Алая аура протопарторга. Абсолютно правдивые истории о кудесниках, магах и нечисти самой разнообразной Лукин Евгений
– Ладно, – угрюмо подвёл он итог. – Заказ я выполнил, а дальше уже их дело…
В молчании путники выбрались из рощицы и направились к платформе. Шли, не зная, то ли радоваться, то ли огорчаться.
– У тебя сотик в рюкзаке пищит, – сердито заметил Прохор.
– Откуда? – буркнул Андрон. – Я ими уж пять лет как не пользуюсь…
* * *
Выпутали мачту из веток и, мысленно благодаря Бога, что не дал им времени снять девальваторы, выкатили облегчённую до предела платформу на место попросторнее. Прохор приволок откуда-то три мёртвых тела в камуфле и живописно рассадил их на палубе. Подняли парус. Ветер с прежним упорством дул в направлении дачных посёлков. Вскоре в лесопосадках пошли прогалы.
– Прыгаем! – скомандовал сиплый Прохор. – Вон она…
Действительно, вдали, на том самом бугорке, которым сегодня завершилось их бурлачество, навстречу паруснику бойко бежало по рельсам нечто небольшое и самоходное.
– Ну, прощай, старушка…
Андрон, скривившись от жалости, похлопал по самодельному поручню. Подхватил рюкзачок и, сойдя по ступенькам железной лесенки, соскочил на твёрдую землю. Скорость была ещё невелика.
Прохор лесенкой пользоваться не стал и, по своему обычаю, просто махнул через борт.
Приостановились, глядя вослед уходящему в последний путь кораблю, – и у обоих защемило сердце. Вроде всё рассчитали правильно: на глазах многочисленных (возможно, в том числе и зарубежных) наблюдателей отчаявшийся террорист шёл на таран, столкновение предстояло не в рощицах, а среди чиста поля, – и однако, видя удаляющуюся корму израненного, издырявленного одномачтовика, гордо идущего на верную гибель, трудно было не чувствовать себя подлецом.
– Сходил, называется, до Слиянки. – Заглушая голос совести, Андрон крякнул. – Да, удружил мне Димитрий… Дальнобойные машинки теперь точно запретят. А то и все разом… У них ума достанет. И на что жить?
– А счёт? – напомнил Прохор, видимо ухитрившийся подслушать и этот разговор шкипера с пассажиром. – Он же тебе номер счёта оставил…
– Думаешь, на новую хватит?..
Осунувшись, Андрон неотрывно смотрел на уменьшающийся латаный парус.
В небесах опять заревело, засвистало. С вертолёта-разведчика тоже, видать, заметили, что преступная платформа рискнула покинуть своё логово и сама ринулась навстречу опасности.
– Может, она, тележка эта, где-нибудь там с рельс сошла? – с надеждой предположил Андрон – и в этот миг грянуло.
Никто не знает, сколько ящиков с боеприпасами загрузили вояки на маленький колёсный брандер, но громыхнуло знатно. Долбануло – как из динамика.
Вспучилось грязноватое пламя, в воздух начали всплывать доски, трупы, оси, колёса, треть мачты с обрывком вантов – и Андрон отвернулся. Что-то простонало над головами и во что-то с хрустом влепилось. В рощице завопила насмерть перепуганная ворона. Потом обломки вдалеке стали оседать, перспектива очистилась, и только пожар продолжал полыхать на путях. Стало потише.
– Хорошо ещё не назвал её никак, – перехваченным горлом выдавил Андрон. – Хотел ведь назвать…
– Кого?
– Платформу… Какой-никакой, а корабль…
– Слушай, ну сотик же надрывается! – не выдержал Прохор.
– Нет у меня сотика! – огрызнулся Андрон – и осёкся.
Чертыхаясь, сбросил с плеча рюкзак, расстегнул, раскрыл. Зудящий звук стал громче, отчётливей. Умелец сунул руку в недра мешка и выудил оттуда неописуемый артефактик явно собственноручного изготовления. Вещица стремительно подрагивала рубиновым глазком и легонько жужжала.
– Вот те хрен… – изумлённо выдохнул самородок и вскинул глаза на Прохора. – Зря ты, выходит, огорчался. Всё ему удалось…
– Что это за…
– Это-то? Да, видишь… Заказал мне один чудик хренотеньку, чтобы она его о конце света предупредила… в смысле – мигнула, бибикнула…
– А то бы он без неё не понял!
– Ну мало ли… Вон в любом киоске определители настроения продают. Ну кто, скажи, лучше тебя знает о твоём настроении? А всё равно покупают… Так и тут.
– Погоди… – Смертоносная пятерня сомкнулась на предплечье умельца. – Что-что, ты говоришь, Димону удалось?
Андрон едва не выронил артефакт:
– Как что? Человечество уничтожить.
Пальцы, помедлив, разжались. Прохор поглядел на трухлявые шпалы, на взмывший в зенит вертолётик, оглянулся на дымящиеся обломки платформы.
– Не похоже… – холодно заметил он.
– Ясно, что не похоже, – берясь свободной рукой за повреждённое место, недовольно отозвался Андрон. – Видишь? – предъявил он продолжающее зуммерить изделие. – Мигает! Как мигнёт разок – так конец света… И тут же отбой.
– Отбой чего?
– Конца.
– Не понял…
– Сейчас объясню, – пообещал Андрон. – Про парадокс дедушки слыхал?
– Дедушки?..
– Ну, это когда ты отправляешься в прошлое и убиваешь там своего дедушку…
– Что, и такой заказ был? – вконец ошалел Прохор.
– Да нет же! Это для примера… Ну вот прикинь: отправился Дима в прошлое, убрал оттуда единственную женщину… Так?
– Так.
– Значит, что? Значит, нет человечества. А не было человечества – не было и Димы… Так или нет?
– Так…
– А не было Димы, значит никто не отправлялся в прошлое, никто никого не убирал… А раз не убирал – опаньки! – есть человечество. Вот они, мы с тобой, стоим разговариваем…
– Ну…
Левый глаз бойца очумело помаргивал чуть ли в такт рубиновому огоньку.
– Но раз стоим разговариваем, то, значит, Дима-то всё-таки отправился в прошлое! Сами отправляли. А раз отправляли…
– Т-то есть… полсекунды мы существуем, а полсекунды…
– Да! – радостно вскричал Андрон. – Вот тебе и весь парадокс! Так и знал, что и тут нас дурят!..
* * *
Каким именно образом удалось Димитрию Уарову заткнуть пресловутое бутылочное горлышко, не позволив джинну человечества вырваться наружу, видимо, останется загадкой. Скорее всего, выдворил бедную женщину из родного неолита в какой-нибудь кембрий (хорошо ещё, если не в мел), а пистолетом, надо полагать, так и не воспользовался – характер не тот. Хотя, конечно, мог и пальнуть с перепугу.
Гадать о том, что стало с ним самим, занятие малополезное и, прямо скажем, неприятное. Настроения оно не повысит. Если по завершении хронотеракта Уаров остался лицом к лицу с волосатыми разъярёнными Адамами, то, несомненно, был грубо зарублен на месте каким-либо примитивным орудием. Если же он и сам отправился с Евой неизвестно куда, то почти наверняка пал от её руки. Романтический вариант (Ева + Димитрий =…) исключён изначально, поскольку чреват восстановлением человечества, что, в свою очередь, опровергается бибиканьем и миганием Андронова артефакта.
А с другой стороны, интеллигентика этого и в Баклужино рано или поздно пришибли бы. Что в лоб, что по лбу. Поди теперь пойми, прав был или не прав старый шкипер, предупредивши сразу после обстрела: «Пожалеешь ещё…» Трудно сказать, что предпочёл бы сам Уаров: удар кремнёвым рубилом или прямое попадание ракеты «воздух – земля».
Тем не менее, снова увидев под елью оттиснутые в мягкой почве следы четырёх ножек исчезнувшей машинки, Андрон Дьяковатый испытал лёгкую грусть и даже виноватость. Вспомнилось, как, беспомощно улыбаясь, Димитрий нелепо вздёргивал верхнюю губу и подвёртывал нижнюю. Опустела поляна. Ворона после взрыва тоже убралась – то ли от греха подальше, то ли к греху поближе.
– Н-да… – нахмурившись, вымолвил Андрон и с озабоченным видом повернулся к сваленному грудой скарбу. – Ну и как теперь отсюда всё это вызволять?
Поглядел на Прохора. Тот по-прежнему пребывал в раздумье, переходящем временами в тяжкое недоумение.
– То есть это что же? – проговорил он почти с возмущением. – Это получается, что теперь наша жизнь как бы дырявая? В прорехах…
– Можно сказать и так, – согласился Андрон.
– А почему же мы тогда этих прорех не замечаем? – Прохор осёкся. – А-а-а… – осенённо протянул он чуть погодя. – Вроде как фильмец смотришь, да? Кадры ведь тоже быстро мелькают…
– Н-ну… не совсем поэтому… – Андрон поморщился. – Тут хоть быстро, хоть медленно. Просто человечества-то в этих прорехах – нету. Как ты что заметишь, если нет тебя?
Прохор оцепенел вновь.
– Да не майся ты! – Андрон опрометчиво ткнул его кулаком в плечо, чуть запястье себе не свихнул. – Заказ ты по всем пунктам выполнил… Кстати, – спохватился он, – тебе, может, свидетель нужен? Ну там, в «Ёксельбанке»… подтвердить…
Прохор очнулся, разомкнул спёкшиеся губы.
– Да, пожалуй… – выдавил он. – Вообще-то, мне везде на слово верят, но… Лучше, если специалист объяснит…
* * *
Загодя снятое с героически погибшей платформы барахло уберечь не удалось бы в любом случае. Было ясно, что, оставив оцепление на месте взрыва, вояки, скорее всего, прочешут и рощицу, объявленную в прессе последним плацдармом террористов. Даже если схрон не привлечёт их внимания, за вояками в лесопосадки, как пить дать, нагрянут «чёрные копатели» и многочисленные фанаты Димитрия Уарова, не говоря уже о дачниках.
Поэтому, посовещавшись, поступили так: наиболее ценными вещами набили два рюкзака, а остальное сложили в овражек, слегка забросав еловыми лапами. Затем Андрон с помощью верной двуручной пилы дозвонился до Ильича и выдал точные координаты тайника, восстановив таким образом добрые отношения с «Дикой орхидеей».
Приторочив пилу к рюкзаку (средство связи могло ещё не раз понадобиться), влезли в лямки и двинулись в направлении рыбацкого посёлка Прикольный, что на реке Ворожейке.
– Значит, думаешь, так он в неё и не шмальнул ни разу?.. – расстроенно спросил Прохор.
Андрон покосился на спутника, но правая половина физиономии идущего рядом была, по обыкновению, статична. Жуть. Как будто полголовы в станок замотало. Вместе с ухом.
– Прохор, а ты не разведённый?
– Холост.
– А с чего ж ты тогда баб ненавидишь? Вин-дао-ян?
Вопрос был задан не без опаски, но, слава богу, особого впечатления не произвёл. Наймит «Ёксельбанка» воспринял его с обычным безразличием.
– Да видел я, что ты подсматриваешь, – ворчливо успокоил он умельца. – Утром тогда, на палубе… – Помолчал, вздохнул. – Нет, тут другое…
Бывший шкипер решил уже, что больше об этом ничего не услышит, когда Прохор заговорил вновь.
– Вин-дао-ян, – несколько сдавленно поделился он, – это школа наша, мужская… А есть ещё женская – вин-дао-инь…
– И что? – невольно понизив голос, спросил Андрон.
– Да всё то же самое, – угрюмо ответил Прохор. – Только у них вместо ударов захваты…
И как бы невзначай тронул кончиками пальцев правую изуродованную половину лица.
Андрон потрясённо посмотрел на спутника и тут же отвёл глаза. Больше вопросов на эту тему не задавал.
* * *
Привал устроили на бугорке, не скрываясь. Всё равно внимание общественности было пока что целиком приковано к обгоревшим обломкам платформы. Прохор тут же сбежал в балку, где, раздевшись догола, принялся совершенствоваться в своём высоком искусстве. Временами слышен был треск ломающегося деревца. Андрон распотрошил рюкзак и, развязав пластиковый кулёчек с белым мусором, занялся помигивающим жужжащим артефактиком.
Увлёкшись, не заметил, как минуло полтора часа.
– Что-то хитрое у тебя получается, – уважительно заметил вернувшийся из балки Прохор.
– Получается? – задорно переспросил самородок. – Скажи лучше: получилось… Глянь!
Помигивающая жужжалка обзавелась окулярчиком.
– Прицел-то зачем? – не понял Прохор.
– Вот ты давеча насчёт прорех помянул, – возбуждённо пояснил Андрон. – А мне интересно стало: что ж в этих прорехах-то?
– Как «что»? – опешил Прохор. – Ничего… Сам же говорил…
– Э, нет! В прорехах только человечество исчезло. А природа – как была, так и есть. Представляешь, благодать?..
С этими словами изобретатель приложил окуляр к глазу – и надолго замер. Лицо его становилось всё задумчивей и задумчивей.
– Что там? – полюбопытствовал Прохор.
– На… – как-то неуверенно предложил Андрон, протягивая вещицу.
Прохор взглянул в окуляр – и отпрянул.
– Кто такие? – оторопело вырвалось у него.
– Хм… – Умелец ошеломлённо подёргал себя за мочку уха. – Вишь ты… – пробормотал он. – Выходит, прав был Димитрий!
– В чём?
– Ну… свято место пусто не бывает… все ниши заполнены… Как он ещё говорил? Уберёшь короля, а на трон уже очередь в затылок выстроилась…
– Так что там за уроды?
– А чёрт их разберёт! Ниша-то от человечества пустая осталась… Ну вот, стало быть, эти её и заполнили…
Андрон умолк. Упрямые обветренные губы дрогнули в скорбной улыбке. Всё-таки не зря сгинул Димитрий в своём неолите. Благодаря ему противоестествоиспытатель мог теперь утверждать почти наверняка: во имя чего бы ты ни курочил прошлое – результат отрицательный. То есть тоже результат.
Уяснив, что продолжения не будет, Прохор ещё раз припал к окуляру, но надолго даже его железных нервов не хватило – сплюнул от омерзения и вернул изделие изобретателю.
– Нет, – искренне выдохнул он. – Уж лучше мы!
Декабрь 2006 – январь 2007
Секондхендж
Осип Мандельштам
- Как будто в корень голову шампунем
- Мне вымыл парикмахер Франсуа.
Глава 1
Давненько ночное литературное кафе «Авторская глухота» не видывало такого наплыва публики. Охрана перекрыла вход, каждый пригласительный проверяли ультрафиолетом. Оставшиеся снаружи топтались под фонарём или сидели на корточках возле утопленных чуть ли не вровень с тротуаром окон, хотя различить, что там творится в полуподвальчике, заведомо не представлялось возможным: чуть приоткинутые стёкла были зеркальными, а звук, проходя сквозь тесные щели, искажался немилосердно.
– Ауа… ауы… – глухо доносилось оттуда.
– Ауы… – расстроенно передразнил кто-то из неудачников, с болезненным коленным хрустом выпрямляясь во весь рост. – Ну и что это значит?
То и значило.
– Ауа, ауы! – проникновенно выдохнул там, внутри, бледный одутловатый юноша заключительную строку – и замер в ожидании.
Кафе откликнулось аплодисментами и тоненьким девичьим воем. Классики баклужинской поэзии, стеснившиеся за двумя столиками в углу, хранили надменное выражение на несколько искривлённых лицах. Рукоплескали вяло.
Два месяца назад бледного одутловатого пробило на Космический Разум – и он начал вдруг сочинять стихи, правда из одних гласных. С концертов его выходили просветлёнными.
Злые языки утверждали, будто контакт с Высшей Мудростью наверняка был краток, иначе бы счастливчик успел освоить всю фонетику в целом. Языки подобрее объясняли такую усечённость выразительных средств тем, что гласные звуки внушены человеку Богом, а согласные – дьяволом. Кто прав, сказать трудно. До сих пор вон спорят, не является ли игра на чёрных клавишах тайной разновидностью сатанизма. Некоторые выдающиеся наши пианисты даже пытались покаяться и уйти в монастырь – грехи замаливать.
И чего только не придумают скептики, лишь бы опорочить святое! Спрашивают, например, с ехидцей, зачем правительства тратят миллиарды на астронавтику, в то время как любой астралоходец за долю секунды способен достичь границ Солнечной системы. Как будто сами не знают, что дешевле запустить к Марсу картографическую тележку на колёсиках, чем обучить экстрасенса картографии! И вообще чему бы то ни было.
В полуподвальчике тем временем всё шло по плану.
Из-за ближайшего столика поднялся хмурый красавец в безупречно пошитом костюме и, подойдя к глашатаю Вселенской Гармонии, подал ему руку для пожатия.
– Речь! Речь! – закричали вокруг.
Сразу стало ясно, что отнюдь не ради встречи с пробитым на Космический Разум собралось сегодня в «Авторской глухоте» столько народу и что подан был поэт, так сказать, для затравки.
– Речь!
Радости на лице поднявшегося не возникло, тем не менее крики продолжались. Делать нечего – дождался тишины.
– Вавилонскую-то башню так и не достроили, – как бы обвиняя в этом присутствующих, напомнил он. – И коммунизм не достроили. Почему? – Помолчал, окинул оком внимательные до преданности лица. – Вот в том-то вся и штука. Учит, учит нас история, что не с того конца начинаем, а толку? Разобьём дорогу до колдобин – и давай туда щебень сыпать, асфальтом закатывать… Смотришь, через три дня опять ухаб на том же месте. А как же ему не возникнуть, если материальную колдобину залатали, а духовная-то – осталась! Матрица-то колдобины – осталась! Когда же до нас дойдёт, что физическое – это слепок с астрального?
Одутловатый родоначальник гласной поэзии сообразил наконец, что кончилось его время. На цыпочках вернулся к своему стулу, сел, обиделся. А говорящий продолжал угрюмо выковывать фразу за фразой:
– Наше Баклужино – духовная колдобина. И сколько бы мы ни трудились, всё будет разваливаться и крошиться. Как нам обустроить астрал – вот настоящая задача. Решим её – тогда и жизнь пойдёт на лад. Что для этого нужно? Положительная энергетика. А что мы видим вокруг? – Крупные губы оратора пошевелились с омерзением, словно готовясь к плевку. – Белые маги враждуют с чёрными, имущие слои – с неимущими, криминалитет – с милицией, новая поэзия – с традиционной. Вот прозвучали стихи из одних гласных. Замечательно! А если кто вздумает работать исключительно с согласными? Опять вражда? Опять разборки? Опять отрицалово? Поймите: нет ни чёрной, ни белой магии – есть просто магия. Нет ни новой, ни старой поэзии – есть просто поэзия. То же и с неимущими. Даже если ты роешься на мусорке, кто мешает тебе иметь духовно особняк и два «мерседеса»? Ты создаёшь этим матрицу, парадигму, по которой будет созидаться твоё же будущее…
Все внимали угрюмому златоусту, за исключением разве что обиженного поэта да ещё нескольких невоспитанных молодых людей, которых неизменно видишь на встречах лидеров с народом, где, вместо того чтобы ловить каждое слово оратора, они демонстративно озираются со скучающим видом, причём каждый в свою сторону.
Обычно глаза у молодых политиков ласковы и несколько выпуклы от искренности, словно их владелец готов, не сходя с места, отдаться избирателю. Этот же обращался с аудиторией обескураживающе бесцеремонно. Так ведут себя лишь в двух случаях: или достигнув высшей власти, когда уже всё равно, что говорить, или когда терять нечего до такой степени, что, даже если начнёшь бороться за правду, хуже не станет.
Двое сидящих у самого выхода скорбно переглянулись. Затем тот, что постарше (жёлчный, сухопарый), встал и покинул полуподвальчик. Второй, крепыш с немигающими совиными глазами, был, казалось, недоволен таким поступком, однако тоже поднялся и вышел следом.
* * *
Выбравшись в вечерние сумерки, они протолкнулись сначала сквозь толпу неудачников, затем сквозь усиленный наряд милиции и молча направились в сторону чего-то строящегося. Фонари горели вполнакала, колыхалась юная листва, по тротуарам бродили смутные тени.
– Велика ты, мудрость народная, – отойдя подальше, язвительно изрёк старший. – А уж глупость-то народная как велика…
Совиноглазый крякнул, запустил правую руку под пиджак, хотел, видно, что-то там по привычке поправить – и сильно расстроился, не найдя искомого.
Над решётчатыми воротами, перекрывавшими путь на стройку, был укреплён подсвеченный сбоку и снизу плакат: «Храмостроители! Обеспечим Господа жильём!» – а на стреноженной цепью калитке лепились две таблички: «Избирательный штаб православных коммунистов» и «Агитхрам».
Двое отомкнули висячий замок и, оказавшись на своей территории, двинулись прямиком к вагонке, временно исполнявшей роль агитхрама и штаба. Вошли, включили свет. Огненно взглянула на них из угла икона Краснознамённой Божьей Матери Баклужинской, писанная явно под Делакруа: в левой руке – алое полотнище, в правой – Младенец, под босыми ногами – баррикада.
Совиноглазый крепыш первым делом отомкнул сейф, притулившийся под иконой, и, достав что-то огнестрельное с глушителем, пристроил под пиджак. Видно было, что раздосадован до последней степени.
– Ну, спасибо тебе, товарищ Арсений!.. – неистово пробурлил он.
– Чем недоволен? – устало молвил сухопарый, присаживаясь к столу.
– Битый час сидеть и слушать этого, прости господи, мракобеса! Шмальнуть бы разок в поганца…
– Из чего?
– Да уж пронёс бы как-нибудь!
– Пронёс один такой! Видал, какой у них шмон на входе? Ну, допустим, пронёс… А толку? Вынуть бы не успел…
– Успел бы.
Возразить на это было нечего. Судя по ухваткам, обладатель совиных глаз знал, что говорит.
– А смысл? – сердито спросил товарищ Арсений. – Ты что, из него Авраама Линкольна сделать хочешь? Юлия Цезаря хочешь сделать? Поздно шмалять, товарищ Артём! Проглядели.
– Кто проглядел?
– Я проглядел!!!
Совиноглазый товарищ Артём издал утробное урчанье. Оббитые в классовых боях кулаки его сжимались и разжимались.
– Ты посмотри, как принимают! – с горечью продолжал Арсений. – Месяца не прошло, а какую силу взял! Околдовал он всех, что ли?
– Может, и околдовал, – угрюмо отликнулся его молодой товарищ. – На то он и колдун…
Глава 2
Прикладная эзотерика сплошь и рядом сталкивается с такими загадочными на первый взгляд явлениями, как пробй и замыкание, когда отдельная особь оказывается вдруг закорочена на людскую массу, а то и вовсе на космические силы, что, собственно, и произошло с бледным одутловатым юношей, ставшим вдруг сочинять стихи из одних гласных.
Простейший пример: если, допустим, ваша сослуживица, добрейший души человек, с неожиданной свирепостью заявляет, что, будь её воля, всех бы умников перебила, вряд ли она могла сама додуматься до такого зверства. Скорее всего, имело место мимолётное замыкание на социум – и устами женщины высказался народ в целом.
Как известно, каждый человек разумен и глубок, в чём легко убедиться, обсуждая что-либо вдвоём-втроём. Сами, наверное, замечали: стоит вмешаться четвёртому – происходит замыкание, и разговор немедленно глупеет, вырождается, теряет связность, сползает в цинизм. Поэтому классический способ распития пол литровой бутылки водки требует именно трёх участников. Не зря же заповедал Христос: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Если уж на то пошло, что такое традиционно проклинаемый принцип тоталитарных режимов «больше трёх не собираться» как не проявление заботы о поддержании интеллекта и совести граждан на должном уровне!
И чем больше людское скопление, тем меньше проскакивает в нём искорок разума и добра. Изложите вкратце мировую историю, и окажется, что все нации без исключения вели и ведут себя подобно группе дебильных подростков, по каждому из которых давно плачет либо психушка, либо детская комната милиции.
А теперь несколько слов о Глебе Портнягине, том самом ораторе, на которого молилось теперь всё Баклужино (разумеется, за исключением политических противников) и которого, затаив дыхание, только что слушали в «Авторской глухоте»
Примерно полмесяца назад какая-то безымянная сволочь, так и оставшаяся неизвестной, прокляла бедолагу, закоротив его энергетику на стихию, именуемую народом. По сравнению с такой бедой упомянутые выше замыкания не более чем мелочи жизни. Ну ляпнет человек что-либо социально значимое! Ничего страшного. Тут же вышибет у него в мозгах от напряжения некий предохранитель, помолчит человек, опомнится – смотришь, опять нормальный: о бабах заговорил, о рыбалке.
Но если умышленно закоротили… В девяноста девяти случаях из ста жертва подобного проклятия скоропостижно гибнет за Отечество, и только в одном случае происходит обратное. Именно такой случай выпал ученику чародея Глебу Портнягину, с чего, собственно, и началось стремительное восхождение его звезды на политическом небосклоне.
Способствовал этому и сам исторический момент: суверенная Республика Баклужино, полгода считавшаяся самопровозглашённой, перестала наконец считаться таковой и готовилась избрать первого своего Президента.
* * *
– Проигрываем выборы… – подвёл невесёлые итоги жёлчный сухопарый Арсений. – И откуда он такой взялся? Экстрасенсы, колдуны… Они ж всегда, как кошки, были – каждый сам по себе! А этот из них коалицию сколотил. Месяц назад в голову бы никому не пришло…
– Ну так… – с надеждой подсказал совиноглазый Артём, выразительно запуская растопыренную пятерню под пиджак.
– Сказано тебе: нет! – отрезал старший товарищ и спустя малое время пояснил: – Ну замочишь! Думаешь, ихний блок сразу и распадётся? Ещё крепче станет! Был просто блок, а станет блок с иконой. С мучеником. Невинно убиенным подколдовком Глебом Портнягиным…
Оба замолчали подавленно.
– Компромат бы на него какой сыскать… – молвил с тоской Арсений. – Так ведь он на виду-то без году неделя… Ни на чём ещё подорваться не успел…
Внезапно его собеседник насторожил уши. Уши у него, кстати, тоже были весьма примечательные. Волчьи.
– Что там?
Снаружи отчётливо лязгнула цепь на сваренной из железных прутьев калитке. Кто-то пытался проникнуть в агитхрам.
– Поди взгляни.
Волчеухий товарищ Артём поправил под мышкой ствол и вышел в ночь. Вскоре вернулся, подталкивая в спину – кого бы вы думали? – одутловатого глашатая Вселенской Гармонии.
– Так… – озадаченно сказал Арсений, чуть отшатнувшись от незваного гостя. – А ты тут что забыл, нехристь космический?
У космического нехристя было отчаянное лицо. Сел на ближайший табурет, сгорбился, скрипнул зубами.
– Дедавиву! – сдавленно выговорил он.
Двое переглянулись, но уже в следующий миг до обоих дошло, что произнесено было слово «ненавижу». То ли родоначальник новой поэзии после контакта со Сверхразумом раздружился со всеми согласными скопом, то ли и раньше не слишком с ними дружил. Думается, известные строки Сергея Есенина прозвучали бы в его исполнении примерно так:
- И нифто дуфы не потвевовыт,
- И нифто её не бвофит в двоф…
– Что ж ты? – ворчливо упрекнул его Арсений. – То руку поганцу жмёшь, а то вдруг взял да и возненавидел!
Ничего, кстати, удивительного. Чёрт его разберёт почему, но чем выше искусство, тем более непонятно поведение его представителей в быту. Самые похабные анекдоты сочиняются музыкантами, а лирический поэт в смысле склочности даст сто очков вперёд любой пенсионерке. Возможно, высота помыслов согласно какому-то мировому закону в данном случае уравновешивается низостью умыслов.
Особенно трудно беседовать с гениями. Пушкин того и гляди бильярдным шаром в лоб засветит и тебя же на дуэль вызовет, Лев Толстой по крестьянской привычке обматерит мшинально, Достоевский глянет разок – да и забьётся в эпилепсии.
Уровня классиков бледный одутловатый самородок, ясное дело, ещё не достиг, но, судя по всему, шансы имел, поскольку характер у него уже выработался достаточно мерзкий.
Как удалось понять из общей невнятицы, вина молодого лидера общественно-политического движения «Колдуны за демократию» перед мировой поэзией была ужасна. По сути, угрюмый красавец в безупречно пошитом костюме сорвал бледному одутловатому творческий вечер, стянув на себя внимание публики и даже не предложив из вежливости прочесть ещё пару стихов.
Да за такое убить мало!
– Ну вот шёл бы домой и там ненавидел, – буркнул Арсений, выслушав жалобу до конца. – Сюда-то чего припёрся?
Поэт поглядел на него с удивлением. Пришёл к врагам своего врага – помощь предложить. Чего тут непонятного-то?
– Отомстить, что ли, хочешь?
– Отомфтить!
– Мститель нашёлся…
– А я внаю! – таинственно произнёс поэт.
– Чего ты знаешь? – сердито переспросил Арсений, успевший, видать, приноровиться к особенностям речи пробитого на Космос собеседника. – Знает он…
– Внаю! – настаивал тот, нервно подёргивая себя за галстук от известного баклужинского кутюрье Столыпина-младшего.
Товарищ Артём обернулся, уставился по-совиному. Да и сухопарый товарищ Арсений, несмотря на ворчливый тон, тоже, кажется, был заинтригован.
– Ну давай говори, раз знаешь.
Открыватель новых поэтических материков с загадочным видом поманил обоих и, жутко понизив голос, выдохнул:
– Фэкондфендф…
Собеседники его были настолько потрясены услышанным, что на пару секунд оцепенели. Первым очухался Арсений.
– Слышь! – на повышенных тонах задребезжал он. – А не пошёл бы ты к богу в рай? Вот тебе карандаш, вот бумага. Садись и пиши, что ты сейчас такое сказал. Крупно и разборчиво!
Одутловатый самородок в столыпинском галстуке с готовностью вскочил, подсеменил к столу и, схватив карандаш, склонился над перевёрнутой предвыборной листовкой. Крупно и разборчиво юноша бледный вырисовывал букву за буквой.
– Вот… – выдохнул он и выпрямился.
Товарищи по партии с озадаченным видом склонились над листом. Начертанное там одно-единственное слово смахивало то ли на заклинание, то ли на вывеску магазина:
«СЕКОНДХЕНДЖ».
Глава 3
С виду не подумаешь, но дубрава была реликтовой. Ахнешь – и тут же смекнёшь, что отголосок, загулявший меж стволов, никакое тебе не эхо.
Собственно, что есть эхо? Слышимое свидетельство извечной нашей забитости и нищеты. Век за веком сдвигал мужичонка рваную шапку на унылые брови и, скребя в затылке, исторгал нутряное «эх», гулко отзывавшееся в лугах и перелесках. А эта, видать, дубрава как-то вот ухитрилась затаиться, не тронутая ни татарским игом, ни крепостным правом, ни лесоповалами советских времён, ни ужасами приватизации.
Ахо в отличие от эха звучит язычески ликующе и в то же время несколько затаённо. Есть ещё, говорят, такие чащобы, где отголоски не ахают и не эхают, а жутко молвить – ухают. Но в подобные дебри лучше не соваться, а то, не приведи господь, набредёшь ненароком на какого-нибудь покойного атамана Уракова, в чьей шайке сам Стенька Разин состоял в кашеварах, покуда не застрелил своего учителя разряженным пистолетом.
* * *
В городе давно бесчинствует апрель, а здесь ещё держит оборону март. Правда, из последних сил. Бугорки просохли, в низинках изнывает слоистый слежавшийся снег. Серая прошлогодняя трава свалялась, как шерсть на дохлой собаке, хотя уже пробивается кое-где ярко-зелёная щетинка.
Дубрава внезапно раздалась – и на обширной поляне глазам трёх путников предстала толпа мегалитических столбов, глумливо величаемая в баклужинской прессе Секондхенджем, хотя, согласно данным радиоуглеродного анализа, хвалёный английский Стоунхендж был нагромождён гораздо позже.
Сельские в рощу не заглядывали, справедливо считая капище заклятым местом. Городские – те как-то раз додумались, привели экскурсию и долго конались впоследствии, чья вина. Было из-за чего: одна туристочка, постояв в центре двойного каменного оцепления, вскорости впала в депрессию и траванулась, ещё двое любителей неолита угодили в психушку. Да и остряк-репортёр, прилепивший доисторическому памятнику насмешливое прозвище, тоже, говорят, добром не кончил.
Читать бесплатно другие книги:
