера Уиллоби.
Маленький китаец, полностью поглощенный своим трофеем – молодым пеликаном размером чуть ли не с него самого, не обращал внимания ни на Джейми, ни на отборную брань в свой адрес. Вполне возможно, матросы не ограничились бы руганью, но защитой китайцу служил здоровенный клюв его пленника, приближаться к которому никто не решался.
Противный хряпающий звук и последовавший за ним общий торжествующий вопль с другой стороны палубы возвестили о том, что Мерфи воспользовался топором для совершения акта возмездия. Матросы столпились вокруг с ножами, полосуя шкуру. Еще несколько рубящих ударов, и сияющий Мерфи прошествовал мимо нас с окровавленным топором на плече, неся под мышкой обрубок хвоста, а в руке – сетку с увесистой желтой печенью.
– Не потонули, а? – осведомился он, взъерошив волосы Джейми свободной рукой. – Не скажу, что, на мой взгляд, желтый содомит стоит такого беспокойства, но то был смелый поступок. Я сварю вам из хвоста прекрасную похлебку, помогает от простуды, – пообещал кок и направился к люку, вслух обдумывая меню.
– Зачем мистеру Уиллоби это понадобилось? – спросила я.
Джейми покачал головой и высморкался в подол рубашки.
– Будь я проклят, если знаю. Он хотел заполучить птицу, но для какой надобности, бог весть. Может, съесть хочет?
Мерфи, услышав это, оглянулся с трапа, ведущего на камбуз.
– Ну уж для еды пеликан никак не годится, – заявил он, неодобрительно качая головой. – Эта птица так воняет рыбой, что ничем не перешибить. И вообще непонятно, откуда он здесь взялся. В открытом море пеликаны не водятся. Они такие нескладные, потешные. Наверное, штормом занесло.
Его лысая голова исчезла – он удалился в свое царство, радостно бормоча что-то начет сушеной петрушки и кайенского перца.
Джейми рассмеялся и встал.
– Возможно, он просто хочет надергать из птицы перьев для письма. Пойдем-ка вниз, англичаночка, поможешь мне обсушиться.
Говорил Джейми шутливо, но после этих слов лицо его приобрело заговорщицкое выражение. Он бросил быстрый взгляд налево, где матросы теснились вокруг останков акулы, а Фергюс и Марсали осторожно исследовали отделенную голову, лежащую на палубе с разинутой пастью. Затем мы с Джейми обменялись взглядами, превосходно понимая друг друга.
Спустя тридцать секунд мы уже были внизу, в каюте. Холодные капли падали с его мокрых волос мне на плечи и проскальзывали под платье, но губы были жаркими и настойчивыми. Сквозь мокрую ткань рубахи я ощущала горячие и твердые изгибы его спины.
– Черт возьми! – выдохнул Джейми, отстранившись, чтобы развязать шнур на штанах. – Надо же, они ко мне прилипли! Мне их не снять!
Фыркая от смеха, он несколько раз дернул за шнурок, но набухший от воды узел поддаваться не собирался.
– Нужен нож! – воскликнула я. – Где у тебя нож?
Фыркая при виде того, как Джейми отчаянно пытается выпростать из штанов мокрую рубашку, я принялась шарить на письменном столе, среди вороха бумаг. Под руку, естественно, попадалось все, что угодно, кроме ножа. Я нашла только костяной ножик для вскрытия писем, выполненный в виде руки с заостренным пальцем. Взяв его со стола, я ухватила Джейми за шнур и потянула, пытаясь разрезать мокрый узел.
Он вскрикнул и отпрянул.
– Англичаночка, бога ради, осторожнее! Что толку снимать с меня штаны, если по ходу дела ты меня оскопишь?
Нам, ошалевшим от вожделения, это показалось достаточно забавным, чтобы покатиться со смеху.
– Вот!
Порывшись в хаосе своей койки, он достал кортик и принялся торжествующе им размахивать. Спустя мгновение шнурок был разрезан и мокрые штаны свалились на пол.
Джейми схватил меня, поднял и повалил на стол, сбрасывая бумаги и перья. Задрав юбки выше талии, он схватил меня за бедра и навалился, раздвинув мои ноги. Он был как огненная саламандра в холодной шкуре: когда мокрая рубаха коснулась моего голого живота, я охнула, а потом охнула снова, услышав шаги.
– Прекрати! – прошипела я ему в ухо. – Кто-то идет!
– Слишком поздно! – выдохнул он. – Или я сейчас же возьму тебя, или умру!
Он стремительно вошел в меня. Я впилась зубами в его плечо, покрытое мокрой, просоленной рубахой, но он не издал ни звука.
Два толчка, три… Я обхватила ногами его ягодицы, и лишь его рубашка приглушала мои стоны. Мне уже было все равно, что кто-то может войти.
Он овладел мною быстро и всецело, входя в меня снова, снова и снова, конвульсивно содрогаясь в моих объятиях с торжествующим рычанием.
Спустя пару минут дверь распахнулась и в разгромленную каюту заглянул Иннес. Его карие глаза отметили беспорядок на письменном столе, скользнули по мне, сидящей на койке, вспотевшей и взъерошенной, но одетой, и остановились на Джейми, который рухнул на табурет, как был, в одной мокрой рубашке, тяжело дыша и убирая с лица рыжие волосы.
Ноздри Иннеса слегка расширились, но он ничего не сказал. Он вошел в каюту, кивнул мне, наклонившись, полез под койку и вытащил оттуда бутылку бренди.
– Для китаезы, – пояснил мне Иннес. – Ему от простуды нужно.
Он повернулся к двери, но задержался, задумчиво покосившись на Джейми.
– Вы могли бы потребовать от мистера Мерфи сварить вам какой-нибудь бульон на том же основании, Макдью. Говорят, что, взмокнув после тяжелой работы, запросто можно простудиться. Кому охота подцепить лихорадку?
В глубине его печальных карих глаз что-то блеснуло.
Джейми пригладил просоленные спутанные волосы, и на лице его медленно расплылась улыбка.
– Ну что ж, Иннес, если дело дойдет до этого, то я, по крайней мере, умру счастливым человеком.
Зачем мистеру Уиллоби понадобился пеликан, выяснилось на следующий день, когда я обнаружила его на корме. Пеликан сидел на сундуке для парусины, обмотанный несколькими полосками ткани так, что не мог расправить крылья. Он уставился на меня круглыми желтыми глазами и предостерегающе щелкнул клювом.
Мистер Уиллоби вытягивал леску, на другом конце которой извивался маленький пурпурный кальмар. Отцепив добычу, он поднял ее, показывая пеликану, и сказал что-то по-китайски. Птица посматривала на него с подозрением, но не шевелилась. Неожиданно китаец схватил пеликана за верхнюю часть клюва, поднял ее и сунул кальмара в мешок.
Пеликан с удивленным видом проглотил подачку.
– Хао-ляо, – одобрительно проговорил Уиллоби, поглаживая птицу по голове.
Увидев мою заинтересованность, китаец жестом подозвал меня ближе. С опаской поглядывая на внушительный клюв, я подошла.
– Пинг Ан, – пояснил Уиллоби, указывая на пеликана. – Хороший птица.
При этих словах пеликан встопорщил хохолок из белых перьев, словно отреагировал на свое имя и понял похвалу. Я рассмеялась.
– Правда? И что вы собираетесь с ним делать?
– Я учить его охотиться для моя, – пояснил маленький китаец. – Ваша смотреть.
Я так и сделала. После того как пеликану скормили нескольких кальмаров и пару мелких рыбешек, мистер Уиллоби достал полоску ткани и плотно обмотал вокруг птичьей шеи.
– Его не мочь глотать рыба, – пояснил он, – не хотеть задохнуться.
Прикрепив к ошейнику тонкий, но прочный линь, китаец дал мне знак отступить и сорвал путы, удерживавшие крылья птицы.
Удивившись неожиданно обретенной свободе, пеликан прошелся взад-вперед по сундуку, раз или два пробно раскинул крылья и всполохом перьев взмыл в воздух.
На земле пеликан представляет собой неуклюжее, потешное создание, но стоит ему подняться в воздух, как он преображается. В своей первозданной мощи и грации кружащий над водами пеликан выделяется среди чаек и альбатросов, напоминая птеродактиля.
Пинг Ан воспарил, насколько позволяла привязь, попытался подняться выше, а потом, видимо смирившись, начал летать кругами. Мистер Уиллоби, щурясь на солнце, неотрывно следовал взглядом за полетом пеликана, словно за воздушным змеем. Все матросы, и на реях, и на палубе, побросали свои занятия, зачарованные этим зрелищем.
Внезапно пеликан сложил крылья и, как пущенная из арбалета стрела, почти без плеска ушел под воду, а когда с несколько удивленным видом вынырнул на поверхность, Уиллоби начал подтягивать его обратно. Оказавшись снова на палубе, пеликан поначалу не хотел делиться добычей, но в конце концов уступил и позволил китайцу выудить из его кожаного подклювного мешка жирного морского леща.
Любезно улыбнувшись таращившемуся с ошалевшим видом Пикару, мистер Уиллоби взял маленький нож и разрезал продольно еще живую рыбину. Прижимая одной жилистой рукой крылья, он расслабил ошейник и предложил пеликану трепыхавшуюся половинку леща, которую тот выхватил из его пальцев и проглотил.
– Для ему, – пояснил мистер Уиллоби, стряхивая кровь и чешуйки со штанины. – Для моя.
Он кивнул на вторую половину рыбы, оставшуюся на сундуке. Она уже не билась.
По прошествии недели пеликан сделался совершенно ручным и уже летал свободно, с ошейником, но без привязи, регулярно возвращаясь к хозяину, чтобы изрыгнуть к его ногам сверкающую кучку пойманной рыбы. Когда же Пинг Ан не был занят рыбной ловлей, он, к неудовольствию ма тросов, которым выпадало драить палубу внизу, пристраивался на салинге или таскался по палубе за мистером Уиллоби, потешно переваливаясь и наполовину расправив для равновесия восьмифутовые крылья.
Матросы, с одной стороны пребывавшие под впечатлением от рыболовных успехов, а с другой – опасавшиеся здоровенного, щелкающего клюва, держались подальше от мистера Уиллоби, который ежедневно, если позволяла погода, сидел под мачтой и под бдительным желтым оком своего нового друга наносил кисточкой на бумагу таинственные письмена.
Как-то раз, заметив мистера Уиллоби за работой, я понаблюдала за ним из укрытия за мачтой. Он присел, с видом глубокого удовлетворения созерцая исписанную страницу. Разумеется, понять, что это за символы, я не могла, но сама их форма и расположение производили приятное впечатление.
Затем китаец быстро огляделся по сторонам, желая удостовериться, что никто не приближается, подхватил кисточку и с величайшим старанием добавил в верхнем левом углу страницы последний символ. Мне без лишних объяснений было ясно, что это подпись.
С глубоким вздохом китаец поднял глаза и бросил взгляд куда-то вдаль. На его мечтательном лице было написано удовлетворение, и я знала: сейчас он видит не корабль и не волнующийся простор океана.
Наконец он снова вздохнул, покачал головой, словно в ответ на какие-то собственные мысли, взял бумагу и аккуратно сложил ее вдвое, потом еще раз, потом еще. Поднявшись на ноги, китаец подошел к ограждению и, вытянув руки, уронил сложенную бумагу в воду.
Однако до воды она так и не долетела: ветер подхватил ее, приподнял, понес, и белое пятнышко стало стремительно удаляться, напоминая издалека чаек и крачек, с криками следовавших за кораблем, собирая с воды объедки.
Но на это мистер Уиллоби смотреть не стал, отвернулся от борта и направился вниз. На его маленьком круглом личике застыла мечтательная улыбка.
Глава 45
История мистера Уиллоби
Как только мы прошли центр Атлантического круга, держа курс на юг, дни и вечера стали теплее, и свободные от вахты матросы стали собираться после ужина на полубаке, где пели песни, отплясывали под скрипку Броди Купера джигу или травили байки.
После того как, продвинувшись дальше на юг, мы покинули владения кракена[25] и морского змея, интерес к чудовищам спал и моряки принялись рассказывать о своих родных краях. А когда все рассказы были исчерпаны, наш юнга Мейтленд обратился к мистеру Уиллоби, который сидел, как обычно, у подножия мачты, прижимая к груди кружку.
– Как ты вообще попал сюда из Китая? – спросил Мейтленд. – Я и моряков-то китайских видел редко, хотя говорят, что в этом вашем Китае живет уйма народу. Может, там так хорошо живется, что мало кому охота бывать в других местах?
Маленький китаец поначалу отнекивался, но все же казался польщенным проявленным к нему интересом и, стоило проявить чуточку настойчивости, согласился поведать о том, как покинул родину. Он попросил Джейми быть его переводчиком, поскольку недостаточно хорошо владел английским. Джейми охотно согласился, присел рядом с мистером Уиллоби и склонил к нему голову, готовый слушать и переводить.
– Я был мандарином, – начал Уиллоби устами Джейми, – мастером словесности, обладающим даром сочинительства. Я носил шелковый халат с многоцветной вышивкой, а поверх него еще и верхний синий шелковый халат, служащий отличием ученого сословия. На груди и спине этого одеяния было вышито изображение фен-хуан, огненной птицы.
– Думаю, это что-то вроде феникса, – вставил Джейми и тут же вернул свое внимание терпеливо ожидавшему мистеру Уиллоби.
Тот продолжил:
– Родился я в Пекине, столице Сына Неба…
– Так они называют своего императора, – шепнул мне Фергюс. – Какая наглость равнять своего царя с Господом Иисусом!
На француза зашикали. Он ответил Максвеллу Гордону грубым жестом, однако замолчал и снова повернулся к маленькой, скорчившейся под мачтой фигурке.
– Во мне рано обнаружилась склонность к сочинительству. Поначалу я не слишком-то ладил с кисточкой и тушью, но со временем, с превеликим трудом, мне удалось научиться воплощать в письменах образы, танцевавшие, подобно журавлям, в моем сознании. После того как я преподнес образцы своего творчества придворному Сына Неба, мандарину Ву Сену, тот взял меня под свое покровительство, поселил у себя и создал мне все условия для совершенствования. Моя известность росла сообразно признанным заслугам, и к двадцати шести годам я получил право носить на шапке красный коралловый шар. Но затем повеял злой ветер, занесший в мой сад семена злосчастья. Возможно, меня постигло вражеское проклятие или я по высокомерию пропустил нужное жертвоприношение. Хотя, конечно же, я высоко чтил своих достойных предков, ежегодно посещал фамильную гробницу и возжигал жертвенные свечи в зале предков…
– Если его сочинения были столь же многословны, то не удивлюсь, что Сын Неба потерял терпение и приказал бросить его в реку, – пробормотал Фергюс.
– Но как бы то ни было, – продолжил мистер Уиллоби голосом Джейми, – мои стихи попали на глаза Ван Мей, второй жене императора, женщине весьма могущественной, родившей государю четверых сыновей. Естественно, что когда она попросила зачислить меня в штат ее придворных, эту просьбу незамедлительно удовлетворили.
– Ну и что здесь не так? – поинтересовался, подавшись вперед, Гордон. – По-моему, такой шанс выпадает раз в жизни.
Мистер Уиллоби явно понял вопрос, ибо, продолжая, кивнул в сторону Гордона:
– О, то была неоценимая честь: я должен был получить собственный дом в стенах дворцового комплекса, почетную стражу для сопровождения моего паланкина, тройной зонт, который следовало нести передо мной в знак моего сана, а возможно, даже павлинье перо на шапку. Имени же моему предстояло быть занесенным в Книгу заслуг золотыми письменами.
Маленький китаец умолк и почесал голову. Волосы на ее бритой части уже начали отрастать, делая гладкую макушку похожей на теннисный мячик.
– Однако существовало непреложное условие: все служители императорского двора становились евнухами.
У всех разом перехватило дыхание, а потом люди возбужденно загомонили. Из всех комментариев, какие мне удалось разобрать, выражения «Чертовы язычники!» и «Желтомордые ублюдки!» были самыми скромными.
– А что такое «евнух»? – с интересом спросила Марсали.
– Это тебя совершенно не должно волновать, chrie, – ответил Фергюс, обнимая девушку за плечи. – Итак, ты бежал, mon ami? – спросил он китайца с явным сочувствием. – На твоем месте я поступил бы так же.
Его заявление было встречено многоголосым гомоном понимания, и мистера Уиллоби, похоже, приободрила эта дружная поддержка: он кивнул слушателям и возобновил рассказ.
– Отклонить дар императора означало для меня лишиться чести, но – о прискорбная слабость! – я пребывал во власти любви к женщине.
Эти слова были встречены сочувственными вздохами: многие моряки были по натуре романтиками, но мистер Уиллоби остановился, дернул Джейми за рукав и что-то ему сказал.
– О, я ошибся, – поправился Джейми. – Я сказал «женщина», но он имел в виду не конкретную женщину, а всех женщин вообще. Правильно? – спросил он у мистера Уиллоби.
Китаец удовлетворенно кивнул. Луна освещала воодушевленное лицо маленького мандарина.
– Да. Я много думал о женщинах, об их красоте и грации, цветущей, как лотос, плывущей, как молочай на ветру. О мириадах присущих только им звуков, иногда подобных щебету рисовки, иногда – нежным соловьиным трелям, но иногда и вороньему карканью, – добавил китаец с улыбкой, превратившей его глаза в щелочки и вызвавшей смех у слушателей, – но я любил их даже тогда. Все мои стихи были посвящены женщине. Иногда какой-то определенной госпоже, но чаще женщине как таковой. Абрикосовому вкусу ее грудей, теплому аромату ее сосков, когда она пробуждается поутру, нежности лобка, наполняющего вашу руку, как спелый сочный персик.
Фергюс, шокированный услышанным, закрыл руками уши Марсали, но остальные подобной стыдливости не выказали и внимали с интересом.
– Неудивительно, что этот малый считался у них хорошим поэтом, – одобрительно заметил Риберн. – Конечно, это все по-язычески, но мне нравится.
– Да уж, заслуживает красного помпона на шапке, это как пить дать, – согласился Мейтленд.
– Я уж подумываю, не стоит ли малость подучить китайский, – подал голос помощник шкипера, глядя на мистера Уиллоби с новым интересом. – А есть у него эти стихи?
Джейми помахал рукой, призывая слушателей к молчанию, – к тому моменту здесь собрались почти все свободные матросы.
– Я бежал в ночь фонарей, – продолжил китаец. – Это великий праздник, когда улицы заполняют огромные толпы, в которых ничего не стоит затеряться. С наступлением сумерек, когда, собственно, и начинаются торжества, я облачился в одежды странника.
– Это вроде паломничества, – пояснил от себя Джейми. – Они совершают путешествие к дальним гробницам предков, облачившись в белые одежды: у них это цвет траура.
– Я покинул свой дом и без затруднений пробрался сквозь толпу, неся в руках купленный мною анонимный, без указания моего имени и места жительства, фонарь. Караульные били в бамбуковые барабаны, многочисленные служители огромного дворцового комплекса – в гонги, а над дворцовыми крышами взлетали и вспыхивали великолепные фейерверки.
Воспоминания окрасили маленькое круглое лицо грустью.
– Это было наиболее подобающее прощание для поэта – бежать безымянным, под громовые звуки торжества и ликования. Минуя стражу у городских ворот, я в последний раз оглянулся на сияющие пурпуром и золотом дворцовые крыши, казавшиеся дивными цветами, распустившимися в волшебном и отныне запретном для меня саду.
Ночью И Тьен Чо проделал свой путь без происшествий, но днем едва не попался.
– Я совсем забыл про свои ногти, – пояснил он, вытягивая маленькую руку с короткими пальцами и обстриженными под корень ногтями. – Все мандарины в знак того, что им не приходится заниматься физическим трудом, носили длинные ногти, и мои были длиной с фалангу пальца.
В доме, где он на другой день остановился отдохнуть, его узнал слуга, тут же побежавший с доносом к начальнику стражи. И Тьен Чо бежал в последний момент и спасся от погони лишь благодаря тому, что бросился в сырой, заросший кустами ров и лежал там, пока преследователи не удалились.
– В этой канаве, разумеется, я обрезал свои ногти. – Мистер Уиллоби поднял мизинец правой руки. – Это было необходимо, ибо в них были вделаны золотые да-ци, от которых иначе было не избавиться.
Он украл с куста вывешенную для просушки одеду какого-то крестьянина, оставив взамен загнутые, расписанные золотыми иероглифами ногти, и медленно двинулся к побережью моря. Поначалу он расплачивался за еду теми немногими деньгами, что сумел унести с собой, но на сельской дороге ему повстречалась шайка разбойников, которые и забрали деньги, оставив ему жизнь.
– После этого, – честно признался Уиллоби, – я воровал еду, когда мог, и голодал, когда такой возможности не было. Наконец ветер удачи повернул в мою сторону, и я прибился к странствующим торговцам снадобьями, направлявшимся к побережью на лекарственную ярмарку. Они всю дорогу давали мне пищу и кров, я же за это расписывал иероглифами стяги, которые они поднимали над своими палатками, и сочинял надписи для ярлыков, восхваляющих их снадобья.
Добравшись до побережья, он отправился в порт, где попытался выдать себя за моряка и наняться на уходящий корабль, но потерпел неудачу. Его тонкие, изящные пальцы, привычные к кисточке и туши, не умели вязать узлы и крепить снасти. В порту стояло несколько иностранных судов, и он выбрал то, экипаж которого имел наиболее варварское обличье, а стало быть, прибыл из самых удаленных от Поднебесной краев. Мистер Уиллоби незаметно проскользнул мимо вахтенного у трапа и спрятался в трюме. Так китаец оказался на борту «Серафины», приписанной к Эдинбургу.
– Ты, значит, решил окончательно покинуть страну? – осведомился Фергюс. – Это отчаянное решение.
– Император иметь длинные руки, – ответил мистер Уиллоби по-английски, не дожидаясь перевода. – Моя стоять перед выбор: бежать или умирать.
Слушатели дружно вздохнули, устрашенные подобным проявлением беспощадной власти, и на миг на палубе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снастей. Мистер Уиллоби взял свою кружку и допил грог. Потом он облизал губы и положил руку на предплечье Джейми.
– Странно, – задумчиво промолвил китаец устами Джейми, – но в моих стихах вторую жену более всего привлекала как раз моя чувственная любовь к женщинам. Однако, желая обладать мной и моими стихами, она готова была уничтожить то, чем восхищалась.
Мистер Уиллоби издал иронический смешок.
– Но на этом противоречия моей жизни не закончились, ибо, не желая поступиться мужским началом, я лишился всего остального: чести, средств к существованию, родины. Под последним словом я подразумеваю не просто поросшие благородной елью горные склоны в Монголии, где я проводил лето, или великие равнины юга и полноводные, изобилующие рыбой реки, но и себя самого. Мои родители обесчещены, могилы моих предков прозябают в небрежении, и никто не приносит жертв перед их образами. Вся гармония, вся красота – все потеряно! Я прибыл туда, где золотые слова моих стихов воспринимаются как кудахтанье кур, а сам я оказался ниже последнего нищего или балаганного шута, глотающего змей на потеху толпе и позволяющего любому прохожему вытащить змею у него из глотки за хвост, заплатив ничтожные гроши, дающие возможность прожить еще один ничтожный день.
Мистер Уиллоби обвел слушателей пылающим взглядом.
Читать бесплатно другие книги:
