Синдром отката Стивенсон Нил

– В самом деле, – ответил Аластер, – они… э-э… активно вербовали себе последователей.

– А что им оставалось, когда начали вымирать? – отозвался Руфус.

Саския с любопытством смотрела то на одного, то на другого.

– Это эвфемизм, – пояснил Аластер. – В рейдах они захватывали пленных. Большинство из них… – Тут он умолк и бросил неуверенный взгляд на Руфуса.

– Большинство убивали. Это можно говорить вслух, – ответил Руфус. – Но детей такого возраста, как мой прапрадед – его захватили в восемь лет, – оставляли в живых и принимали в племя. Так и появились белые команчи, черные команчи, мексиканские и какие угодно еще. Все, что от них требовалось, – начать мыслить как команчи. – И он приставил палец ко лбу.

Аластер снова покосился на «спецназовца» в начале вагона, и Руфус это заметил.

– Хотите узнать, как такие парни оказались в армии? – спросил он. – Ну, для этого надо заглянуть в эпоху до Гражданской, в молодость Техаса. Во времена Аламо. Времена Моби Дика. Регулярной армии справиться с команчами не удалось. Тогда в дело вступили техасские рейнджеры. Большая часть из них погибла. Старина Дарвин взял свое. А те, что выжили, – выжили только потому, что жили и сражались в точности как команчи. Это был единственный способ. Чтобы победить команчей, они сами стали команчами. Позже, когда рейнджеры воевали разведчиками в Мексиканской войне, армейские прозвали их белыми дикарями. Никакой формы, никакой дисциплины, длинные волосы и бороды, оружие – какое придется, тактика тоже… необычная.

– Ясно, – сказал Аластер. – Но как же в итоге…

– …парни вроде него оказались в Афганистане? – подхватил Руфус. – Как сделались героями, про которых снимают кино? Поймите правильно: нынешние техасские рейнджеры чисто выбриты, опрятны и безупречно вежливы. Но образ прежнего рейнджера, старой закалки, бородатого и с ножом за голенищем, что бродит по пустыне, ест змей и нападает, появляясь из ниоткуда… он выжил, этот образ. И распространился по всей стране – далеко за пределами Техаса. Всякий раз, как видите какого-нибудь белого позера на «рейндж ровере» в темных очках и с двадцатью пятью разными стволами, знайте: та самая идея не дает ему покоя. Он хочет почувствовать себя рейнджером. А быть рейнджером – значит быть команчем. Так-то. Вот ответ на ваш вопрос, Аластер. Мы проезжаем сейчас через южную часть Команчерии. Но видим ее по-разному. Для вас Команчерия – это территория на стыке Техаса, Оклахомы и Нью-Мексико с долгой и кровавой историей. А для меня Команчерия – это все Соединенные Штаты. Тогда – и сейчас.

– Хотите сказать, дух команчей жив? – спросила Саския.

– Не то слово! И распространяется, как эпидемия.

– Даже сейчас?

– И сейчас. Везде, где приносит успех. По крайней мере, везде, где люди верят, что он принесет успех. Знаете, молодежь такое любит. Стволы, насилие, приключения. «Проверенный способ развеять тоску и наладить кровообращение»[48]. Но в регулярной армии не обойтись без дисциплины, а дисциплина молодежи совсем не по душе. То ли дело команчи! Они взяли лучшее из обоих миров. Стволы, насилие, приключения, слава – и никаких командиров над душой. Здесь, – Руфус махнул рукой в сторону окна, – на огромной и дикой территории, у них все получалось. Но… – Тут он перевел взгляд на вагон. – Жизнь команчей не может дать вот этого. – Он взял со стола серебряную вилку. – Например, изготовить металлическую вилку команч не сможет и ради спасения собственной жизни. – И он бросил вилку обратно на стол. – А чтобы все это заполучить, надо оставить жизнь команчей. И, поскольку образ жизни был для команчей всем – не кровь, не родство, а только общий взгляд на мир, одинаковый образ жизни держал их вместе, – потеряв его, они начали растворяться.

Аластер перевел взгляд на рыжебородого «команча» в дальнем конце вагона.

– И сделались Америкой?

– По-моему, так все и было, – продолжил Руфус уже не так уверенно. – Если точнее, Америка – это не только команчи. Это команчи плюс чероки. Всадники с равнин и земледельцы, растившие кукурузу на берегах Миссисипи.

Саския и Аластер переглянулись через стол; по взглядам было понятно, что оба потеряли нить. Руфус улыбнулся одними глазами.

– Сейчас мы говорим «красные штаты» и «синие штаты»[49]. Но это то же самое. Чероки, чикасо и прочие, Пять цивилизованных племен, задолго до того, как здесь появились белые, завезли из Мексики кукурузу – здесь ее называли маисом – и начали возделывать землю. Но на Западе – начиная с… да примерно с того меридиана, где мы сейчас, – кукуруза не растет. Только трава. Люди не умеют есть траву. Зато бизоны умеют. А люди могут есть бизонов. Тяжело им тут приходилось, пока испанцы не завезли лошадей. С лошадями-то дело пошло совсем иначе! Вот так и появились команчи. Менталитет совсем не такой, как у Пяти племен. Они всегда враждовали. То, что теперь называется Оклахомой, было расколото пополам. На востоке Пять племен собирали свою кукурузу. На западе скакали по прериям команчи и кайовы, нападали на государства Пяти племен, уводили у них лошадей и рабов.

Руфус уже рассказывал Саскии о том, как его прапрадед Хопвелл попал в команчи, так что повторять эту историю не стал.

– Вот откуда это деление на красные и синие штаты.

До сих пор Саския предпочитала слушать и помалкивать, но теперь наклонилась вперед, и на лице ее отразился внезапный интерес.

– Руфус, а сами вы на чьей стороне? Когда я впервые вас увидела, вы стояли на взлетной полосе и палили из калашникова по огромному хряку. Мне кажется, это помещает вас скорее на западную сторону от этого меридиана.

– Да я и сам себя часто об этом спрашиваю, – помолчав и как-то неуверенно взглянув на нее, ответил Руфус. – Решать-то мне, верно? Я побывал и там, и там. Обе стороны попробовал. Хотел осесть, растить кукурузу, завести семью – и вот куда это меня привело. Потом все бросил и стал гоняться за своим Моби Диком. Но Таштего и Дэггу в конце умирают. А я не умер. Куда же теперь податься? Не знаю. Может, вы подскажете?

– Вряд ли я могу давать вам советы, – начала Саския, – но очевидно, что вы человек очень умный, энергичный, с такими навыками…

– Тут речь не об энергии и навыках, – ответил Руфус. – Дело в другом. Надо найти место, где ты как дома. А где старина Руфус будет как дома? Немного найдется таких мест.

Саския подумала, что одно такое местечко знает; но заговаривать об этом было не время, так что она скромно скрестила ноги под столом и отвела глаза.

Из соседнего вагона показался Микьель: просунул голову в дверь и, заметив Саскию, вопросительно поднял брови. «Может, сейчас?» Она улыбнулась и кивнула. Руфус, понимая, что разговор будет приватный, скрылся в купе, Аластер ушел следом. Проходя по вагону, Микьель листал сообщения в телефоне, а дойдя до Саскии, указал на место напротив, словно спрашивал: «Разрешите присесть?» Так, вежливо устроившись напротив, он заговорил:

– Я взял на себя смелость позвать сестру и тетушку. Через пару минут они будут здесь, чтобы выразить вам свое почтение.

– С нетерпением жду знакомства с ними, – ответила Саския. – Похоже, у вас это семейное дело.

Он обезоруживающе развел руками.

– Сами понимаете, мы ведь здесь сугубо неофициально. Официально у Венеции есть план перекрытия Залива на время штормов. Но мы в этом плане не участвуем.

– Вы о проекте MOSE?

Он кивнул.

– В настоящее время работа над проектом приостановлена, поскольку он, как выяснилось, нарушает европейское законодательство об охране птиц.

– Охране чего, простите?

– Птиц, – криво усмехнулся Микьель. – И, откровенно сказать, это только одна из множества претензий. Кроме этого, конструкция ворот гавани, предлагаемая проектом MOSE, грозит нарушить экологическое равновесие на дне Залива. Пострадает популяция моллюсков на нескольких гектарах. И так далее. Всякий раз, как что-то такое обнаруживается, ЕС начинает процедуру по борьбе с нарушениями.

– Слышала об этой процедуре, – сухо заметила Саския.

Здесь требовалась осторожность в высказываниях. Микьель жаловался – и весьма обоснованно – на Европейский союз, его утомительно мелочные правила и бюрократические процедуры. Хватало евроскептиков и в Нидерландах, и в последнее время их голоса звучали все громче. Королеве следовало держаться осторожно, не высказываясь ни за Евросоюз, ни против.

– Некоторые утверждают, – продолжала она, – что это в самом деле не самый быстрый и не самый эффективный процесс. Но другие возражают, что подобные вещи необходимы для защиты… ну, хотя бы птиц.

Тут в разговор вступил новый голос – звонкий голос молодой женщины, появившейся из вагона «амтрак».

– А вы бывали в нашем Заливе? Там же от этих чертовых птиц не продохнуть!

– Моя сестра Кьяра, – представил ее Микьель.

– Пожалуйста, присоединяйтесь к нам! – пригласила Саския.

Кьяра села рядом с братом. На нее, как и на него, приятно было посмотреть: одна из тех семей, где все красавцы. Брат и сестра быстро и значительно переглянулись, словно обмениваясь мыслями.

– Что бы ни думала ее величество о Европейском союзе в глубине души, здесь она представляет страну – давнего и устойчивого члена ЕС, так что давай не будем ставить ее в неловкое положение, – проговорил Микьель, не сводя глаз с Саскии.

– Разумеется, – согласилась Кьяра. – Прошу прощения.

– Если бы вы слышали, что говорят о законах Евросоюза некоторые мои сограждане, – рассмеялась Саския, – то не боялись бы задеть мои чувства.

– И все же вам удалось возвести эти колоссальные сооружения, защищающие от штормов! – воскликнула Кьяра. – Я видела Масланткеринг – это поразительно! А нам даже пару ворот построить не дают!

– Потому что там в этом нуждается вся страна, – вставил Микьель.

– Верно, – согласилась Кьяра. – Мы ругаем ЕС, но в сущности ЕС – только молот, которым они бьют по нам.

– А кто здесь «они» и кто «мы»? – поинтересовался Виллем; он только что возник, словно из ниоткуда, и присел рядом с Саскией. Виллем мог быть здесь очень полезен: он умел сглаживать острые углы.

– «Они» – вся остальная Италия, которой на Венецию плевать, и наши местные «зеленые». «Мы» – те, кто хочет, чтобы Венеция простояла еще хотя бы пятьдесят лет. Они в каждом нашем плане находят сотню нарушений и отправляют документы в Брюссель. Дело застопоривается. Море поднимается все выше, мы ничего не можем сделать – у нас связаны руки; а они гордятся своей добродетелью! – И Кьяра возвела глаза к потолку и молитвенно сложила руки, словно девочка перед первым причастием, наглядно изобразив ханжество итальянских политиков.

Микьель вздохнул, перебросился с сестрой несколькими словами по-итальянски, а потом добавил:

– Если говорить откровенно, большую роль играет коррупция.

– Вы даже не представляете какую! – вставила Кьяра.

– Я слышал, что с MOSE у вас уже были проблемы, – сочувственно заметил Виллем.

– Просто представьте себе: строительство началось в 1987 году, а заработали ворота только в 2020-м, – пояснил Микьель.

– А к этому времени вся система безнадежно устарела! – снова вставила Кьяра.

– Лорд-мэр может рассказать вам нечто очень похожее о Барьере Темзы[50], – ответил Виллем. – Впервые заговорили о нем после наводнения 1953 года. Разговоры шли лет двадцать. В 1974-м начали строительство. А запустили его в 1982-м, когда вся конструкция уже морально устарела.

Кьяра покачала головой и уставилась в окно на проносящийся мимо ряд ветровых турбин, простирающийся до горизонта и синхронно мигающий красными огоньками.

– Мой брат слишком дипломатичен, – сказала она. – Раз он стесняется, я скажу. Барьерами в том или другом месте проблему не решить. Все эти политики слишком… – Она покрутила рукой в воздухе, снова обменялась парой слов с Микьелем и наконец остановилась на выражении: – Слишком консервативны. Подъем уровня моря – общая проблема, и решать ее надо в масштабах всей планеты.

– У нас особая связь с нашим городом, – заговорил Микьель. – Наша родина – именно Венеция. Не Италия. – Он пожал плечами. – Другие итальянцы, в Романье или в Тоскане, могут посмотреть на карту и сказать: «Подумаешь, Венеция! Крохотное пятнышко на карте. Если его потерять, Италия не погибнет, даже уменьшится совсем ненамного. Все знаменитые произведения искусства можно перевезти куда-нибудь повыше; можно даже разобрать по кирпичику собор Сан-Марко и Дворец дожей и заново собрать их на новом месте…

– Устроить евро-Дисней! – невесело усмехнулась Кьяра.

– Как Лондонский мост перевезли в Аризону[51], – подсказала Саския.

– Может, там и для Моста вздохов найдется местечко!

– Как ни жаль, и в Венеции есть те, кто с этим согласны, – подхватил Микьель. – Но мы не из них. Мы здесь представляем тех венецианцев, для которых побережье Лагуны и есть вся их страна. Все остальное неважно. Наша родина – Венеция; если мы ее потеряем – останемся бездомными.

– А вы считаете свою страну частью Европы?

– Венеция никогда не была частью Европы! – вступил в разговор еще один голос, женский, звучный и властный.

Подняв глаза, Саския увидела в проходе новую гостью.

На вид ей можно было дать и пятьдесят, и очень моложавые семьдесят. В костюме гостья не делала уступок неформальному стилю Дикого Запада, царящему в этом поезде: на ней была длинная темная юбка, кашемировый свитер с высоким воротом и блейзер. Несколько тщательно подобранных украшений, и среди них крупная золотая булавка с изображением крылатого льва, символа Венеции. Саския с трудом подавила мгновенное нелепое желание пригнуться и проверить, какие на гостье туфли. Без сомнения, строгие, элегантные, скромные на вид – и стоят целое состояние.

При виде своей тетушки – это, очевидно, была она – Микьель поднялся с места, уже набрал воздуху в грудь, чтобы начать церемонию представления, но та его оборвала. Устремив прямо на Саскию взгляд больших угольно-черных глаз, она договорила так же спокойно и неторопливо:

– А когда мы совершили ошибку и доверились Европе, нас отымели.

Будь Саския помоложе, пожалуй, эта женщина ее бы напугала. Но она давно уже не девочка – и теперь прямота и жесткость венецианки вызвала у нее лишь уважение, не страх.

– Корнелия! – воскликнул Микьель, а затем повернулся к Саскии. – Ваше величество, позвольте представить мою тетушку…

– Вы говорите о Крестовых походах? – прервала его Саския, изумленная тем, что о делах столь далеких дней Корнелия говорит с такой экспрессией. Но что еще она могла иметь в виду?

– От корсиканца[52] мы тоже ничего хорошего не видели, но да, я о Крестовых походах. – Корнелия подошла ближе, протянула руку, и Саския, не вставая, ее пожала.

Ни к кому больше новая гостья интереса не проявила. Кьяра, до того шумная, в присутствии тети как-то разом поблекла и притихла. Микьель вышел в проход и помог Корнелии сесть напротив Саскии, хотя, кажется, помощь ей вовсе не требовалась. Теперь молодые венецианцы стояли у стола и наблюдали за разговором, не то чтобы встревоженные, но явно готовые вмешаться.

Корнелия поставила локоть на стол, оперлась волевым подбородком о ладонь и запустила пальцы с кроваво-красными ногтями в волосы, черные, как воронье крыло, но кое-где подернутые серебряными нитями. На руке звякнули браслеты. Смотрела она прямо на Саскию. А Саския – прямо на нее; и то, что видела, с каждым мгновением все больше ее привлекало.

В сексуальном плане она почти не имела дела с женщинами, а немногие, очень давние случаи списывала на юношеские «поиски себя». Однако теперь настойчивый интерес дочери к ее личной жизни направил мысли Саскии в неожиданную сторону. В самом деле, ведь иногда, раз в десятилетие, ей встречались женщины, ради которых стоило сделать исключение! Вот и сейчас…

На миг ей показалось, что остальные догадываются, куда устремлены ее мысли. Ей самой это казалось до странности очевидным. И легкая усмешка в глазах Корнелии подсказывала, что как минимум один из присутствующих прекрасно ее понял. Но в следующий миг Корнелия отвела взгляд и со вздохом откинулась на спинку кресла.

– Нидерландам тоже известно, каково это – когда тебя предают. Когда ненавидят, потому что завидуют.

– Наверное, каждая страна это ощущает рано или поздно, – заметила Саския. – Так вырабатывается чувство национальной общности.

– Но иногда эти ощущения не лгут. Венецию ненавидят уже много столетий. В чем только не подозревают! Даже другие итальянцы – особенно они. Нет, мы – отдельная страна. И должны добиться независимости. Иначе нам не выжить.

– Если позволите… – начал Виллем. Корнелия повела взглядом в его сторону, и он добавил: – О, я здесь никто! – Полное равнодушие Корнелии к светским приличиям, похоже, не оскорбляло его, а забавляло. – Если позволите, подытожу все здесь сказанное. Весь город Венеция очень скоро окажется под водой. Возможно, он уязвим, как ни один другой город в мире. Из-за мелочных запретов и неуклюжей бюрократии ЕС, а также из-за коррупции в самой Италии провалился проект MOSE. И самое неприятное, что он не быстро провалился, а очень-очень медленно затонул.

Молодые венецианцы рассмеялись, и даже на лице у Корнелии впервые появилась улыбка.

– Если бы Венеция обладала свободой действий и могла принимать смелые решения, как в памятные времена ее золотого века, это бы…

– Да, это бы решило все наши проблемы, – подтвердила Корнелия.

– Но Венеция – часть Италии, а та, в свою очередь, часть ЕС, так что это невозможно вдвойне.

– Невозможно вдвойне… хорошо сказано! – печально покачав головой, согласилась Корнелия. – Европа! – добавила она вполголоса с таким презрением, с каким основатель ресторана с тремя мишленовскими звездами мог бы отзываться о «велвите»[53].

– Так значит, вы… – здесь Виллем окинул взглядом и Микьеля, и Кьяру, – венецианские националисты.

– А вы нас сочли фашистами? – поморщился Микьель.

– Не беспокойтесь, – подхватила Корнелия, – этих идиотов мы терпеть не можем.

Микьель улыбнулся.

– Мы больше походим на олигархов, – заключила его тетушка.

Микьель покосился на Кьяру; та улыбнулась и успокаивающим жестом положила руку ему на плечо.

– И много в Венеции таких, как вы? – поинтересовался Виллем.

– Меньше, чем хотелось бы, – ответила Корнелия.

– Вы ведь думаете не только о том, чтобы устроить Векзит – выйти из ЕС…

– Мы хотим отделиться от Италии. Стать как они, – ответила Корнелия, кивнув в сторону Древесного вагона.

– Как Сингапур?

– Именно. А Италия послужит нам Малайзией[54].

Произнесенные где-нибудь за столиком в венецианской кофейне, эти слова могли бы прозвучать смешно. Но здесь, в поезде, мчащемся по темнеющим равнинам Центрального Техаса, казалось возможным все что угодно.

– Почему она не носит обручальное кольцо? – спросила Саския, улучив момент, когда вокруг были только свои – Виллем, Амелия и Фенна.

Все собрались в купе у Саскии в задней части Денежного вагона. Фенна трудилась над Лицом Номер Три, самым подходящим для ужина. Так что смотреть по сторонам Саския сейчас не могла – взгляд ей приходилось фиксировать на потолке, пока Фенна работала над ее нижними веками, – и все же она почувствовала, как Виллем и Амелия переглянулись.

– В чем дело? – поспешно добавила Саския. – Совершенно нормальный вопрос.

Фенна фыркнула, и Саския поняла, что выдала себя с головой.

– А она горячая штучка, это точно! – заметила Фенна. – Хотя наверняка предпочитает быть сверху.

Саския не могла закатить глаза – это навлекло бы на нее гнев Фенны, – так что ограничилась выразительным вздохом. Тут у Фенны зажужжал мобильник, и она, бросив работу, полезла за телефоном. Саския хотела уже выразить недовольство таким непрофессиональным поведением, но прикусила язык, увидев, как просияла Фенна, как засветились у нее глаза. Жюль! Прислал ей очередное селфи.

– Муж Корнелии жив, но все равно что покойник, – заметила Амелия; она тоже с улыбкой наблюдала за Фенной.

– То есть? – спросила Саския.

– Раннее начало деменции. И, возможно, другие проблемы со здоровьем.

– И где он?

– Живет в семейном палаццо на острове в Адриатическом море.

– И почему я не сомневалась, что у них есть собственный остров? – пробормотала Саския.

– Один из тех, что в прошлом были частью Венецианской империи, – вставил Виллем.

– Он уже два года не появляется в обществе, – продолжала Амелия, – а когда еще появлялся, симптомы были заметны.

– Понимаю, – ответила Саския. – Теперь повторю вопрос Виллема: сколько в Венеции подобных людей?

– Немного, – ответила Амелия. – Видите ли, поначалу мы сосредоточились на бэкграунде Микьеля. Он происходит из старинного венецианского рода. Его предки получили дворянство в 1019 году.

– Черт, вот это долголетие!

– Но это еще что!

– Как выяснилось, бывают семьи намного, намного старше, – вставил Виллем.

– Сейчас мы выясняем бэкграунд семьи Корнелии.

– Ее мужа?

– Нет, с предками мужа все понятно. Греки, бежали в Венецию после падения Константинополя.

– Можно сказать, они в Венеции новички! – усмехнулась Саския.

– Вот именно, – без улыбки ответила Амелия. – Сама же Корнелия ведет свой род от одной из семей, основавших город.

– То есть… как это?

– Буквально, – ответил Виллем. – Ее предки – одна из римских семей, бежавших на берег Залива от Аттилы и его гуннов и основавших Венецию.

– И уже тогда эта семья была древней! – вставила Амелия. – Римские аристократы, знавшие еще Юлия Цезаря.

Саския только головой крутила, не веря своим ушам.

Встретившись наконец взглядом с Фенной, она поинтересовалась:

– Фенна, милая, мне сегодня придется идти на ужин с одним накрашенным глазом?

Вместо ответа Фенна смущенно улыбнулась и повернула телефон экраном к зрителям. На экране красовался Жюль в мокрой футболке. Какие еще нужны объяснения? Ахнула даже суровая Амелия. Жюль, освещенный солнцем, сидел у борта надувной лодки. Он только что вытащил из бурых вод Бразос и теперь гордо демонстрировал добычу – сильно попорченный водой документ в рамке. В центре рамки красовалась большая серебряная монета.

– Я, пожалуй, от комментариев воздержусь, – только и сказал Виллем. Имея в виду, конечно, Жюля, а не выловленный им артефакт.

– Родственники зовут его «жюль семьи», – сообщила Фенна. – Это намек, знаете, сленг такой…

– Понятно, – прервала ее Саския. – Так на чем мы остановились?

– На невероятной древности рода Корнелии, – подсказал Виллем, неохотно отводя взгляд от фото. – Отвечая на ваш вопрос: нет, таких, как она, немного. Только вопрос не о том. На самом деле вы хотите узнать, много ли в Венеции таких тайных националистов, озабоченных подъемом уровня моря? Составляют ли они реальную силу?

– А вот и ответ, – подхватила Амелия. – Их не так много, но они чертовски богаты. И готовы на самые решительные действия, потому что иного выхода у них нет. К вечеру постараюсь узнать больше.

Поводом для Лица Номер Три стало очередное мероприятие – ужин, собравший десяток ВИП-гостей за длинным столом в середине Пивного вагона. Дресс-код здесь был более формальный: даже сам Т. Р. до блеска начистил свои ковбойские сапоги. Вероника в вечернем платье, кажется, чувствовала себя не слишком уверенно: с фигурами ранга и веса Корнелии она еще не сталкивалась. Ей было проще с Дейей Чанд, женой лорд-мэра: та, хоть и мощная фигура на своем поле (выпускница Оксфорда с докторской степенью, известная телеведущая), не возражала против роли «спутницы важного человека» – и исполняла эту роль легко и изящно.

Саскии тоже требовался спутник, и она не сразу решила, кого позвать с собой. Виллему стоило дать передышку: он заслужил отдых, к тому же завтра ему нужно быть свежим и бодрым. Руфуса? Соблазн был велик; но, представив, как некомфортно ему будет в этой компании, она передумала. В конце концов пригласила Аластера. Выбор оказался очень удачным: для ровного счета (поскольку венецианцев было трое) в список включили Марка Ферлонга, и теперь оба могли вдоволь болтать об анализе рисков, пока прочие гости говорят на более человеческие темы.

> Есть третья кандидатура.

> И кто он?

> Она.

Проходя через Древесный вагон, Саския списалась с Лоттой. Ответ пришел незамедлительно: дочь требовала фотку.

> И не надейся, милая.

> Ну воооот!

> Иду на ужин. Спокойной ночи.

> А тебе НЕСПОКОЙНОЙ ночи!

За этим пожеланием последовал поток смайликов, начиная с подмигивания – и далее по нарастающей. Некоторые смайлики так ее смутили, что Саския и не заметила, как оказалась в центре Пивного вагона, где все уже собрались, и Сильвестр Лин, как ни странно, потчевал (иное слово тут не подойдет) Боба, Дейю, Корнелию и Т. Р. историей о пиратах, ворующих песок.

– Простая математика, – настаивал он, обращаясь к скептически настроенному лорд-мэру. – Даже чтобы сохранить имеющуюся территорию, нам необходимо постоянно подсыпать в прибрежные воды песок: так мы компенсируем подъем уровня моря. Чтобы создать новую землю, как делают наши друзья в Нидерландах, – тут он бросил взгляд на Саскию, приглашая ее присоединиться к беседе, – нужно еще больше песка. Собственных песчаных карьеров у нас нет, так что песок приходится покупать. Существует рынок песка, как и любого другого сырья. Однако мы обнаружили, что, как только цены на песок взлетели благодаря нашим закупкам, активизировались песчаные пираты.

– Не понимаю, как можно грабить песок? – спросила Дейя таким тоном, словно вопрос с детства не давал ей покоя. – Для меня пираты – это «йо-хо-хо и бутылка рому», но…

– Очень просто. Подплываете к какому-нибудь острову, ведя на буксире баржу, и начинаете работать насосами. Что-то вроде гигантского вакуумного пылесоса. Баржа наполняется песком, а остров становится меньше.

– И где находятся такие острова?

– В том-то и проблема, доктор Чанд. Если вы хотите продать песок Сингапуру, то вам выгодно забирать его как можно ближе к нам. Так что пиратство началось в прибрежных районах Малайзии и Индонезии, а дальше распространилось на Вьетнам и Филиппины.

– Прошу прощения, – снова заговорила доктор Чанд с выражением веселого недоумения пополам с благородным негодованием, – но что же происходит при этом с людьми, живущими на этих островах? Их тоже втягивают в баржу «пылесосом» и продают в Сингапур?

На это ответила доктор Эшма, спутница Сильвестра. До сих пор Саския почти не слышала ее голоса.

– Поначалу пираты попытались было, да местные жители быстро сориентировались и дали им отпор.

– Так им и надо!

– Пираты оказались хитрее, – снова вступил Сильвестр. – Повадились на необитаемые острова и брали отовсюду понемногу. Однако из-за этого начались проблемы с рыболовством, от которого зависит местное население. Так что, откровенно говоря, некоторое время дела шли из ряда вон плохо. Потом Сингапур услышал жалобы соседних стран и ввел новые торговые схемы, призванные затруднить пиратам их промысел.

Саския откровенно любовалась нарядом Эшмы, одетой во что-то, как догадывалась она, традиционно малайзийское. Эшма, по словам Виллема, смешанного тамильско-малайзийского происхождения, специалистка по компьютерному моделированию, обладательница целого набора степеней и постдоков, до сегодняшнего вечера держалась тише мыши, но теперь вдруг заблистала, словно Золушка на балу. Саския хотела даже сделать ей комплимент или хотя бы поднять большой палец, но сейчас это было бы неуместно. Впрочем, когда Эшма, заметив к себе интерес, улыбнулась ей, Саския в ответ окинула ее восхищенным взглядом с головы до ног и подмигнула.

А Т. Р., похоже, всерьез заинтересовался песком.

– Что же выходит, – заговорил он, – если я приплыву к вам в порт с полной баржей песка, мне потребуется… что? Предъявить сертификат на каждую песчинку?

– В сущности, да, – ответил Сильвестр после легкой запинки, словно просмотрел в уме список антипиратских мер и счел такое упрощение допустимым.

– Хотел бы я посмотреть, как вы принуждаете пиратов выполнять ваши правила! – фыркнул Т. Р.

– Существуют процедуры, которые серьезно затрудняют их промысел, – вежливо, но твердо ответил Сильвестр. – Жалобы от наших соседей прекратились. Хотя, с нашей точки зрения, было бы лучше, если бы прекратился подъем уровня моря.

– Так выпьем за это! – предложил Т. Р. и поднял бокал.

Послышался хрустальный звон; лорд-мэр чокнулся со всеми, до кого смог дотянуться, бокалом чистой газированной воды.

Саския сидела напротив Боба. Видимо изучив какое-то руководство по этикету, Вероника усадила по обе руки от Т. Р., хозяина вечеринки, лорд-мэра и королеву. Сама Вероника сидела во главе стола напротив мужа, окруженная венецианцами и сингапурцами. Эшма – если верить Виллему, фамилии у нее попросту не было – сидела между Саскией и Корнелией. Бросив на Корнелию мимолетный кокетливый взгляд, Саския заметила, что та увлечена беседой с представителями еще одного островного города-государства, на гербе у которого лев[55]. Изящно отпечатанные меню возле каждой тарелки гласили, что сегодняшний ужин отдает дань техасской кухне (креветки из Залива, запеченный бизоний стейк с соусом на основе чили и тому подобное), однако с отсылками к кухне родных стран гостей (пикантная закуска на основе рыбы и чипсов с капелькой соуса карри; адриатические устрицы и вино из Фриули; острый салат с сингапурскими пряностями; ассорти голландских сыров и неизбежный Stroopwaffel[56] на десерт).

– Я видела, к вам вернулся серебряный доллар, – обратилась Саския к Т. Р. в первой фазе ужина – время, отведенное для светской болтовни. – По крайней мере, думаю, он ваш.

– А у вас хорошие источники информации! – воскликнул Т. Р. – Верно, эти Боски нашли ныряльщика, и он достал со дна ящик, в котором лежали разные мелочи из бывшей штаб-квартиры «Бразос Майнинг». Серебряный доллар – первый, заработанный этой фирмой. А мне давным-давно следовало перевезти все барахло оттуда куда-нибудь повыше!

Боб и Дейя слушали с легким интересом, но в разговор не вступали. Дальше беседа перешла на погоду и тому подобные темы, иногда прерываемые случайным тостом. Но после того, как принесли основное блюдо и все занялись едой, Т. Р. взглянул на Саскию и спросил:

– Ну-с, и что вы обо всем этом думаете?

Боб поднял глаза от бизоньего стейка и обратился в слух. Дейя рядом с ним послала Саскии сочувственную улыбку.

– Вам лучше задать этот вопрос завтра, – ответила Саския. – Хороший техасский игрок в покер не спешит раскрывать свои карты.

– Вы слишком добры ко мне, ваше величество. Но я спрашиваю в более широком смысле. Что думаете обо всем, что у нас происходит?

– Возможно, вам стоило бы пригласить на ужин философа! Я, разумеется, могу говорить только с точки зрения Нидерландов.

– Нидерланды! – насмешливо проговорил с полным ртом Боб. Проглотил свой кусок бизона и добавил: – Страна, само название которой означает «низина»!

– Я знаю, что оно означает, Роберт, и знаю, как расположена наша страна в отношении к морю, – спокойно ответила Саския, обменявшись взглядами с Дейей. Та незаметно пихнула мужа в бок.

– И тем не менее. Как слон посреди комнаты: все стараются его не замечать – и все время помнят, что он здесь!

– Если уж на то пошло, лондонскому Сити тоже есть что терять.

– По крайней мере, римлянам хватило ума выстроить крепость на холме! – парировал Боб. – Да, кое-какие территории ниже по реке затопит. Но еще несколько десятков лет назад мы принялись переносить серверные, генераторы, все такое из подвалов на крыши. Медленно, но неуклонно и с вполне наглядными результатами. Наводнение 1953-го нам почти не повредило. Не то чтобы мы из него вышли, ног не замочив, но…

– Милый, мне кажется, ее величество говорит о финансовых потерях, – вставила Дейя.

Боб поднял глаза к потолку – точнее, лишь обозначил это движение, – как бы намекая, что сложные финансовые материи его не интересуют.

– А я говорю о канализации! Вот о чем стоит подумать! – объявил он таким воинственным тоном, что все засмеялись. – Нет, я серьезно! Пройдитесь-ка по Фаррингтон-роуд в дождливый день и понюхайте, чем там пахнет! Вонь стоит, как в Средние века! А все потому, что идете вы буквально по тонкому слою асфальта, под которым…

Тут Дейя сильно сжала его руку.

– Гм… прошу прощения. Увлекательная тема, знаете ли. Отчасти похоже на ваши нынешние трудности в Хьюстоне, Т. Р. Больше всего мы опасаемся атаки с двух сторон: если с севера придет грозовой фронт и польют дожди, а разыгравшийся на море шторм одновременно погонит воду в устье Темзы. Рано или поздно настанет момент, когда воды реки и содержимое сточных труб встретятся и… придут, знаете ли, к взаимопониманию.

– В Венеции та же проблема, – заметила с другого конца стола Кьяра. – Мы можем перекрыть морской вход в Залив. Но в него впадает много рек.

– Вот-вот, – ответил Боб. – Мы успешно решаем эти приземленные проблемы, чтобы наши высоколобые граждане могли пользоваться всеми современными удобствами и спокойно заниматься своим… вот тем, чем эти двое там занимаются.

Он взглянул на Аластера, сидящего рядом с Саскией, и на Марка Ферлонга, по диагонали от него. Оба, едва усевшись, зацепились языками и с тех пор уже не умолкали: только от них и слышалось, что «черные лебеди», «белые волны», Мул из азимовской серии «Основание» и прочее в том же духе. Время от времени они вспоминали, что за столом есть и другие люди, и делали символическую попытку вовлечь их в разговор. Основной ущерб от этого терпели Кьяра и Дейя; впрочем, последней иногда даже удавалось вставить реплику-другую.

Встретившись с гневным взглядом Боба, Аластер запнулся и прервал сагу о каком-то непостижимом финансовом продукте, вызвавшем банкротство банка во Франкфурте из-за деречо[57], погубившего урожай кукурузы в Айове.

– Вы утомляете мою жену! – рявкнул Боб.

– Вовсе нет, – ответила Дейя. – Но, поскольку мы с доктором Эшмой представляем здесь территорию, которую принято называть Индийским субконтинентом, хочу спросить вот о чем. В Индии, насколько мне известно, деречо не бывает. Но у нас есть собственные бедствия: саранча, засухи и так далее. Откуда нам знать, что из-за ваших экспериментов с климатом бедствий не станет больше?

– Мы уже двести лет экспериментируем с климатом, сами того не понимая, – заметил Марк. – Теперь начнем экспериментировать сознательно, вот и вся разница.

– Формально, с научной точки зрения – допустим, – мягко возразила Дейя. – Не спорю. Я говорю о том, как это воспринимается. Вот что действительно важно. – Она взглянула через стол на Саскию. – Ее величество пусть сама выскажется за себя и за свою страну. Но если вспомнить, например, о Пенджабе, откуда родом моя семья, – там, если случается засуха, многие уже говорят: это оттого, что какой-нибудь Билл Гейтс намухлевал с погодой! Хотя на самом деле пока такое никому не под силу.

– Палка о двух концах, – заметил Т. Р.

– О чем вы? – спросила Саския.

– Раз люди по всему миру винят миллиардеров в махинациях с климатом, хотя до сих пор нам такое и в голову не приходило, – что за беда, если мы действительно это сделаем? Нас уже в этом обвиняют. Хуже не будет.

– Вам, может, и не будет, – ответила Саския.

– Так что ничто нам не мешает засучить рукава и спасти несколько сот миллионов жизней, – заключил Т. Р. так, словно легче задач не бывает.

– Что бы ни случилось, обвинят нас, – раздался с другого конца стола голос Корнелии – и все сразу смолкли. – Так пусть винят за дело, а не за выдумки конспирологов.