Синдром отката Стивенсон Нил

Большой Лосось

На обратном пути в автобусе к ближайшему добровольческому лагерю Пиппа нарезала видео у себя на ноутбуке, а за ужином, пока все ели чечевицу и картофельное карри, смонтировала и выложила в Интернет. Лагерь находился на берегу озера, в центре скопища каменных стен и хижин. Выцветшие дорожные знаки сообщали, что когда-то здесь находился хостел для особенно отважных искателей приключений. Наевшись до отвала и обработав боевые ранения, «братья» нашли здесь клочок земли, на который никто не претендовал, очистили его от камней и едва успели поставить палатки до наступления темноты.

Наутро Лакс проснулся, разбуженный естественной потребностью и незнакомым ароматным запахом. Странно, очень странно – для него. После ковида Лакс практически утратил способность ощущать любые запахи, кроме дурных. Врач объяснил ему, что ковид повредил нервные клетки в ткани ноздрей – те, что выступают посредниками между самими обонятельными рецепторами и нервными путями, по которым информация о запахе поступает в мозг… или как-то в этом роде. После победы над инфекцией эти нервные клетки у всех больных пытаются восстановиться, но получается по-разному, в зависимости от того, насколько сильно они повреждены. К кому-то обоняние возвращается полностью, кто-то его теряет навсегда. А промежуточное состояние определяется важнейшей потребностью тела – потребностью выжить и сохранить способности, необходимые для выживания. Самое важное, что делает обоняние, чтобы сохранить нам жизнь, – предупреждает о том, что может нас убить: о дыме, утечке газа, об испорченной еде. Поэтому к некоторым пациентам дурные запахи возвращаются первыми. А поскольку связь с обонятельными рецепторами не восстановлена до конца, нос начинает нас обманывать: нюхаешь розу или дольку чеснока, а ощущаешь что-то опасное. Лакс так и застрял в этой фазе. Кое-какие запахи – по большей части запахи опасности – он распознавал правильно, а вот приятные ароматы его носу никак не давались.

А сейчас он ощущал запах… пожалуй, чего-то и опасного, и приятного вместе. Это определенно был дым, но не дым от горящих дров или угля, обычный в этой части света. В нем чувствовались какие-то ароматные травы, чуть ли не благовония.

Лакс проснулся не первым. Из палатки Пиппы, Беллы и Сью уже доносились веселые голоса и взрывы смеха, в которых звучало радостное изумление.

Судя по треску огня, и костер горит в полную силу. Но откуда взялось столько дров?

Лакс выбрался из спального мешка и поплелся к ярко пылающему костру, возле которого обнаружил офицера индийской армии. Сидя на низеньком складном табурете, офицер потягивал что-то горячее из термоса, просматривал что-то на планшете – и одновременно, словно многорукое индуистское божество, умудрялся курить трубку. Трубку! Такое Лакс видел только в старых черно-белых фильмах: впервые ему встретился живой человек с настоящей трубкой в зубах! Похоже, от нее-то и исходил чудный аромат.

Офицер взглянул на Лакса поверх очков. По счастью, Лакс, готовый к тому, что придется вскакивать среди ночи, спал одетым и даже в кески на голове.

– Майор Раджу, – представился посетитель по-английски, с безупречным выговором. – Я бы встал, но тяжело подниматься с этой штуки. Кажется, я имею честь беседовать с Большим Лососем?

– А?

– Ты можешь называть себя Лакс или Дип Сингх. Но в Интернете тебя отныне знают как Большого Лосося. Кто-то взял на себя смелость перевести ваше прозвище и превратить его в настоящий боевой клич. У всех крутых бойцов есть боевые прозвища. Тот, которому ты вчера задал трепку, – Громовый Шест. Не помню, как это будет на мандаринском. Но имя вряд ли настоящее. – Майор Раджу вытащил трубку изо рта и сделал ею выразительный жест, словно рисуя что-то на невидимой доске. – Вчера Громовый Шест рухнул со своего пьедестала в MRLB, и падение вышло… громовое.

– MRLB?

– Meta-Ranking Leader Board, интернет-рейтинг лучших бойцов. Те, кто зачислял Громового Шеста в свои игровые команды, теперь зубами скрежещут! – Майор Раджу сделал еще глоток из термоса и добавил: – Однако тебе, наверное, нужно облегчиться. Не буду задерживать.

Сделав свои дела и вернувшись, Лакс обнаружил, что людей у костра прибавилось. Из женской палатки выбралась Пиппа. Поначалу, услышав голос майора Раджу, весело болтавшие девушки резко замолчали. Однако ко времени, когда Лакс вернулся, Пиппа устроилась на корточках, едва не уткнувшись лицом в острые коленки, пила чай и вела с майором профессиональный разговор, в котором Лакс мало что понимал. Ей-то, очевидно, не нужно было объяснять, что такое MRLB. Поначалу Лакс не мог понять, почему они так щедро жгут дрова, но теперь заметил, что майор приехал сюда на армейском грузовике. Выходит, топливо привез с собой. Водитель ждал возвращения майора в комфортной кабине с подогревом.

Когда Лакс подошел ближе, Пиппа с улыбкой повернулась к нему:

– Привет, Большой Лосось!

– Да, мне уже рассказали.

– Ты – номер первый в опросе «С кем вместе я хотел бы сражаться?» и на двадцать пятом месте в общем рейтинге.

– В особенном восторге Лас-Вегас, – добавил майор. – А в Макао вас не оценили, но что с них взять?

– М-м… потому что это Китай?

– Ты ничего еще не подписывал? – поинтересовался майор.

Видимо, у Лакса на лице отразилось такое недоумение, что Пиппа сочла нужным пояснить:

– Он о контрактах с агентами или спонсорами.

– Пока посрать ходил? Не-а.

– Очень хорошо. И ничего не подписывай, – предупредил Раджу. – Классическая ошибка парня в твоем положении.

– Сэр, а почему… зачем вы здесь? – спросил Лакс.

– То, что ты со своей командой провернул вчера, вернуло Индии 5,7 гектара территории, отнятой Китаем. Крупнейший прорыв на этом фронте за последние три недели. В Вегасе на тебя делают крупные ставки – это показатель. Тем более заинтересована в тебе индийская армия – армия страны, которой я служу.

– И когда вы говорите «заинтересована», это значит…

– Он знает, что ты из Канады, – вставила Пиппа.

– Едва ли тебя удивит, если я скажу, что добровольческие отряды по обе стороны Линии пользуются поддержкой соответствующих военных подразделений. Хотя, разумеется, на словах обе стороны это отрицают, – заговорил майор Раджу, бросив взгляд на внушительную поленницу поодаль от костра. – Свой кислородный концентратор, который ты вчера прославил на весь мир, Громовый Шест не привез на себе из Хэбэя; его доставили сюда, когда он, приехав, обнаружил, что здесь не может дышать. А любая команда с нашей стороны, способная показать такой результат, как у вас, даже без всякой поддержки… ну, она поддержку определенно заслужила. Так что я приехал задать вопрос: в чем ты нуждаешься, Большой Лосось? Помимо агента, менеджера и адвоката.

– Мне нужны камнеметчики, которые будут мне подчиняться.

– Принято.

– И… не хочу называть это формой, но…

– Нам нужно круто выглядеть, – подсказала Пиппа.

– Мы друг друга поняли, – заключил майор Раджу.

Гаага

В характере Фредерики Матильды Луизы Саскии была любопытная черта: на новом месте она уже пару часов спустя начинала чувствовать себя как дома – настолько, что словно забывала о том, что прежде жила где-то еще. В Техасе, откликаясь на «Саскию», сплавляясь по Бразос или пробуя стейк в ресторане на мегазаправке у Т. Р. в пригороде Хьюстона, она как будто и не вспоминала, что она – отпрыск королевского рода и предки ее в течение многих поколений правили далекой заморской страной и жили во дворцах. Резала ли она сельдерей вместе с Мэри Боски, или занималась любовью с Руфусом на полу винтажного железнодорожного вагона, Саския полностью отдавалась моменту и не возражала бы, длись он вечно.

По той же причине, прилетев домой, она вернулась к прежней жизни так легко и гладко, словно и не было никакой поездки в Техас. О том, что совсем недавно она покидала Хёйс-тен-Бос, напоминали только укусы насекомых, да и те скоро прошли. Порой Саския задумывалась, не социопатка ли она. Как будто у нее по-настоящему нет ни дома, ни семьи, ни привязанностей. У Саскии множество родных, и сегодня – в третий вторник сентября – она большую часть из них увидит. Однако в Техасе единственной нитью, связывающей ее с домом, оставалась переписка с Лоттой.

Из этой странной способности где угодно чувствовать себя как дома было лишь одно исключение: Ноордейнде-Палас, официальный «рабочий дворец» нидерландской монархии. К этому месту Саския так и не смогла привыкнуть. Ноордейнде находился в Гааге, в нескольких минутах ходьбы от Хёйс-тен-Бос, однако окружали его улицы, а не деревья. Огромные залы с окнами и дверями исполинских размеров, соединенные огромными холлами и коридорами, с огромными старинными полотнами на стенах – все здесь казалось почти комически огромным, особенно в сравнении с обычной скромностью и компактностью, принятой в Нидерландах. Даже вестибюлей во дворце был не один и не два, а целых три, один за другим. Удачное решение для времен, когда посетителей во дворце принимали согласно сложному протоколу: им не приходилось мерзнуть на улице в ожидании своей очереди. Английская идиома «пятки отморозить»[72], возможно, ведет свое начало от какого-нибудь британского дипломата, которому пришлось терпеливо ждать аудиенции у короля в далеком прошлом, когда еще не изобрели центральное отопление. В обстановке дворца царила ослепительная белизна и ледяная суровость. Двое или трое предыдущих монархов пытались оживить свое рабочее место чем-нибудь посовременнее и поярче, но вышло не очень: цветастые детали лишь подчеркивали, как голо и мрачно все вокруг. Возможно, в былые времена, когда и мужчины, и женщины носили пышные разноцветные наряды, дворец смотрелся более по-человечески. Но в наши дни костюмы и галстуки посетителей лишь усиливали атмосферу холодного отчуждения.

Сегодня – утром Третьего Вторника – во дворце было оживленно как никогда. Согласно протоколу члены королевской семьи выходили из определенной двери, под прицелом телекамер и (в основном) восторженных взглядов толпы, надежно оттесненной охранниками к массивной чугунной ограде, садились в старинные экипажи и ехали – меньше мили – до Бинненхофа, резиденции нидерландского правительства. Последней покидала дворец и прибывала в Бинненхоф королева; по прибытии в сказочной золотой карете ее почтительно провожали в большой зал, так называемый Ridderzaal – буквально «Рыцарский зал», и там она зачитывала речь, сочиненную для нее премьер-министром. Точнее, не им одним: участвовали в этом и члены Совета министров, и их помощники, а премьер сводил воедино все черновики.

Семья Саскии в узком смысле была совсем невелика – она да Лотта; зато родни у нее было множество. Не так уж часто все эти дядюшки, тетушки, кузены и кузины собирались вместе, но когда собирались, им удавалось оживить даже Ноордейнде-Палас. Не всем предстояло отправиться в путешествие по улицам Гааги в Бинненхоф: в Риддерзале не хватило бы мест на всех, и, поскольку событие было серьезное, преимущество отдавалось политическим деятелям. Но все они собрались здесь. А немногие избранные, которым предстояло пройти по красной ковровой дорожке и занять свои места в экипажах, были одеты, причесаны, накрашены так ярко и празднично, как только позволяет этикет в наши дни. Суровый старый дворец гудел от смеха и оживленных голосов. Гости выплескивались даже в те вестибюли и салоны, которые очень давно не видывали гостей.

Судя по смеху и счастливым восклицаниям, что рикошетом отражались от этих непреклонных стен, все здесь отлично проводили время. Однако героиней торжества оставалась королева Фредерика. И здесь как никогда была верна старая истина: на собственной свадьбе вволю не попляшешь. Ее задача на сегодняшнее утро состояла в том, чтобы вовремя спуститься по мраморной лестнице, одарить множество кузенов и кузин воздушными поцелуями, подняться в золотую карету (как-то умудрившись при этом не навернуться на каблуках), высадиться в Бинненхофе и зачитать чертову речь. В отличие от немалого числа родственников, разряженных, словно на вручение «Оскара», королева была одета очень скромно. Нет, наряжаться она любила. Но сегодня не тот случай: главная тема ее послания к парламенту – бюджет, так что модные наряды, шелк и кружева лучше отложить для какого-нибудь другого случая. На ней было длинное синее платье с проблесками оранжевого, мелькавшими в вытачках и сборках при движении. Модельер уверяла, что взяла за основу военную форму. Ничего военного Саския в этом платье не замечала – но, в конце концов, модельер здесь не она.

К выходу она готовилась в одном из огромных пустынных залов на втором этаже. Фенна и модельер, ответственная за платье, распаковывали свои рабочие инструменты в одном конце зала, а в другом у Саскии шла незапланированная встреча в последнюю минуту с Рюдом.

Рюд был премьер-министром страны. Формально говоря, ее премьер-министром. Он проскользнул сюда через заднюю дверь, с отпечатанным экземпляром речи в руках.

– Мы не ожидали, – заговорил Рюд, – что эта штука так быстро заработает!

О чем он говорил, уточнять не требовалось; оба понимали, что «эта штука» – не что иное, как Самый Крупный в Мире Шестиствольник.

– Мы вообще многого не ожидали, – вздохнула Саския.

Она имела в виду свиней, о которых в последнее время частенько приходилось вспоминать. Все, кто знал о крушении самолета, сейчас с тревогой ждали, когда «упадет второй ботинок». Но, похоже, в Техасе запросто можно разбить самолет, поохотиться на гигантских хищников прямо на взлетной полосе, поджечь обломки и скрыться – и никто тебе слова не скажет. Эта история просто канула в Лету. Ею никто не заинтересовался – не считая правительства Нидерландов, за восемь тысяч километров от места происшествия. Именно оно, не удовлетворившись неофициальными объяснениями королевы, начало негласное, но тщательное расследование.

Саския их понимала и винить не могла. По закону монарх стоит выше любых личных обвинений, так что отвечает за него премьер-министр. Если она пойдет и убьет кого-нибудь, отдуваться придется премьеру. Нет, в тюрьму его не посадят, но ему придется подать в отставку, а вместе с ним падет и весь кабинет. Так что сама неприкосновенность королевы ставила ее с премьером в отношения взаимозависимости. Она может погубить правительство – но и правительство может в любой миг, когда пожелает, сократить бюджет на содержание королевской семьи и еще более урезать полномочия монарха, точнее, то, что от них осталось. По сути, Саския – и монархия в целом – перед волей правительства бесправна. Если она создаст для правительства серьезные неудобства – настолько серьезные, что премьеру придется сделать харакири, а всем министрам покинуть свои посты, – самые неприятные последствия не замедлят появиться и для нее. Они с Рюдом, так сказать, держат друг друга на мушке. Не потому, что любят такие развлечения – Рюд типичный евротехнократ, человек в высшей степени мирный, – а потому, что такая конструкция прописана в Грондвете.

Рюд был несколькими годами ее старше, однако, не считая нескольких морщин на лице, словно застыл в возрастном диапазоне «не больше сорока». Возможно, он седел, но скрывал это самым простым способом – бреясь наголо. Очки без стекол были почти незаметны на лице, да, кажется, и не так уж ему нужны. Строгое воздержание («не больше кружки пива в день»), периоды лечебного голодания и активная езда на велосипеде помогали ему сохранить фигуру, на которой великолепно сидели строгие черные и темно-синие костюмы, пошитые на заказ.

– Вы о самолете? – переспросил он. – Насколько я слышал, страховая компания…

– Они согласились признать свиней обстоятельством непреодолимой силы и заплатить за самолет. А если не заплатят, ликвидирую часть своих акций «Шелл» и оплачу из своего кармана, чтобы наконец покончить с этой историей. Подавать в суд на аэродром Уэйко за недобросовестную установку забора они не станут.

– Какого забора?

– Того, под который подкопались свиньи, – вздохнула Саския. – Выбрались на взлетную полосу и устроили крушение самолета.

По лицу Рюда было ясно, что он отвлекся от цели нынешнего визита, на несколько секунд завороженный красочной картиной битвы свиней с самолетом. Он бросил рассеянный взгляд в окно размером с волейбольное поле, за которым волновалось оранжевое море роялистов. Должно быть, в этот миг премьерское супер-эго взывало к нему издалека: «Рюд! Очнись! Забудь о свиньях, Рюд, вернись ко мне! Сегодня, между прочим, Бюджетный день!»

И Рюд внял этому призыву.

– Сейчас я говорю о…

– Я знаю, о чем вы говорите.

– Мы думали, что все предусмотрели. До сих пор это выглядело так: вы как частная персона принимаете приглашение отдохнуть в Техасе, посетить несколько приемов и ужинов, а также осмотреть эту диковинку, которую Т. Р. конструирует у себя на ферме.

– Ранчо.

– Неважно. Потом возвращаетесь, и мы с вами, разумеется консультируясь с Советом министров, обсуждаем и решаем, какую позицию нам занять.

– Месяц назад это казалось вполне разумным планом, – согласилась Саския.

– Но откуда мы могли знать, – воскликнул Рюд, хлопнув ладонью по отпечатанной речи, – что он сразу ее и запустит? Что эта штука начнет работать круглые сутки! И в самом деле менять климат на планете!

– Мы об этом знать не могли.

– А теперь поползли слухи. Начались утечки. Люди складывают два и два.

– То, что я там была?

– Именно. Пока это не страшно, но нам необходимо взять инициативу на себя и сделать заявление.

У Рюда была привычка – как Саския сейчас поняла, действующая ей на нервы – перемежать речь туманными английскими словечками и целыми выражениями вроде «складывать два и два» или «взять инициативу на себя». С другой стороны, подумалось ей, лучше уж говорить это по-английски, чем переводить на голландский и загромождать родной язык полубессмысленной галиматьей.

– Рюд, вы хотите, чтобы я сделала такое заявление сейчас? Через полчаса?!

Рюд покачал головой.

– Не конкретно о Техасе. Сами понимаете, тогда все только об этом и будут говорить еще месяц. Но, чтобы избежать недопонимания, если вся эта история выплывет, мы можем ее обезвредить, сделав политическое заявление о геоинженерии. – Он взмахнул листками с речью. – Такое заявление я вставил в черновик. Просто решил сообщить вам, чтобы вы не удивлялись. – Он остановился и пожал плечами. – Не знаю, репетируете ли свою речь… может быть, что-то заучиваете наизусть…

– Нет. Но ценю вашу предусмотрительность. Спасибо, что предупредили, чтобы я «берегла голову».

Последние слова она тоже произнесла по-английски – и вспомнила при этом, как грузовичок Руфуса мчится по лесному бездорожью, Руфус кричит: «Головы берегите!» – и зазевавшемуся Аластеру едва не сносит голову с плеч ветка. При этом воспоминании она с трудом подавила улыбку.

Рюд это заметил и явно не понял, чему она улыбается. На лице его отразилась легкая тень беспокойства.

– Самое меньшее, что я мог сделать, – сказал он. – Вас это устраивает?

На формальном уровне – уровне Грондвета – вопрос был чисто риторический. Неважно, устраивает ее или нет: она обязана зачитать эту чертову речь. Но на другом уровне… это имело значение.

– Кажется, – заговорила Саския, – это первый случай, когда правительство сделает прямое и четкое заявление, осуждающее геоинженерию?

– Насколько мне известно, да.

– Нет ли тут непоследовательности? Для такой страны, как наша, значительная часть которой находится ниже уровня моря и выживает лишь с помощью… да, именно с помощью геоинженерии.

Лицо Рюда выразило легкую досаду, он взглянул на часы, словно говоря: «Нет времени объяснять вам азы». Снаружи громко загудела толпа. Первый экипаж, не такой роскошный, как у королевы, но все же богато инкрустированный сусальным золотом, въехал в ворота дворца, чтобы забрать первых членов королевского семейства. По булыжной мостовой громко клацали подковы и гремели железные ободья. Почти описав круг – эти старинные кареты страшно неуклюже разворачиваются, – экипаж подъехал к крыльцу. Где-то рядом военный оркестр заиграл патриотический марш.

– Я догадываюсь, – продолжала Саския. – Вы хотите сказать, что поддержка геоинженерии с нашей стороны была бы, возможно, более последовательна, но невыгодна для вас и вашей партии.

Выражение досады исчезло с его лица. Он моргнул и инстинктивно покосился на окно, за которым разворачивалась сцена из наполеоновских времен. Впрочем, были в ней и проблески современности: гренадеры в алых мундирах и высоких медвежьих шапках брали на караул не мушкеты, а натовские М-16.

Рюд был лидером умеренно правой партии, которая, как правило, получала на выборах большинство голосов и в коалиции с кем-либо формировала правительство. Заключать коалицию требуется всегда – не одного рода, так другого: на выборах в Нидерландах не случается сокрушительных побед, позволяющих победителям занимать все правительственные посты. Так и партия Рюда вступала в союз то с более левыми, то с более правыми. В последние годы Рюду удавалось получать почти все нужные голоса от партии более консервативной, чем его собственная. Радикальной ее не назовешь, однако к теме глобального потепления многие ее члены относились очень критически. В следующем году очередные выборы, и эксперты предсказывают успех умеренно левой партии. Если она вступит в коалицию с крайне левыми партиями, сосредоточенными на конкретных темах, то, чего доброго, сможет отобрать правительственные посты у партии Рюда.

Так что Рюд внимательно следил за левым флангом. И сейчас хотел бросить кость «зеленым» – открыто осудить геоинженерию, – чтобы подорвать единство оппозиции на выборах в следующем году. Быть может, он ночь напролет обновлял многочисленные открытые окна в браузере, следя за тем, как политические противники «складывают два и два» – догадываются, что визит Саскии в Техас как-то связан с сенсацией из Пина2бо. Согласно букве Грондвета, это означает, что за любой провал отвечать придется ему. И, вставив в речь королевы необходимую оговорку, он убьет сразу двух зайцев: не только Саскию, но и себя оградит от возможных последствий в случае, если техасская затея Т. Р. обернется бедой.

Саския взяла у Рюда экземпляр речи. Пока он любовался на причудливый карнавал за окном, перелистала текст, нашла раздел о klimaatnood — «чрезвычайной климатической ситуации». За последние несколько лет эта тема уверенно вошла в ее ежегодную речь и занимала в ней все более существенное место.

Пока стук копыт и скрип колес под окнами возвещали об отъезде первой кареты, Саския, беззвучно шевеля губами, читала этот раздел. Боковым зрением видела, как подкрадывается к ней Фенна – на цыпочках, комически размахивая руками, словно в винтажном мультике «Уорнер Бразерс»: так она делала всегда, когда понимала, что отрывает Саскию от более важных дел. За ней по пятам, словно велосипедист в фарватере автомобиля, следовала модельерша. Через несколько секунд обе наложат умелые руки на ее одежду и прическу.

– Понимаю, что вы написали это десять минут назад… – начала Саския.

– На самом деле больше часа назад. Сейчас ужасные пробки.

– Но если понимать буквально, выходит, что мы должны отключить насосы. Срыть плотины. Снести Масланткеринг[73]. Вот прямой смысл того, что здесь написано. Разумеется, очевидно, что вы не это имели в виду. Но вы сейчас даете правому крылу возможность над собой посмеяться. «Смотрите, он несет напыщенную чушь, которую сам не принимает всерьез!» Так что… может быть, здесь что-то исправить?

И она подчеркнула фразу в тексте свеженаманикюренным ногтем, от которого еще пахло органическим растворителем.

Рюд взял у нее речь, прочитал фразу, повернув к свету, и кивнул. Между ними, словно баскетболист, огибающий защитника на пути к корзине, проскользнула Фенна с пуховкой наперевес. Приближалась Золотая карета.

Саския услышала тихий металлический щелчок – это Рюд достал из нагрудного кармана ручку. Она ее не видела, но не сомневалась в минималистическом индустриальном дизайне и в том, что ручка изготовлена из каких-нибудь редких металлов.

– Добавлю пару слов, – сказал он, – просто чтобы сами-знаете-кто не вцепился нам в глотки. – Он имел в виду Мартина ван Дэйка, харизматичного лидера крайне правой партии, который непременно заметит то же, что заметила и Саския. И не преминет устроить из этого шоу: мол, королева Нидерландов выступает против наших мельниц и плотин! – Увидимся на месте, ваше величество.

Виллем решил пройтись пешком. Так было проще всего, к тому же ему хотелось размять ноги. От его кабинета в Ноордейнде-Палас до Бинненхофа не больше километра, и городские власти уже расчистили путь, оттеснив толпу зевак на тротуары и отгородив барьерами. Самые восторженные монархисты дежурили здесь с ночи, чтобы занять лучшие места. За свои старания они теперь получили награду: стояли в первых рядах, прижатые животами к ограждению, демонстрируя всем свои оранжевые наряды и аксессуары. Многие принесли с собой плакаты и теперь закрепили их на барьерах. Плакаты, нарисованные от руки и безобидные по смыслу, не воспрещались.

Конечно, не все готовы были ночевать на улицах Гааги лишь ради того, чтобы увидеть, как из окна Золотой кареты машет рукой королева. Для тех, кто пришел позже, на приличном расстоянии от ограждений установили переносные трибуны: эти зрители могли наблюдать за процессией сидя и с относительным комфортом, однако издали. Вдоль всего маршрута выстроились полицейские в темной форме со светоотражающими полосами на груди. Они стояли ближе всех к ограждениям, спиной к процессии и лицом к толпе. Их усиливал внутренний слой военной охраны – в современной форме, спиной к толпе, лицом к проезжающей мимо королеве.

Процессия, двигающаяся сквозь толпу зрителей, напоминала сборище исторических реконструкторов. Многие военные, сопровождающие экипажи, а также офицеры и высокопоставленные гражданские чиновники, идущие рядом или едущие верхом, разоделись как их предки два века назад, во времена учреждения современной нидерландской монархии. Куда ни глянь – бриджи до колен, белые чулки, золотое шитье и треуголки. Многие другие, идущие в процессии – а двигалась она со скоростью неторопливого пешехода, – были одеты вполне по-современному, но очень торжественно и строго. Это касалось и Виллема, выбравшего для торжества свой самый черный костюм. С королевой Фредерикой он сегодня не общался – и не должен был. В такой день он мог понадобиться только в случае аврала. Хотя от него не укрылось, как в последнюю минуту во дворец вбежал Рюд и вдвоем с королевой что-то исправлял в речи. Бывает и такое, пусть и не слишком часто. Именно так работает конституционная монархия.

Он понимал, что у Рюда на уме – то же беспокоило и самого Виллема, – и решение, предложенное Рюдом, ему понравилось. В сущности, понравилось настолько, что, как ни парадоксально, тревога от этого не улеглась, а стала сильнее. Они нашли решение для всей этой проблемы с Т. Р., Пина2бо и прочим. И нужно-то всего-ничего: чтобы королева зачитала по бумажке несколько слов! Правда, кто хочет ее критиковать, и после этого будет критиковать за то, что вообще поехала в Техас. Но она сможет дистанцироваться – и вместе с собой дистанцировать правительство – от затеи Т. Р., сказав, что ездила туда просто с целью самой разобраться в происходящем: и теперь, ознакомившись с фактами, полностью поддерживает позицию правительства. На том дело и кончится.

Все это произойдет меньше чем через полчаса. Но теперь, когда решение проблемы было на расстоянии вытянутой руки, Виллему казалось, что прошло уже полгода. Ну почему эти кареты еле тащатся? Странно сказать, но он скучал по временам ковида, когда от антикварных экипажей на лошадиной тяге отказались в пользу серых «ауди». Виллем сдерживал нетерпение и старался насладиться прогулкой. День был приятный, хоть и жарковатый – но, слава богу, не как в Техасе! Толпа, собравшаяся за ограждением, поголовно обожала королеву: лозунги и патриотическое пение нестройным хором были как бальзам на душу Виллема, измученную ночными встречами с троллями, сумасшедшими и сетями злобных ботов в Интернете.

Во время бедствия в Шевенингене по всем медиа разошлось и стало вирусным фото, на котором королева протирает дезинфектантом складной столик. Оно сделалось своего рода иконой – быть может, потому, что отлично укладывалось в стереотипный образ голландской женушки, драящей стены, ступени, тротуары, все и вся, что не успело убежать от ее гигиенического рвения. В то же время этот образ был современным и по-новому актуализировался в контексте внезапной и потрясшей страну трагедии. Фредерика Луиза Матильда Саския явилась своим подданным в образе Саскии, женщины из народа. Так что люди увеличивали и распечатывали эту фотографию, ламинировали, наклеивали на баннеры, делали из нее плакаты – и теперь казалось, что сама Саския, украшенная оранжевыми гирляндами и картонными коронами, стоит среди этой возбужденной и радостной толпы.

Разумеется, было бы странно, даже как-то неправильно, если бы королеву обожали сто процентов собравшихся; так что здесь и там среди фанатского творчества – особенно на трибунах, в задних рядах – можно было заметить протестные плакаты. Одни из них относились к тем или иным действиям правительства Рюда. Другие осуждали монархию как таковую. Были и просто непонятные.

Все нормально. Все как должно быть. Тем не менее Виллем вглядывался в плакаты и не забывал незаметно их фотографировать. По большей части они отражали позиции разных меньшинств или групп влияния, уже ему знакомых. Но Виллем не хотел пропустить, если появится что-то новое.

Когда процессия дошла до последнего поворота на Бинненхоф, Виллем заметил группу протестующих – по крайней мере, так ему показалось, – которые, встав в нескольких метрах от верхнего ряда трибуны, развернули плакат, склеенный из нескольких листов формата А3, с простой надписью: «ZGL». Больше ничего. И рядом грубое, мультяшное изображение какого-то животного – примитивная геральдика.

О ZGL Виллем никогда не слышал, хотя что-то в этой аббревиатуре показалось ему смутно знакомым. Буква Z заставила обеспокоиться: под ней могут подразумеваться «сионисты»[74], а радикалы, помешанные на борьбе с сионизмом, в его внутреннем рейтинге опасных психов, за которыми нужен глаз да глаз, находились на верхней строчке. Он сфотографировал плакат.

Впереди показался Бинненхоф. Толпа осталась позади, а процессия перешла по мосту через канал и начала протискиваться в узкие старинные ворота. За воротами она распалась на отдельные потоки. Здесь гостей встречала музыка – точнее, военный оркестр. Кульминацией мероприятия должен был стать вход королевы Фредерики в Риддерзал, и важно было, чтобы она вошла последней. Виллем показал удостоверение и прошел в зал через боковую дверь. Пока за дверями играл оркестр и шла предварительная церемония, он нашел свое место. Большую часть церемонии он пропустил. Под шум и обрывки музыки за окном председатель парламента открыл заседание, ударив по столу молотком, и произнес короткую вступительную речь, в которой представил различных членов кабинета, а также представителей Арубы, Кюрасао и Сен-Мартена – остатков Голландской империи, до сих пор признающих Фредерику главой своих государств.

Через несколько минут после того, как Виллем вошел в зал, распахнулись двери и объявили о прибытии королевы. Все поднялись с мест. Протрубили фанфары – и в зал вошла королева, сопровождаемая спикером палаты. Она прошла по проходу, кивая разным видным лицам, которых узнавала по дороге. Поднялась на возвышение и воссела на трон – аутентичный трон королей Нидерландов, огромный и неуклюжий, с тяжелым балдахином, изукрашенный готической резьбой. Все сели, зал затих – и королева начала зачитывать свою речь: слово за словом, строка за строкой.

Речь началась с предложения почтить минутой молчания память погибших в недавнем бедствии в Шевенингене: всего восемьдесят девять жертв.

Традиционно в начале речи королева подводит итог важнейшим событиям прошлого года, особенно тем, что могут сказаться на бюджете. Этот раз не стал исключением. А упомянуть о трагедии в Шевенингене и затем надолго отвлечься от угрозы глобального потепления было бы странно, так что эта тема прозвучала в речи первой.

Как прекрасно знали все в этом зале, за прошедший год в политических танцах вокруг глобального потепления не появилось никаких новых па. Все партии правящей коалиции – и большинство из тех, что составляли Генеральные штаты, – соглашались, что климат меняется, уровень моря растет и человечеству надо что-то с этим делать. Чем ближе к правому краю находилась партия, тем более склонна она была настаивать, что опасность преувеличена, и сопротивляться любым мерам, предлагаемым правительством и связанным с сокращением выхлопов, улавливанием углерода и тому подобным. Это была заведомо проигранная битва – и проигранная уже давно; но она обеспечивала крайне правых политической валютой, которую они тратили на другие цели. Резкие обличения в адрес правительства, душащего свободный рынок, ничего не давали в смысле прямого политического влияния, но обеспечивали правым голоса консервативных граждан и деньги консервативных доноров, которые можно было использовать в других областях – например, добиваясь ограничения миграции или организуя райскую жизнь двум дюжинам еще сохранившихся в стране фермеров. Все крупные партии, как состоящие, так и не состоящие в коалиции, соглашались, что глобальное потепление в результате действий человека вполне реально и последствия его, особенно для Нидерландов, невозможно переоценить. Расходились только в том, насколько решительны должны быть ответные меры.

Но геоинженерия как таковая, по всеобщему молчаливому согласию, была настолько за пределами всех разумных опций, что в Бинненхофе даже не упоминалась. Крайне правые, согласно собственному учению, не принимали глобальное потепление всерьез, так что с их точки зрения такие меры были попросту не нужны. Все другие партии дружно предавали геоинженерию анафеме. Вот почему само слово никогда еще не звучало в монаршей речи в Третий Вторник.

Но сегодня, читая текст, сочиненный в ночи премьером Рюдом, королева Фредерика его произнесла. В заключение абзаца о глобальном потеплении она сказала так:

– Некоторые утверждают, что попытки изменить наш образ жизни и снизить выброс в атмосферу парниковых газов запоздалы и недостаточны, что вместо них мы должны обратиться к различным геоинженерным схемам как к временному решению – как в старой легенде о мальчике, который затыкал дыру в плотине пальцем, пока не подоспела помощь. Мы отвергаем этот соблазнительный, но близорукий и опасный подход. Новые геоинженерные схемы для нас неприемлемы.

Слово «новые» Рюд вставил в последний момент, во время разговора с королевой; оно было написано на полях чернилами. Вписав свою поправку, Рюд ее сфотографировал и отослал к себе в офис, чтобы в официальный текст речи внесли соответствующие изменения перед публикацией в Интернете. Королева прочла все верно. Но здесь произошла заминка – полсекунды или секунда, пока она искала глазами поправку на полях.

– Многие, знакомые с историей нашей страны, скажут, что своего рода геоинженерией мы занимаемся уже много столетий, что без нее Нидерланды, по крайней мере в нынешнем своем виде, не существовали бы вовсе и что остановка этих усилий приведет к затоплению нашей страны. Поэтому мы исключаем из этого заявления уже существующие меры. Защита нашей береговой линии и находящихся за ней территорий остается нашим главным приоритетом.

И дальше – к куда более обычным для речи в Бюджетный день рассуждениям о том, сколько денег придется потратить на защиту береговой линии в этом году. Затем об образовании, пенсиях, общественном транспорте и тому подобных привычных материях. Закончила королева, как обычно, расплывчатым, внеконфессиональным призывом на страну Божьего благословения. Слушатели в Риддерзале поднялись с мест и прокричали: «Lang leve de Koningin!»[75] и троекратное «Ура!», после чего вся процессия двинулась в обратную сторону.

Обычно Виллем днем не пил, но, вернувшись в свой кабинет в Ноордейнде-Палас, налил себе скотча и сел, положив ноги на стол. На экране прикрученного к стене «бабушкиного» плоского телевизора он запустил ленту видеоновостей, на стеклах очков просматривал соцсети, на планшете – снимки, которые сделал в ходе процессии.

В телевизоре не происходило ничего такого, что вызвало бы желание включить звук. Во дворе Бинненхофа расставили свою аппаратуру корреспонденты трех нидерландских телеканалов в ожидании членов парламента или каких-либо иных ньюсмейкеров, у которых стоит взять интервью на фоне здания. Переключая каналы, можно было увидеть разные говорящие головы; но все они стояли так тесно, что в интервью одного на заднем плане приглушенно раздавались голоса других. Виллем отыскал канал стримера, поставившего камеру так, что видны были все три интервьюируемых одновременно: один поближе, двое подальше. Что они говорят – он догадывался и так. К тому же Реми сейчас сидел дома, смотрел телевизор и время от времени делился насмешливыми комментариями: если на каком-то из каналов начнется что-то интересное – Реми сообщит.

Тем временем, листая галерею, он снова наткнулся на плакат с надписью «ZGL» и решил выяснить, что это означает. При быстром поиске выявилось несколько возможных кандидатов. Некоторые, как он и предчувствовал, были связаны с сионизмом. По счастью, след оказался ложным. Z здесь означало «Zeelandsсhe» – «зеландский». Зеландия – провинция Нидерландов на крайнем юго-западе страны вдоль берега Северного моря, между Рейном на севере и бельгийской границей на юге. Плоская и малонаселенная низменность – низменность даже по нидерландским стандартам, – она состоит в основном из вытянутых, словно пальцы, островов, указывающих прочь от земли. Большая часть суши здесь отвоевана у моря. Зеландия сильно пострадала во время наводнения 1953 года – именно там отец Виллема чуть не утонул у себя на чердаке, – и теперь от подобных бедствий ее защищает, хотя бы теоретически, длинная дамба, соединившая концы «пальцев» между собой. На картах она выглядит как паутинка, в действительности это массивное сооружение из песка и камней, прочно отгораживающее Зеландию от океана.

Буквы G и L, как выяснилось, означали «Geotechnisch Liga» – то есть «Геотехническая (синоним геоинженерии?) лига». По-голландски звучит довольно странно. «Лига» – слово, пришедшее из испанского, употребляется оно обычно в футбольном контексте. Несмотря на странное название, ZGL, похоже, была вполне реальной организацией. И существовала уже не первый день. Об ее основателе имелась короткая, но вполне достоверная на вид статья в Википедии: родился в 1937 году, основал организацию в 1953-м, после наводнения, с целью укрепления береговых защитных сооружений и помощи жертвам будущих стихийных бедствий. Сам он уже скончался, но организация продолжала действовать. Хартия ZGL была составлена в таких выражениях, что поддерживала не только строительство плотин, но и любые другие «геотехнические» меры, способные защитить Зеландию от угроз со стороны Северного моря. В текущей ситуации это означало, что они поддерживают геоинженерию и – судя по постам и апдейтам за прошлую неделю – к проекту Т. Р. в Пина2бо относятся вполне положительно.

> А вот и наш сукин сын!

Очередное сообщение от Реми.

Виллем поднял глаза к видеостриму и обнаружил, что напротив одного из телекорреспондентов занял позицию Мартин ван Дэйк. Он защелкал пультом, переключая каналы, пока не нашел нужный.

Более-менее реальным весом в Нидерландах обладали две партии, которые можно было по заслугам назвать крайне правыми – если судить как по их открытой неприязни к мигрантам, так и по другим позициям, выходящим далеко за пределы нынешнего политического окна Овертона. Одну из них, более старую, возглавлял престарелый политик, за много лет заработавший в парламенте репутацию enfant terrible. Второй была партия Мартина – относительно молодого, куда более гибкого и хитроумного. Излагал он фактически те же идеи, но в куда более презентабельной обертке, и считался человеком, которого стоит опасаться.

Первое, что заметил в нем Виллем, – значок с аббревиатурой ZGL на лацкане. Кроме надписи, на значке был герб Зеландии: лев, выходящий из морских волн.

Эта неожиданная деталь поначалу отвлекла Виллема от слов Мартина. Как правило, об этом беспокоиться не стоило: говорил он вещи весьма предсказуемые. Те, кто его любил, – любили за остроумие и стильность. А Виллема от этой стильности и остроумия тошнило. Так что он снова погрузился в чтение о ZGL. На веб-сайте организации нашлись симпатичные черно-белые фото 1950-х годов: вот члены организации ремонтируют плотину, вот основатель выступает в парламентском комитете…

>!!!

– пришло от Реми, и Виллем снова обратил внимание на Мартина и сделал погромче звук.

– Да, – говорил Мартин явно шокированной тележурналистке, – наша позиция в этом вопросе действительно изменилась. Прямо сейчас мы переписываем партийную платформу. – Он помолчал, глубоко вздохнул, и лицо его омрачилось на глазах. – В Шевенингене я потерял друга, – сообщил он. – На похоронах его мать подошла ко мне и со слезами умоляла пересмотреть позицию нашей партии в вопросе о klimaatnood.

«Чрезвычайная климатическая ситуация». Никогда до сего дня Мартин ван Дэйк не употреблял это словосочетание всерьез – только критически или с издевкой.

– Недавние исследования неопровержимо доказали, что глобальное потепление, вызванное воздействием человека, реально и представляет для нашей страны величайшую угрозу со времен Гитлера.

Виллем расхохотался и стукнул ладонью по столу. Вот дает! Услышать такое от крайне правого – все равно как если «зеленый» начнет восхвалять убийства бельков![76]

Журналистка тоже не верила своим ушам.

– Потрясающая новость! – сказала она наконец. – Что же, это означает, что вы объединитесь с «зелеными»?

На лице Мартина отразилось недоумение, почти обида.

– С «зелеными»? Ну нет! Нам необходимо реальное решение проблемы. Эффективное решение. Расплывчатые обещания когда-нибудь в будущем сократить выбросы углекислого газа – этого слишком мало, да и слишком поздно. «Декарбонизация» – не что иное, как капитуляция в стиле 1940-х. Нет, единственный выход из этого тупика – геоинженерия. То, что мы видим сейчас в Пина2бо в Техасе. Я согласен с ее величеством королевой в поддержке таких жестких и реалистичных практических решений.

– Твою мать! – заорал в голос Виллем.

– С королевой? – переспросила корреспондентка.

– Да. Ее мнение мы все только что слышали.

– Но ведь королева сказала прямо противоположное!

– Прямо противоположное заявлено в официальном тексте, который, как все мы знаем, пишет не она. Но в таких случаях следует читать между строк. Вы видели, как она колебалась? Видели выражение ее лица, когда она озвучивала эти строчки, навязанные ей премьер-министром? Такое невозможно истолковать превратно.

– Но все же в речи сказано именно то, что сказано, – настаивала журналистка. К ее чести, она на это не купилась.

– Хорошо, давайте взглянем на то, что там сказано! – покладисто согласился Мартин и извлек из нагрудного кармана элегантного пиджака экземпляр речи королевы, видимо случайно там оказавшийся и еще более случайно заложенный на нужной странице. – «Мы исключаем из этого заявления уже существующие меры». – Он торжествующе взглянул на журналистку. – Что это, по-вашему? – И сунул речь обратно в карман, словно в ней больше не было надобности.

– Она говорит о плотинах. О насосах.

– Она не говорила ни о плотинах, ни о насосах – только о существующих мерах, противопоставляя их новым. Я видел ролики о Пина2бо. Могу точно сказать, что оно существует. Не согласны?

Журналистка не нашлась, что ответить.

– То, что и как сказала королева, демонстрирует однозначную поддержку Пина2бо – проекта, который, как я полагаю, она посетила и увидела своими глазами, – и наша партия всем сердцем с ней! – заключил Мартин, положив руку себе на грудь.

Добрую минуту Виллем просидел неподвижно. Кровь стучала у него в ушах. На телефон дождем сыпались сообщения от Реми и других, но он этого не замечал.

Сосредоточиться. Сосредоточиться на своей рабочей задаче. Что от него сейчас требуется? Что делать?

Ответ: чем меньше, тем лучше. Это проблема Рюда. Рюд написал речь. Ему, а не гребаному Мартину, и судить о том, что эта речь означает. Опровергнуть измышления Мартина несложно: достаточно встать перед камерой и сказать жестко и однозначно, что проект Пина2бо не включается в категорию «существующих» геоинженерных схем и что речь означает ровно противоположное.

Но ведь Мартин уже объявил о резком изменении партийной политики…

Реакции шли отовсюду, по всем каналам. Мартин определенно стал героем дня. Лидер старейшей крайне правой партии поспешил заявить, что они тоже изменили свою позицию и теперь поддерживают геоинженерию как способ справиться со смертельной угрозой, которую представляет подъем уровня моря для самого существования Нидерландов.

> Snaparound![77]

Сообщение из одного-единственного английского слова. От Аластера. Что это означает, Виллем не понял.

На планшете обновился сайт ZGL. Поверх основной страницы появились свежие фото Мартина и Рюда. Сверху, между ними, немного поменьше – сегодняшнее фото королевы на троне. «Может быть, стоит ее найти, рассказать, что произошло?» – думал Виллем. Но остаток дня у королевы был свободен от официальных обязанностей; она собиралась посвятить вечер общению с родными и банкету по случаю семейной встречи Оранского Дома. Формально говоря, это вообще не ее проблема. Королева выше этого. Она ничего здесь не может предпринять – да и не должна предпринимать.

Для провинциальной некоммерческой организации, основанной в 1950-е, у ZGL был какой-то уж очень современный сайт с очень уж быстро реагирующими на новости администраторами. И Виллем не мог отделаться от ощущения, что где-то уже встречал эту аббревиатуру.

Может быть, поискать это название у себя в электронной почте? Виллем открыл «поиск»: несколько совпадений нашлось, но, очевидно, случайных. Номер пикапа, арендованного им в Уэйко, был ZGL-4737. Этот номер стоял и в договоре аренды, и в других документах, которые автоматически приходили ему на почту. Так что поиск в почтовом ящике по слову ZGL неминуемо выводил его на эти PDF-ки. И ни на что больше. Поискать в архиве? Но там хранятся мейлы за много десятилетий…

Если бы не недавняя странная история с ERDD, Виллем счел бы это совпадением и больше об этом не думал. Но сейчас он вспомнил, как беседовал с Бо в Луизиане, а рядом стоял его арендованный пикап. Бо сфотографировал жилет, вывешенный просушиться, с надписью ERDD. А еще он – теперь Виллем вспомнил и это – привел наизусть номер его машины.

Виллем вернулся к планшету и начал изучать сайт ZGL новым, более внимательным взглядом. На страницах стояли даты их создания; у некоторых страниц это были аж 1990-е годы – но ведь даты могут быть и поддельными.

На основной странице, в тени постоянных обновлений (теперь здесь появился и чат в реальном времени – строчки в нем бежали с головокружительной скоростью), обнаружилось черно-белое фото якобы основателя группы. Виллем на него уже кликал и просматривал его биографию. Сейчас извлек ссылку из истории просмотров и перечитал заново. Биография была снабжена той же фотографией покрупнее; под ней имелось имя основателя, даты рождения и смерти.

Дата рождения: 4 июля 1937 года. 4.7.37 – так запишут эту дату цифрами везде, кроме Америки.

Он сравнил цифры с PDF из агентства по аренде автомобилей. Номер пикапа: ZGL-4737.

Виллем начал набирать в адресной строке web.archive.org, чтобы увидеть старые, архивированные версии сайта ZGL. Получить доказательства, что, несмотря на свой почтенный, даже антикварный вид, этот сайт не существовал в природе до последней недели или пары недель…

И остановился. К чему трудиться? Он уже знал, что увидит.

Он снял очки, откинулся на спинку стула, прикрыв глаза и скрестив руки на груди, и попытался думать.

Зажужжал телефон. Лишь несколько людей на свете пользовались привилегией присылать ему сообщения со звуком. Виллем проверил телефон на случай, если королева Фредерика срочно хочет с ним встретиться. Но это оказался отец из Луизианы.

> СЛАВА БОГУ! НАКОНЕЦ-ТО!

Несколькими сообщениями раньше на экране виднелось загадочное «Snaparound» от Аластера.

> Наши договоренности на завтра в силе?

– написал ему Виллем.

> Да, как договорились. Если вы там сейчас не слишком заняты.

> Встретимся на вокзале. Счастливо тебе доехать.

На вокзал в Гааге легко было дойти пешком из обоих дворцов. Виллем вышел заранее, до прихода поезда времени было еще достаточно, так что он решил выпить кофе. Почти все столики в кафе были заняты. За одним столом мужчина в футболке и джинсах читал газету – настоящую бумажную газету, полностью закрывшую лицо. На первой странице красовалось неизбежное вчерашнее фото королевы на троне, а под ним – сияющая физиономия Мартина ван Дэйка с подзаголовком: «Крайне правые взорвали климатическую бомбу».

Когда Виллем взял свой кофе и двинулся прочь от стойки, мужчина с газетой повернулся и выдвинул вперед ногу, преградив ему путь. А затем опустил газету.

Бо.

Виллем не сразу его узнал – слишком неожиданным оказалось и место встречи, и его наряд. Особенно гирлянда оранжевых цветов на шее, разумеется, пластиковых. Осколки вчерашнего торжества. На футболке блестел значок с надписью ZGL.

Виллем вздохнул.

– У меня всего несколько минут.

– Девять с половиной, – уточнил Бо, взглянув на табло прибытия. – Восхищаюсь вашей пунктуальностью, сэр. Всегда приходите на десять минут раньше.

– Хитро придумано, – заметил Виллем, садясь за столик, – и очень качественно исполнено. Хотел бы я взглянуть на вашу фабрику фейков.

– Фабрику? – перепросил Бо.

– Представляю себе небоскреб где-нибудь в Пекине, сверкающий стеклом и сталью. Каждое утро туда приходят гениальные хакеры и садятся за работу: где сварганить фальшивый сайт, где проманипулировать дискуссией в соцсетях, где подделать даты…

– О, все совсем не так грандиозно, – возразил Бо. – К чему нам гениальные хакеры в небоскребах? Достаточно нескольких подростков из какой-нибудь Македонии, сидящих за компьютерами в подвале родительского дома. Гениальных хакеров мы используем для другого.

– Например… для просчитывания климатических моделей?

– Например.

– И что сообщают вам эти модели?

Бо снова взглянул на табло.

– Спросите Аластера. Судя по LinkedIn-профилю этого человека, его модели должны показать очень схожие результаты.

– Какого черта вы играете со мной в эти игры? ERDD, ZGL – зачем это все?

– Вы имеете определенное влияние.

– На королеву, по Конституции лишенную каких-либо прав. Чье единственное в году выступление на политической арене вчера уже состоялось.

Бо пожал плечами.

– Премьеры и правительства приходят и уходят. А ваша королева молода и здорова. Если не будет больше ронять самолеты, проживет еще много десятилетий. Она выглядит более стабильным долгосрочным вложением.

– Она вам не «вложение»! Королева не продается.

– О, я неверно выразился, – с легчайшим намеком на поклон поспешил ответить Бо, – прошу принять мои извинения. Хотел сказать, что мы вкладываемся в дружественные отношения с ней.

– И что «дружественного» вы видите в своих действиях?

Несколько секунд, собираясь с мыслями, Бо неторопливо и аккуратно складывал газету.

– У Запада есть очень любопытная черта. Нежелание, даже неспособность говорить о реальности. О базовых фактах, очевидных любому, кто не живет в вашем информационном пузыре. Боже правый, ведь ваша страна находится ниже уровня моря!

– Знаете, Бо, вообще-то мы все время об этом говорим.

– А собираетесь вы что-нибудь делать с тем фактом, что уровень моря поднимается?

– В прошлый раз, когда мы с вами беседовали, – сказал Виллем, – вы были раздражены.