Цунами Задорнов Николай
«Барракуда» отправляется в Гонконг. Сын все-таки доказал, что колесному пароходу надо идти туда, что еще не все пираты уничтожены им в многочисленных проливах, бухточках и лагунах среди каменных голых скал под Гонконгом. С пиратами не церемонятся. Матросы стреляют из орудий прямо по джонкам. Топят их, не спасая команды, стреляют самих пиратов и стараются захватить вымпелы – значки – в свою судовую коллекцию трофеев. Такая охота становится прекрасной практикой для матросов. Военный моряк годен к серьезному бою после того, как сшиб или заколол хотя бы одного пирата. Гораздо лучше, чем колоть чучела или стрелять по неподвижным целям. Артиллеристы без промаха бьют по движущимся кораблям. И чем меньше джонки, тем охотней соревнуются в меткости. Эти пираты гнездятся в островах, нападают на китайские торговые джонки, везущие товары из Гонконга, облагают налогом перекупщиков опиума. Вместо бесцельных учений такая практика подготовит команду «Барракуды» к кампании будущего года против русских сеттльментов. Сейчас время уже упущено, в Сибири крепкая зима, и мы не «галантный союзник», чтобы сражаться с генерал-морозом.
У отца нервно подергивалось веко, когда он слушал доводы Артура. Сын очень убедительно доказывал. Его главный инженер Боултон подтвердил, что машины потребуют ремонта перед большой кампанией 1855 года и что пароход должен идти в Гонконг, где для этого все есть. В то же время ремонт не так серьезен, чтобы загнать судно в шанхайский док. Но Стирлинг знает, что у Артура есть иные цели, не только охота за пиратами.
Отец желал послать «Барракуду» в Гонконг из иных соображений. Артуру поручено дело высокого значения и чести. Он доставит доклад Стирлинга о плавании в Японию с подлинниками выгодного соглашения, заключенного адмиралом с губернатором Нагасаки об открытии двух портов Японии, и все другие документы и карты. Все это для отправки в Лондон. Боевой адмирал полагал, что лично для него сибирско-русская кампания на этом может и закончиться. Надо лишь сходить в Хакодате, посмотреть там порт, снестись с губернатором города и порта и довести дело до конца. Адмирал Стирлинг за свои годы не раз участвовал в сражениях. Как умный человек, он не предвидит больших побед над сибирскими сеттльментами. Там некого побеждать, и кампания будет нетрудной. Гораздо важней победа в Японии, право пользоваться портами. Все это важно, конечно, и для этой войны, но еще важней для будущего. Все, что сделано, так значительно, что, собственно, к войне и военным действиям против сеттльментов у адмирала интерес несколько ослаб. Занятие портов Японии преграждает раз и навсегда выходы России на Тихий океан. За последнее время стало очевидным, что русские моряки мечтают плавать по Восточному океану, как у себя дома. Стирлинг понимал Перри. Порты, открытые для американцев, как сами офицеры Перри говорят, неудобны для торговли и для стоянки судов. Но важно зацепиться за что-то. А дальше действовать по пословице китайских дельцов: «Если прицепится, то будет раздувать».
* * *
О будущем на океане мечтают славянские фантазеры, от молодых капитанов, начитавшихся немецких философов, до иркутских купцов и юного великого князя. Сведения о состоянии славянских тенденций в России, о практическом осуществлении продвижения на Тихий океан, об отношении в петербургском обществе к этому – все есть у адмирала. Собрано еще перед плаванием. Джеймс Стирлинг знаком с Хиллем, который был в Иркутске, Охотске и Аяне. Он знает все доклады Остена о поездке по Забайкалью. Посол Англии в России сблизился с космополитическим обществом Нессельроде и знал от его гостей, друзей и от него самого, кажется, все, что интересовало Англию.
Английские шпионы были и оставались лучшими в мире. Все проливы, ведущие в океан из русских морей от гаваней на побережье Сибири, будут закрыты портами, в которых разрешена стоянка английских судов. Самый северный из проливов – между Сахалином и островом Хоккайдо – замерзает зимой. Американцы уже сделали нужные шаги. Они объяснили японцам все значение гавани Анива на Сахалине. Получив стоянку на Матсмае или Хоккайдо, английский флот получит со временем по пословице «если прицепится…» стоянку в заливе Анива. Тогда русский флот никуда не выйдет. Пожалуйста, господа медведи, для вас существует ваш родной ледяной погреб – Охотское море и два-три месяца в году для вас открыт в океан свободный доступ. Япония многолюдна? Но доступ японцам в теплые моря будет прегражден, строжайше будет запрещено пускать их в огромную пустынную Австралию. Так пусть они повертываются на север лицом, разъярятся на русских и будут оскорблены за каждый клок болотистого севера, когда мы им докажем все и откроем им глаза на вредное для Азии славянофильство.
Нервный тик не оттого, что адмирал с трудом и помехами осуществляет этот план. Виноваты его охотники за пиратами и за дамами. Не могут понять всей значительности плана, который выполняется ими же с таким усердием. Станут постарше, страсти, которым они дают выход в Гонконге и в Шанхае, утихнут, и, став почтенными отцами семейства и отцами своих экипажей, они, еще не состарившись, поймут все это глубже, а не так поверхностно, как сейчас, когда им представляется, что главное – разгромить русских. Конечно, честь велика, хоть и малы, верно, их сеттльменты. Но молодость хочет жить сегодня, не ждет будущего, требует свое.
Так посылается доклад о том, что в будущем году необходимо совершить атаку на русские укрепления в принадлежащем России заливе Анива и подготовиться к занятию южной части Сахалина, где есть русский сеттльмент. Все это сэр Джеймс выяснит.
А Тронсон изучал криптомерии, камелии, а также прически и костюмы японцев и японок, их чайные домики, их красочность и своеобразие, желая распространить потом в англосаксонском мире сведения о соблазнительности природы Японии, о прелести ее ландшафтов и загадочности ее красавиц и дать понять, какие награды и наслаждения ждут молодых героев флота ее величества, если они взглянут на Японию как на страну, которая ждет дружеского покровительства, и какие выгоды намечаются для лондонских торговцев.
В докладе адмирала излагается весь ход переговоров о заключении очень выгодного соглашения о навигации, по которому для снабжения флота, участвующего в военных операциях, можно получить в Хакодате и Нагасаки продовольствие и воду, а также с оговорками, которые не стоят пенни, производить ремонт. Так еще нет договора о дружбе, но уже самый северный и самый южный порты готовятся к открытию. Япония любезно схвачена за зад и затылок. Японцы согласились на все это нехотя, делая вид, что это не для войны, а просто для приходов кораблей, выражающих чувство дружбы, они действовали при заключении соглашения, «закрывшись веером», то есть глядя сквозь пальцы на его цели. Но они торжественно объявили о своем желании сохранить нейтралитет. Их припугнули морской пехотой, участью Кантона, близостью Шанхая и Гонконга и тем, что у Великобритании во всех морях имеется тысяча кораблей.
Японская береговая охрана, зорко следившая за уходящей эскадрой со всех холмов и гор, окружавших Нагасаки, заметила, что, выйдя в открытое море вместе, потом все четыре английских корабля разошлись в разные стороны так решительно, словно их важные капитаны рассорились между собой. Губернатор и его чиновники обсудили эти сведения и написали об этом в Эдо. Очевидно, что это расхождение эскадры – признак того, что у англичан много дел в океане и что, может быть, неподалеку в разных сторонах от Нагасаки у них имеются владения, или идут войны и сражения, или стоят флоты…
После этого доклада от нагасакского губернатора стали реже приходить в Эдо и содержание их уже не было столь интересным и важным. Зато Абэ Исе но ками получил очень важное сообщение из Хакодате от губернатора города и Главы Управления Западных Приемов. О его содержании немедленно было сообщено Тсутсую и Кавадзи в Симода для того, чтобы они очень осторожно предупредили Путятина. Хакодатский губернатор сообщал, что два английских корабля, как и был он предупрежден, пришли в Хакодате. Губернатор был вполне готов. Чиновниками не сделано никаких упущений.
Путятин узнал тогда немногое, но самое главное, что он должен знать. А Кавадзи все время получал интереснейшие известия от Абэ Исе но ками о действиях англичан. Кроме того, по указанию Абэ Исе но ками Кавадзи получил письма непосредственно от губернатора Хакодате.
Пришло известие из столицы и из Хакодате. Хакодатский бугё сообщал, что с Курильских островов пришел английский фрегат. Его командир – капитан Никольсон. Его судно разгромило и уничтожило русские торговые фактории на Курилах. Дотла сожгли самую южную из них на Урупе.
Кавадзи стал получать сообщения из столицы о том, что делает английский адмирал в Хакодате. Он прошел, идя в Хакодате, мимо полуострова Идзу и пройдет там же на обратном пути. Разрешалось опять предупреждать об этом Путятина. Береговая охрана должна быть начеку и оказать англичанам полное сопротивление в случае нападения На русских.
По распоряжению Абэ Исе но ками вход в Симода английским судам запрещен, и если Стирлинг или кто-либо из его капитанов там появится, то следует сначала попросить их немедленно удалиться. Известно стало от мистера Отто – японца, когда-то унесенного морем и ныне служившего переводчиком на английском корабле, – что англичане хотят послать на разведку в разные гавани близ Симода французские торговые корабли под видом китобоев под американскими флагами. Это после того, как англичане вернутся в Шанхай и Гонконг. В этом же письме канцлера еще одно ошеломляющее Кавадзи известие.
По донесениям Хакодате-бугё, с приходом фрегата, совершившего победные действия на Курилах, все англичане переменились и стали печальные. Все повесили носы. Японцы это сразу заметили и немедленно стали изучать всеми возможными средствами, в чем причина.
«С приходом судна, прибывшего с Курил, а значит, и побывавшего на Камчатке, состояние и настроение английского адмирала очень переменилось к худшему», – писал еще в одном из своих докладов Хакодате-бугё. На это обратили внимание в столице и дисциплинированно ждали разгадки. Оба Хакодате-бугё поручили Кичибе узнать на английском корабле, что случилось. И, как всегда, Кичибе все узнал.
Так и есть. Фрегат до прибытия на Курилы был на Камчатке. Там произошло сильное сражение[114] английского флота с русской береговой крепостью. После сражения, которое шло много дней и несколько раз возобновлялось, англичане ушли. Их адмирал Прайс застрелился от неудачи. Это благородно, так должен поступать военачальник в неудаче!
«Погиб эбису!» – подумал Кавадзи.
Говорят, что русские переломали корабли Прайса. Пароход чуть не лежит на боку. Так сообщал Кичибе. Отто сказал, что у англичан много убитых матросов и есть убитые офицеры.
– Кто же победил? – настойчиво спрашивал Кичибе.
– Конечно, англичане! – отвечал Отто.
Хакодате-бугё, получив эти сведения, испугался. Он не любил русских, но уже привык к ним, как к соседям.
– Но если англичане победили, – спросил он, – то Камчатка теперь английская и там высажена морская пехота?
Кичибе спросил об этом Отто.
– Нет. Камчатка русская. Там есть сильные батареи. Русский адмирал не отступает! – сообщил Отто, наведя справки.
– А где же тогда английский флот Прайса? Адмирал застрелился, а где флот? – спросил Кичибе.
– Ушел… идет…
– Куда? К нам?
– Нет… В Америку…
– А-а! Да-да! Ясно-ясно! – сказал Кичибе.
– Так этот полный разгром англичан русские устроили, – сказал губернатор Хакодате, получив все эти сведения.
Его разобрало злорадство. Он сделал вывод: надо учиться европейским наукам. И еще: если Отто согласится, ему дать возможность возвратиться на родину.
«Эскадра могла пойти в Японию для ремонта. Там знали о договоре с Перри и об уходе Стирлинга в Нагасаки, – полагал Кавадзи. – Но они пошли в Америку, а не в Японию. Но не из вежливости! И не ради соблюдения договора! А потому, что эскадра так разбита, что стыдно самому сильному флоту в мире являться в Хакодате, показываться в Японию в таком виде…»
– Это у англичан называется победа! – сказал Кога.
– Хотя у них и триста тысяч судов! – подхватил Деничиро, еще не уезжавший тогда помогать Эгава.
– Кто разбил? Как его имя? – попросил прочесть еще раз Тсутсуй.
– За-во-и-ко! – прочел Накамура Тамея.
– Кто такой – не знаем! Это стыдно! Мы никогда не знаем своих соседей! – возмутился Кога. – А вот какой, оказывается, герой живет рядом с Японией, а мы думаем только про Перри и Петербург.
– Мурагаки был на Сахалине и знает адмирала Невельского! – возразил Тсутсуй.
– Хорошо, что русский канцлер вместо Путятина не послал его… – ответил Кавадзи. – А то русским бы ничего не удалось.
– Теперь будем знать! – сказал Тсутсуй. – Будем знать еще одного: За-во-и-ко!
У Чуробэ сегодня плохое настроение, словно это он потерял свой флот.
– Но русским рано торжествовать победу, – сказал Кога. – Как известно по научным сведениям, англичане никогда не терпят поражений и жестоко отомстят ро-эбису. Нам надо быть осторожными. Это коснется нас.
– Они отомстят, – согласился Кавадзи; хотя он не терпел Кога, но часто думал одинаково с ним. – Но уж поздно, – добавил Кавадзи, – англичанам надеяться на победу. Надо ждать подробностей. И если все окажется верным, то, даже если англичане добьются превосходства, все равно их победа после такого сильного поражения не будет полной… Судя по всему, русские твердо сопротивляются им везде, несмотря на то что воюют с тремя самыми сильными государствами в одиночестве. Уже поздно англичанам надеяться на победу! – повторил он.
– А русским еще слишком… да… слишком рано… – сказал Тсутсуй, вкладывая в эти слова какой-то особый смысл.
– Пусть два сильных варвара дерутся и рвут друг друга, – сказал на другой день на общем собрании в храме Кога, – у них одинаковый вид, одинаковые глаза, волосы и носы. Так пусть они грызут, рвут, бьют друг друга и налетают друг на друга грудью, как два орла… И пусть сдохнут! Сдохнут от последнего удара, изнемогая от ненависти друг к другу, хотя они оба – варвары и нам не братья. Тогда мы, вооружившись до зубов, совьем себе мирное гнездо из перьев этих погибших героев-глупцов.
– Как бы то ни было и как бы ни судила Философская академия, может быть, еще найдется много народов, которые хотели бы, чтобы два гиганта убили друг друга, но Путятин – герой! – сказал Кавадзи. – Он наш гость, и волос не должен упасть с его головы.
– Хотя он уже упал в воду! – сказал Тсутсуй.
– Но так не должно больше повториться! – согласился Кога.
Абэ Исе но ками прислал распоряжение, чтобы русским не сообщать о победе на Камчатке над англичанами, а то это известие укрепит позицию Путятина на переговорах.
А из Хакодате писали, что перед уходом Стирлинга стало известно, что на Камчатке не только убиты матросы и офицеры. Перебиты самые храбрые, в красных мундирах. Их трупы остались на берегу и похоронены русскими.
– Вот так непобедимые! – сказал Кавадзи.
– Самые храбрые! – печально молвил Кога.
После ужина и сакэ Кавадзи вспомнил, как Гончаров уверял его, что непобедимых не бывает. А Стирлинг был в ярости и требовал от бугё узнать и сообщить, где «Диана» и Путятин.
«Мы бы их охотно оставили у себя до конца войны, – думал Кавадзи, – пусть бы жили и строили бы для нас европейские суда. А мы предоставили бы им все, все, все, что только они захотят!»
– Не все русские похожи на англичан, – сказал главный шпион государства Матсумото Чуробэ. – У них немало людей с такими же, как у нас, глазами и лицами. Я не говорю про японца, которого они скрывают, а про самих русских.
– Да, да! Это очень опасно! – согласился Тсутсуй.
– В победе на Камчатке, если она действительно произошла, – сказал Кавадзи, – русские имели союзников! Поэтому они победили! Им помогли…
– Кто же? – спросил Чуробэ.
Кавадзи так быстро и широко открыл свои ресницы, словно дал залп из обоих глаз.
– Япония! Япония задержала в Нагасаки эскадру Стирлинга, требуя исполнения традиционного этикета. А Стирлинг хотел идти на уничтожение Камчатки. А все удивлялись зачем, когда красные мундиры там и так победят. А он все хотел спешить… Мы не допустили нашей политикой, чтобы, опираясь на наши порты, английский флот действовал бы еще оперативней. В будущем, однако, нам, кажется, не удастся этого. Нам не избежать англичан, и они, как богатая страна, с тремястами тысячами кораблей, принудят нас к уступкам, и мы вынуждены будем согласиться.
– А что же с Путятиным будет? – спросил Тсутсуй.
– Мы известим его о том, о чем можно. Накамура сообщает, что уже сказал… Но дальше… Дальше – не наша вина…
– Не попадет ли он в плен к англичанам? – с дрожащей головой спросил Тсутсуй.
Пришел пакет из бакуфу. Сообщалось, что нагасакский губернатор Мидзу Чикугу но ками назначался в Симода в помощь Тсутсую и Кавадзи, так как он удачно провел переговоры с англичанами и теперь может быть полезен при переговорах с Россией.
Кавадзи ободрился. Эта бумага дорого стоит. Саэмон почувствовал, что жар охватил его голову, и он стал обмахиваться веером, словно наступили душные летние дни перед сезоном дождей, а не прозрачная, красочная осень.
Правительство посылало Чикугу но ками сюда, к русским. Конечно, это знак дружеского внимания к Путятину. Это делается, чтобы доказать русскому послу, что за его спиной не происходило никакого сговора с его врагами-англичанами, что он сам может узнать все, что ему потребуется, у князя Чикугу про переговоры с англичанами и про их намерения. Это поддержка для Кавадзи. Значит, путь дружбы не закрыт. Правительство подтверждает свое стремление сохранять с Россией наилучшие отношения и дружеские связи. Значит, в Эдо понимают, что Кавадзи прав. Значит, Кавадзи может ослабить свою жестокую требовательность при переговорах с Путятиным.
На душе дипломата не легче. Забота стала сложней, и дела нелегки, как всегда.
А другой князь, Мидзуно, из соседнего городка Нумадзу, писал в своей башне, в кабинете с бойницами, что, собрав сто лодок, он спас команду роэбису без упущений и ошибок и все время смотрел сам в трубу, пока черный корабль не перевернулся и не утонул.
Это происходило очень интересно. Черный корабль встал сначала на нос и поднялся кормой вверх так высоко, что двуглавый орел императора на каюте Путятина показался рыбакам летящим в небе. Это рассказывали рыбаки подданным князя. Случай совершенно небывалый.
Глава 25
ПЕРВЫЙ ЧЕРТЕЖ
Утром Александр Колокольцов велел денщикам поставить вверх дном кадку. На нее положили сорванную дверь от японского сарая.
При тишине и мягком утреннем солнце Путятин присел к новому столу.
– Пишите! – велел он Можайскому. – Длина судна семьдесят семь футов.
Сколько было на «Диане» чертежей разных судов, больших и малых, расчетов теоретических, и все погибло! Приходится все здесь делать самим!
Адмирал диктовал измерения на память. Он задал длину, ширину и углубления и просил сделать чертежи и расчеты, определить центр тяжести. Еще в не просохшей книге лейтенанта стал листать страницы, разыскивая справки.
Лесовский стоял подле адмирала и ждал, когда тот оторвется от дела, что-то желая объяснить. По его знаку штурман Елкин развернул лист александрийской бумаги. Адмирал увидел перенесенный карандашом на бумагу чертеж шхуны «Опыт». Капитан, объясняя, согнулся и опустился локтем на стол. Путятин выпил чашку горячего зеленого чая и взялся обеими руками за знакомый чертеж из журнала «Морской сборник».
– Проект хорош, но эта шхуна гоночная, а нам надо брать команду и груз, вооружаться орудиями. Это яхта прогулочная для легких и приятных путешествий.
– Вот и хорошо, что она быстроходная, – сказал Елкин. – Наша цель – построить ходкое судно, которое могло бы пройти, прорвав блокаду, и достичь устья Амура. А что же нам, по-вашему, строить линейный корабль?
Путятин терпеливо выслушал.
– Размеры шхуны против проекта мы изменим, чтобы взять артиллерию… – заговорил адмирал. – Восемь орудий… Продовольствия на три месяца… Ширину придется довести до… Как, господа? Чтобы судно было ходким… Высота мачт?
Путятин всегда советовался, казалось, часто колебался, всех выслушивал, но решал по-своему.
Ударил барабан, и мимо адмиральского «палаццо» по лугу промаршировала стройная шеренга матросов. Как всегда, утренние занятия начали с маршировки. Алексей Сибирцев покрикивал, отдавая команды. Сибирцев в форме, с кортиком и палашом наголо. Потом он выстроил колонну и стал прогонять ее быстрым шагом, бегом, парадным шагом и походным шагом. Рассыпал ее цепь.
Рота разбилась на взводы и отделения. Унтер-офицеры закричали по всему лугу. Началось повторение ружейных приемов.
Алексей Николаевич назначен был с другими офицерами подготовлять вооруженные колонны к пешему переходу с полной выкладкой в Хэда. Вид отрядов должен производить впечатление полного порядка и воинственности. Офицерам велено сосчитать уцелевшее оружие, патроны, просмотреть одежду, обувь. Безоружным дать палаши и пики.
Сейчас на отмелях и на дорогах, на небольшом лугу и на улице деревни – всюду видны отряды матросов. Трудно поверить, что такая масса людей могла уместиться на сравнительно небольшом судне. Никогда не думал Алексей Николаевич, что экипаж «Дианы» на суше выглядит так внушительно.
Сибирцев не знал, как докладывать о неприятном происшествии, когда рота моряков начала маршировку и едва поднялась с отмели на берег, как один из матросов упал. Отряд прошел дальше, а матрос лежал, тужась и пытаясь подняться.
Японцы вышли из дома и смотрели с любопытством, видимо полагая, что так по какой-то причине приказано этому эбису.
– Тюхин пьян, Алексей Николаевич, – осмотрев матроса, сказал фельдшер и, наклонясь к матросу, спросил: – Ты где ночью был?
– В казарме, – едва плетя языком, отвечал матрос.
Сибирцев велел унтер-офицеру и двум матросам взять мертвецки пьяного моряка.
– А ну встать! – приказал Сибирцев.
Матрос поднялся, качаясь между товарищей.
– Куда его теперь, ваше благородие? – спросил унтер-офицер. – Окатить водой?
– Водой окатить и пороть! – ответил Сибирцев. – С кем же ты пил? – спросил он матроса.
Тюхин молчал.
– Наверное, с японцем, ваше благородие, – сказал Маслов.
– Люди хлеба не дадут, а вино найдется… – подтвердил Соловьев.
– А ну поставьте мне его на ноги как следует!
– Можно отвести его? – спросил Маслов, стараясь поставить пьяного поудобней.
– Выкупайте его! И к боцману, к Иван Терентьевичу.
– Что за безобразие! Что за безобразие! Господа, господа! – удивлялся адмирал, получив донесение, и заходил по своему «палаццо». – Мы же в чужой стране!
– Пороть его не надо, – сказал Лесовский. – Вытрезвеет, скажите унтер-офицеру, пусть объявит, что я буду наказывать сам. Он три дня подождет и подумает, подлец…
Путятин полагал, что лучше сразу выпороть, но спорить не стал с капитаном. Нельзя со всеми и бесконечно спорить, смягчать все эти страсти; надо и уступать и отстраняться. Тем более что Степан Степанович дока по этой части.
Нет, решительно нет, нельзя жить моряку на суше! Чего только не пришлось выслушать вчера адмиралу по возвращении из своего неудачного плавания! Хотя все живы, здоровы, горевали, что погибла «Диана», некоторые строили планы и предавались недисциплинированным фантазиям, и тут же сыпались жалобы, упреки и претензии. Какую чушь пришлось разбирать!
Старый крестьянин принес в первый день небольшую бочку из железа, сделанную очень аккуратно и чисто вымытую.
– Это суп варить! – решил тогда кок и показал знаками, что из этой бочки будут кушать.
Старик кивал головой утвердительно. Пришедшие с ним японцы закивали головами.
– Все ясно теперь! Спасибо! – сказал матрос Сизов.
Японцы поклонились и ушли. На другой день Эгава прислал в подарок живого петуха. Повар его зарезал, ощипал и выпотрошил. Налил в бочонок воды и поставил на костер. Прибежали японцы. Старик, принесший бочку, стал с жаром объяснять что-то повару, но тот не понимал. Японец тогда выплеснул из бочки воду вместе с петухом и оттолкнул матроса в грудь.
– Да ты что? – рассердился повар. – Я тебе за это… – Он схватил старика за ворот, но тот отбился.
– Постой, постой, ребята, – кинулся разнимать их адмиральский денщик Витул.
Японец расстегнул штаны и при всех помочился в бочку. Поднялась ругань, дело дошло до драки. Прибежал вахтенный офицер.
«Так и тащишь, и тащишь на себе всю жизнь тяжелый груз с нашими людьми!» – сетовал подавленный всей этой бестолочью адмирал.
– Японцы так ясно вам объяснили, что бочка не для варки пищи, а для испражнений, – говорил Евфимий Васильевич денщикам, – да как же вы не поняли?
– Я понял! – отвечал повар. – Я еще тебя спрашивал, – обратился он к приглашенному на разбор дела японцу: – Мол, варить и кушать из нее? Еще показал тебе, что будем хлебать из нее, а ты кивал головой и соглашался.
– Они всегда кивают головой, что бы им ни говорили, – заметил фельдшер.
– Нет, брат, это тебе даром не пройдет! Издеваться не смей! Что себе он позволил, Евфимий Васильевич, какие шутки!
Отец Хэйбэя при этом разговоре вежливо кивал головой, как бы со всем соглашаясь, и улыбался.
– Вот улыбается, а вон какой фонарь мне под глаз вчера подвесил! – жаловался повар.
Старик показал и себе под глаз и опять поклонился, улыбаясь. Он желал прежде всего вежливости и уважения даже при разборе этого дела, где он был совершенно прав и напрасно обижен эбису. А ударил невольно, по горячности, и к разбору дела это не должно относиться.
Старик уверял, что принес солдатам Путятина бочку, чтобы опорожнялись в нее, а не ходили по окрестностям.
– А зачем же вы головами кивали? – спрашивал Букреев. – Я видел тоже, он спросил: мол, для варки это?..
– Ваше высокоблагородие, Степан Степанович! Помойная бочка для гаженья, а они дали петуха варить!
– Это же грех!
– За это их избить, – говорили матросы.
– Они кивают головой утвердительно, даже когда не согласны, – вмешался Можайский.
– За это надо старику всыпать!
– А у нас поля маленькие, и наши крестьяне хотели содержимое бочки отвезти на огород. Может быть хорошее удобрение. Знаете, ваши солдаты флота очень большие ростом, – объяснял Татноскэ, – и они много едят. Наши японцы едят мало. Мы удивляемся.
Елкин покраснел до ушей. Японец показывал на него, объясняя, какой вот он, к примеру, большой и толстый и как, конечно, много надо ему кушать и ему нужна посуда большая.
– Японцы, как видите, говорят об этом вполне серьезно, – сказал Лесовский. – Это для них такой же предмет разговора, как и любой другой. Они очень сожалеют, что так получилось… Расходитесь, братцы, и больше ко мне с этим не подходите.
– Завтра мы выступаем…
– Как мы уже говорили, это невозможно, – отвечал Татноскэ.
– Зовите дайкана Эгава.
Дайкан, после гибели «Дианы» возвратившийся в Миасима вместе с Путятиным и Накамура Тамея, побеседовал с отцом Хэйбэя. Старик не только хороший рыбак, но и плотник, и лодочный мастер. Дайкан велел его сыну собраться в дорогу, сказал, что все плотники из всех деревень будут собраны и посланы на работу в Хэда.
Дайкан прошел в «палаццо». Он предлагал перевезти весь экипаж «Дианы» в джонках, уверяя, что это быстрей и проще и что все труды и заботы по переходу морем японцы берут на себя.
Лесовский отвечал, что джонки никуда не годятся, это дрянь, а не суда.
– Вы нас уже один раз выручили со своими джонками, и с нас хватит! Тяжести, мешки с грузами, фальконет, – пожалуйста, доставляйте в Хэда на джонках. Мы дадим своих надежных людей сопровождать грузы. Это наши плотники и мастера. А мы пойдем пешком. У нас все готово. Сто сапожников перечинили всю обувь… А ваши моряки до тех пор не будут настоящими, пока вы не откажетесь от старого устройства судов. Пока у вас суеверия решают все, а не астрономия и навигация! А вы повезете нас на корытах из предрассудков, опасаясь, что мы оскверним вашу Токайдо… Да ведь уж шли же по ней, что же вам еще? Прецедент имеется, и все!
Эгава ответил, что в старину и у японцев киль делали, называл его продольной костью дракона, но правительство запретило строить килевые суда, чтобы не было измены, когда моряки уплывают в другое государство.
Карандашов стал объяснять Эгава, что нужен лес для постройки стапеля, лес для распиливания на доски и обшивки, брусья для бимсов,[115] кривые крупные сосновые штуки для шпангоутов…[116] Потребуется собрать плотников и кузнецов.
– Наши плотники, которые прибудут в Хэда на джонках, пусть со всем там ознакомятся. Покажите им места, где будем строить судно.
– Фудзи-сан не отпускает их… – говорила Фуми. – «Пусть живут у нас!» – так сказала Фудзи-сан… Фудзи-сан рассердилась, правда? – спрашивала Фуми у Петрухи.
– Да, Фудзи, Фудзи… Вот чуть не потонули, – отвечал Петруха. – А утром, знаешь, ведь мы уйдем…
Утром на одной из джонок в Хэда отправился с грузом унтер-офицер Аввакумов. С ним пятеро матросов: Янка Берзинь, Василий Букреев, японец Киселев, Маточкин и младший плотник Анисим Дементьев. Остальные готовы к пешему переходу.
Черная лента из шестисот человек, построенных по три в ряд, заняла огромное пространство от берега до главной дороги. Ждали адмирала из штаба. Уже вынесли знамя.
Вышли Путятин и Накамура Тамея со свитами. Послышалась протяжная и торжественная команда, и в воздухе сверкнул обнаженный палаш капитана.
Его команда прокатилась по рядам, как эхо в лесу, повторялась молодыми офицерами.
Раздалась новая короткая и резкая команда. Все шестьсот эбису, словно один человек, четко звякнув, повернулись. Ударил барабан, заиграла труба, и вся эта узкая, по три в ряд, масса людей зашагала…
Черные колонны матросов, с оружием, и ранцами, и скатками шинелей или мешками, выходили на Токайдо. Несмотря на множество полицейских, отгонявших посторонних, проводить эбису на выходе из Миасима и на перекрестке у выхода на дорогу Токайдо собрались толпы народа из всех деревень. Заметно было, что японцы жалели уходящих. За недолгие дни, что пожили тут матросы, люди привыкли к ним, втянулись в новую, многостороннюю жизнь, хотя, бывало, и ссорились с пришельцами. Но, несмотря на поборы, конфискации продовольствия, порки, все строгости и требования чиновников, таинственные ночные события, о которых и упоминать боялись, жаль было, что уходят эбису, мелькнуло что-то иное, показалось, что людям можно жить не только так, как жили всегда.
Сизов увидел Фуми, и словно его толкнуло в грудь. Он не знал, как смотреть на нее, и ослаб, теряя осанку. Гордо взглянуть, как и следовало матросу в таких случаях, и закрутить ус, пройти козырем?..
Она, коротенькая и некрасивая сейчас, полусогнутая в своем бедном халате, с подушечкой на спине, которая – хитро придумано! – скрывала всю ее гибкость. Черноватое лицо с широкими крепкими скулами. Сама как бы каменная, сейчас бессердечная, замкнутая и далекая, почтительно кланявшаяся всем, поклонившаяся и ему, Петрухе. Мол, до свидания, спасибо!
Петруха почувствовал, что ему жалко эту японку. Ему, лихому матросу, всегда охотно кидавшемуся туда, где опасность или противник, еще не были знакомы боль и сочувствие к кому-либо из женщин, с которыми приходилось встречаться.
«Спасибо вам!» – так понял он ее покорный взгляд и поклон без тени насмешки, упрека и гордости, с какой проводила бы его своя питерская, рижская или ревельская.
Хэйбэй долго смотрел на эбису и потом пошел за ними. «Попадут ли они в плен к англичанам? Попадет в плен или нет этот высокий Петруха к англичанам, когда отправятся на корабле обратно?» – подумал Хэйбэй.
Синяя колонна меж ровных гладких полей уже на Токайдо. И чертежи унесли! Песни больше никто не запоет, никто не замарширует под барабанный бой.
Село Миасима, казалось, опустело… Скоро и Хэйбэй уедет на работу в Хэда строить там корабль вместе с эбису.
Хэйбэй забрался на холм и пошел обратно.
- О мае орося-но
- Пу-тя-тин…
– громко запел он.
- О мае орося-но
- Пу-тя-тин
- Ёно-кадзе ни
- Дайдзина такара-о
- Норисутета…
- Па-па-пап-па-па-а…[117]
Глава 26
ТЕНИ В СТАРОМ ЗАМКЕ
Абэ Исе но ками получил письмо от Эгава Тародзаэмона и схватился за голову.
– Врача! – закричал его секретарь.
Было тихо, и во всех комнатах резиденции слышался лишь шелест шелков, похожий на шелест листьев тунга при ветре с моря. Чиновники бегали, согнувшись с таким видом, словно собирались нырять в холодную воду.
День ото дня становится все тяжелее управлять. Абэ Исе но ками еще удерживает в своих мягких руках государственные поводья, но рывки их становятся все сильней. В обществе невероятная путаница.
Идут споры, как быть с иностранцами, допускать ли их в страну. Глупо сомневаться! Но интриги так многочисленны и многообразны, как будто в самом деле можно думать, что удастся остаться в изоляции.
Но дело, как всегда, не в этом. Прогресс неизбежен, и тот, кто протестует против прогресса и уничтожает или отравляет его сторонников, сам потом неизбежно должен стать двигателем прогресса, придя к власти. Борьба за власть и влияние! Из-за этого чуть не был отравлен старый больной сиогун. Но он не отравлен! Чаша с ядом поднесена к его губам. Старый сиогун догадывается и плещет яд в лицо подавшего придворного. Офицер удаляется и вспарывает себе живот. Весь громадный муравейник столичного города приходит в движение. Все даймио проникаются вдруг государственными интересами. А у ворот города стоит беспощадная американская эскадра.
Мито Нариаки не причастен к заговору. После смерти Верхнего Господина старый Мито желал, чтобы сиогуном стал его сын, отданный на воспитание в другую семью, умнейший и благородный рыцарь, полная противоположность родному отцу, это все знают. Но никто не хотел бы подчиняться Мито Нариаки. Он слишком стар, умен и властен. И вот сиогуном становится молодой человек, добрый, приятный и порядочный, но совсем не способный быть главнокомандующим. Он – ценитель подвигов своих подчиненных, но сам не человек подвига. Он изыскивает наслаждения, а государственные дела радуют его в перерывах, пока он набирается новых сил. Иногда он бывает очень неглуп, впрочем…
Совершены преступления и сплетены интриги, и во главе должен стать, прикрывая весь разлад и развал общества, кто-то сильный и честный. Таким был князь Абэ.
Он у власти. У него надежные помощники. Мито был удален от двора еще при старом сиогуне. Абэ Исе но ками снова пригласил его в замок. Забот множество. Надо перевооружаться. Требуется обрести силу, заимствуя способы воспитания у европейцев, но не вступая с ними в общение.
А вот в довершение ко всему сегодня ночью воры обокрали сокровищницу во дворе сиогуна, в центре крепости крепостей. Драгоценности пронесены сквозь цепи часовых, мимо множества тайных охранителей и полицейских!
С Путятиным хоть было все благополучно, его команду накормили и отправили морем в Хэда. И вдруг Эгава извещает, что русский корабль погиб! Не смог войти в Хэда! Это последняя капля, переполнившая чашу забот и страданий великого государственного деятеля. Едва отошла боль, как доложено, что прискакал конный самурай из Симода с донесением от Кавадзи. Самые честные, благородные и преданные шлют донесение, а голове все больней.
Кавадзи извещал о том же событии и высказывал предположение, что в связи с выходом нового закона о разрешении строить большие суда, теперь, когда погиб корабль Путятина и посол хочет построить совершенно новый корабль, представляется возможным воспользоваться создавшимся положением, чтобы изучить более подробно и основательно, чем предполагалось до сих пор, все тайны европейского судостроения и что инженер Эгава Тародзаэмон может оказаться еще более полезным, чем предполагали до сих пор.
Саэмон но джо гениален! Не зря русские зовут его Саэмон но ками. Он выше и умней всякого ками! Это не просто лесть русских. Гениальная мысль, зерно которой впервые угадано и найдено самим Кавадзи, дойдя до Абэ Исе но ками, была тут развита, ее зерно как бы проращено. Был составлен план изучения постройки корабля при ремонте для создания школы судостроения и перевооружения. И теперь эту же мысль так широко, смело, со всей силой и властностью, на которую способен ум государственного канцлера, разработанную Абэ Исе но ками и спущенную «вниз» из замка, Кавадзи, еще более расширив и дополнив, возвращает канцлеру обратно. Да, Саэмон но ками гениален!
Эта мысль, как мяч, летала между замками Эдо, Симода и резиденцией Эгава. В этой мысли было все, что надо для будущей Японии. Русские, потерявшие корабль, могут оказаться полезными для государства. Это ясно!
Но и на этот раз, когда голова отошла от боли и потучневший от забот Абэ отдохнул, он взглянул на дело шире Эгава и Саэмона но джо. Надо ломать препятствия к перевооружению. Воспользоваться, что перевооружение страны только начиналось. Тот, кто умеет владеть собой, кто дисциплинирован и мужествен, должен прежде всего нанести удар мнимым противникам перевооружения еще до того, как перевооруженная Япония станет отражать нападения врагов. Случай удобный… И заманчивая ловушка с приманкой из шестисот безоружных эбису! Столько мяса! Для хищника!
Посоветовавшись с членами государственного совета и вельможами, Абэ Исе но ками решил, что этого недостаточно. Нужно согласие Верхнего Хозяина. Слаб и неопытен, и сила не в нем! Абэ Исе но ками пригласил прибыть в замок и явиться на заседание правительства мудрейшего князя Мито Нариаки. Умный человек, как говорят, противен для окружающих. Посмотрим и послушаем умного.
А письма от Эгава приходили. И из Симода от Тсутсуя и Кавадзи. Чуробэ выехал срочно в Эдо. Все сохраняющие безопасность страны обеспокоены исчезновением мешков с деньгами из замка!
Воры у государственной власти разнесли дух воровства и вселили его во весь великий народ!
А сведения от Эгава: шпионы и бродячие рыцари князя Мито снуют по Токайдо, но не могут прорваться к русским. Один вор и преступник случайно изрублен в куски зоркой стражей из императорских воинов, подчиняющихся сиогуну.
Коренастый, с крепкой тяжелой головой, как бы вросшей в могучие плечи, князь Мито считался умнейшим и образованнейшим из всех рыцарей трех семей правящей династии. Он враждовал с покойным сиогуном, поэтому при нем был отстранен. Абэ вернул его. Старый князь Мито был главным советником высшего государственного совета, олицетворением мнения трех семей правящей династии, мнения, которого не мог, не умел высказать тот, кто взошел на престол и правил. Верхний Господин молод, он любит наряжаться, пьет легкое вкусное сакэ и часто хохочет, как женщина.
Князь Мито немедленно представил доклад. Он стоял крепко на своем… Он прям и честен старинной, повелительной честью, основой которой была приверженность порядку и знание обычаев страны. Мужественный Мито знал и сознавал всю выгоду своего положения, как самого верного из хранителей традиций. Абэ был очень рад, получив на руки его мнение. За спиной Мито Нариаки стояли, как считалось, многочисленные родственники, показные вздыхатели и сторонники старого порядка, не пожелавшие в свое время решительно, чтобы сын Мито Нариаки стал сиогуном.
Эгава Тародзаэмон прислал новый доклад. Князь Мито считает себя его покровителем и другом. Эгава соглашался со всеми предположениями Кавадзи. Путятин и его офицеры решили построить совершенно новый корабль. Они уже вычертили его план, находясь в деревне Миасима. Они просят предоставить им берег Хэда у моря Идзу для постройки дока.
«Док! Слово, неслыханное в Японии, – подумал Абэ. – У нас будет свой док, построенный варварами для… цивилизованной страны!» Они просят позволить им рубить лес для дока и для постройки корабля! Но для этого они хотят перейти пешком по Токайдо, сушей от Миасима до Хэда.
Дайкан, конечно, не совсем своеволен. Он еще прежде получил распоряжение правительства о том, что при ремонте «Дианы» следует полностью ознакомиться с ее устройством и во время исправления корабля русскими плотниками надо перенять от них все способы работы и обучить западному мастерству японских кораблестроителей, живущих в Хэда.
– Но пустоту нельзя ремонтировать! И от пустоты нельзя ничему научиться! – так говорил Абэ Исе но ками вельможам, знакомя их с сутью дела. Одним он рассказывал больше, другим меньше, не все, что докладывал дайкан. Но суть дела известна всем.
На свою ответственность Эгава дал согласие Путятину. Он обещал содействовать во всем.
Так они хотят строить совершенно новое судно. Тогда можно копировать всю работу с самого начала. Эгава – настоящий гений, инженер и отличный организатор. Он действует, застегнувшись смертно. Он взял на себя ответственность и все обещал Путятину. Это согласно с большим планом Абэ Исе но ками. И с философией Кавадзи Саэмона но джо. Вот присланы списки и просьбы Путятина. Вот списки: медь, мастера-медники. Железо, кузнецы. Дерево, плотники. Присланы замысловатые, очень интересные рисунки всех вещей, из которых строится корабль. Присланы вытесанные из дерева формы будущих частей корабля. Выкованные ро-эбису в Миасима, в кузнице, болты, скобы, скрепы. Образцы медного листа. Откуда они медь взяли? Все вельможи приезжали и смотрели, как в сокровищницу. Носили показывать Верхнему Господину, и он хохотал, брал на руки и бегал показывать придворной даме. Вельможи осматривали все эти части будущего корабля очень серьезно. И удивлялись, как все аккуратно и быстро сделано.
Эгава сообщил, что Путятин и русские после постройки отдадут все чертежи. Покажут, как строить док и закладывать судно. Абэ целыми часами смотрел на длинные листы бумаги, изрисованные карандашами, исписанные тушью.
Такого еще никогда не бывало! Но, как писал Эгава, русские отказываются идти на рыбацких лодках и вообще отказываются от перехода морем на японских судах в Хэда, считают их неудобными и неустойчивыми, негодными для дела. И чтобы ускорить дело, Эгава взял на себя ответственность за их переход по Токайдо в пределах своего округа и через горы по тропам в Хэда, когда они свернут с Токайдо. Он готов отвечать смертью! Да, это верный чиновник!
Кавадзи, например, всегда говорит, что он с детства решил добиться высокого положения, сражаясь за императора, сиогуна и казенное имущество, и, не жалея себя, приучил себя к мысли, что обязательно будет должен кончить жизнь самоубийством, так как в великих делах всякая ошибка на службе государства непростительна.
Пройти им по дороге? Значит, открыть для всех эбису императорскую дорогу? Страна еще не совсем открыта. Закон издан уклончивый – «отменить закон о постройке кораблей для дальнего плавания». Но если будет возмущение? Как быть? Дело совсем не в том, что на Токайдо при станциях публичные дома, что по Токайдо едут рыцари, напиваясь с утра и до вечера и грозя изрубить саблями любого, кто не окажет им нижайшего почтения.
Как быть? Эбису нужны Эгава! Абэ Исе но ками размышлял, рисуя в уме все происходящие события столбцами иероглифов, как на бумаге. Как пропустить их по дороге?
Дайкан прав: надо обучить наших людей. Научить, как чертится чертеж судна. Как строится корабль. И как закладывается другой, третий, четвертый корабль. А дальше? Винт. Орудия. Еще корабль, огромный, с рельсами на палубе для гигантского орудия. И орудие наводится прямо на китайцев! На корейцев… А там… Нет, сначала опыты надо произвести. Иначе не научишься, как стать японским Перри.
До сих пор разве не заботились об этом же? Строился корабль в Урага, он закончен. Корабль «Хоо-мару» европейского типа, но получился неудачный. Чиновники облазили с полицией все корабли Перри и все точно скопировали.
Строительство было начато по самым чистым образцам, добытым Эгавой и тайной полицией. И как это обидно, что тайная полиция не смогла построить корабль лучше, чем инженеры, хотя и старалась! Это парадоксы судьбы! Корабль небольшой, похож не на корабль эбису, а на вынырнувшую палату из подводного царства, которую оснастили не по велению ками,[118] а по варварским законам эбису всеми веревками и деревьями.
Теперь же все работы можно будет наблюдать с самого начала, как пишет Эгава. Первый европейский корабль сможет быть построен в стране в эту же зиму. Но, конечно, считаться будет, что первый корабль построен еще до Путятина, и, обучая высокой национальной гордости маленьких ребятишек, в школах детям будут об этом твердо говорить и при этом прямо смотреть в глаза. А про путятинский корабль, конечно, всегда можно умолчать. Важно, чтобы знала полиция и инженеры да работали рабочие.
Кроме того, посол. Путятин гарантирует, что будут оплачены русским правительством питание его моряков и все работы японских рабочих, а также материалы, из которых будет построено судно.
* * *
Князя Мито считали непогрешимым и чистым в его приверженности старине. Многие, как знал Абэ Исе но ками, почти все, говорят, что возмущены заключением договора с американцами, переговорами с русскими и с англичанами. Тайно и явно возмущались. Князь Абэ сам дал им главу и объединил их вокруг князя Мито. Он как бы сказал: действуйте – и предоставил им свободу.
Читать бесплатно другие книги:
