100 великих женщин Семашко Ирина

МАДАМ РЕКАМЬЕ

(1777—1849)

Жена парижского банкира, салон которой был модным политическим и литературным центром, постепенно объединившим людей, оппозиционно настроенных по отношению к Наполеону I. По распоряжению Наполеона I в 1811 году была выслана из Парижа. Вернулась в 1814 году. В 1819 году переселилась в монастырь Аббе-о-Буа, где в её салоне собирались политические деятели, литераторы, учёные.

Сама эта женщина как будто бы ничего не сделала. Но, оказывается, можно быть просто хорошим человеком. На примере мадам Рекамье убеждаешься в правдивости известной поговорки — хороший человек — тоже профессия, да ещё и какая нужная. Во всяком случае эта блестящая женщина помогала многим художникам, поэтам, писателям, тратя богатства своего мужа, и осталась в памяти потомков благодаря своему знаменитому салону.

В её жизни многое очень запутанно и непонятно. Первая тайна, которая будоражит наше воображение, тайна её замужества. Девичья фамилия мадам — Бернар. Очаровательная мать Жанны-Франциски-Юлии-Аделаиды (таково полное имя нашей героини) передала дочери свою красоту и умение за ней ухаживать. Некоторые злые языки утверждали, что заодно дочка получила в наследство и маменькиного любовника. Во всяком случае банкир Рекамье не скрывал, что старшая мадам Бернар, замужняя женщина, вызывала его симпатию. Окружающие же выражались более прямо: якобы Жанна-Франциска — родная дочь банкира и он решился попросить её руки, чтобы богатство не уплыло из семьи, ибо одинокому мсье Рекамье некому было передать нажитое. Было ли это правдой, трудно сказать. Известно лишь одно — старый муж никогда не прикоснулся к своей избраннице как мужчина.

Свадьба состоялась в самый разгар политических потрясений во Франции в 1793 году. Невеста неожиданно оказалась счастлива, что видно из её писем, хотя сложно представить себе молодую девушку, у которой муж — всего лишь друг, счастливой.

Время смут быстро миновало, и нравы Франции после революции приобрели некоторую фривольность. Воспитание, полученное мадам Рекамье в юном возрасте, пригодилось теперь, когда мода стала эксцентричной, вызывающей. Жюльетта (так часто её называл муж) вспомнила, как мать учила её одеваться, причёсываться, и её уроки не прошли даром. Мадам Рекамье блистала в прекрасных туалетах — всегда в белом платье, с обнажёнными ногами в котурнах и изумрудами на пальцах рук, она заставила Париж говорить о своей красоте и изысканности.

Жак Рекамье, гордый своей женой, купил ей замок, в котором молодая женщина получила возможность исполнить давнюю мечту — устроить салон для приёмов замечательных людей своего времени. Согласитесь, не каждый сможет удержать и даже заинтересовать знаменитостей. Мадам Рекамье сумела стать настоящим центром притяжения для культурной элиты. Причём делала она это не только в Париже, и не один десяток лет. К ней тянулись в любом местечке, где она волей судеб оказывалась, и длилось это паломничество в салон мадам Рекамье всю её жизнь.

Однажды на огонёк к ней заглянула мадам де Сталь. Это оказалась самая значительная встреча для Жюльетты. Начало их дружбы относится к 1798 году. Писательнице 32 года, мадам Рекамье 21. С этого дня их жизни сливаются в единое целое на двадцать лет. Они такие разные и так дополняют друг друга. Одна — сила и упорство, натиск и мозговой штурм. Другая — грация и понимание, слабость и прощение. Их связывала более нежная дружба, чем обыкновенно бывает у подружек. Мадам де Сталь ввела Жюльетту в литературный мир, и тем самым банальная жизнь хорошенькой женщины не затянула Рекамье. Она отклоняет ухаживания поклонников-мужчин. Хотя из писем видно, что увлекались Жюльеттой надолго и всерьёз. «Прелестную ленту, данную мадам Рекамье, генерал Массена носит на себе в боях при осаде Генуи. Она всегда с генералом и всегда дарит победу», — сообщает один из современников. Пылкие объяснения возлюбленных Жюльетта оставляет без ответа, потому что знает, что её холодность переведёт страсть в надёжную дружбу. И она не ошибалась.

Только любовью одного человека Жюльетта дорожит по-прежнему — это мадам де Сталь. В 1802 году Жюльетта вместе с матерью едет в Англию, где её ожидает успех в свете. Но и в туманной далёкой стране мадам Рекамье настигают письма её подруги.

"Итак, прекрасная Жюльетта, скучаете ли Вы о нас? Лондонские успехи заставили ли Вас забыть парижских друзей?.. Я уезжаю завтра на шесть месяцев. Все, кто Вас любит, разъезжаются. Дайте мне знать о себе. Я надеюсь, Вы потеряли уже ту странную застенчивость, какую Вы испытывали, когда писали мне. Разве Вы не видите, что я Вас люблю и что ум, в котором Вы меня обвиняете, служит тому, чтоб Вас лучше разгадать и найти новые причины быть к вам нежно привязанной. Ничего нового в Париже в обществе нет…

До свидания, прекрасная Жюльетта. Мне кажется, что все в Париже скучают. С тех пор, как не о чём думать и говорить, с трудом заполняется время, и я вижу женщин и мужчин, медленно гуляющих рядом, без любви и без честолюбия… Всё, что хотите, но не любите ни одну женщину больше меня".

По возвращении в Париж Жюльетта возобновляет свои встречи в салоне, однако к власти пришёл Наполеон, который за излишнюю либеральность высылает мадам де Сталь из города. Рекамье, всегда чуждая политике, открыто переходит в оппозицию, возненавидев Наполеона: «Человек, который изгоняет женщину и такую женщину, который причиняет ей столько горя, не может быть в моём представлении ничем иным, как безжалостным деспотом. С этого времени всё моё существо против него».

В 1806 году Жюльетту постигают несчастья — умирает её горячо любимая мать и разоряется муж. Несмотря на это мадам Рекамье не покидают друзья. Мало того, оказавшись без денег и лишённая возможности помогать, как обычно она это делала, другим, Жюльетта приобретает все новых и новых поклонников. А сама она рвётся к подруге в маленький городок Коппэ, где теперь проживает мадам де Сталь. Здесь она встречает мужчину, искренне заинтересовавшего её — прусского принца Августа. Впервые, спокойное к мужской силе, сердце Жюльетты забилось неровно. Принц просит её руки, но как быть со старым, обедневшим мужем, который так или иначе поддерживал нашу героиню всю жизнь. Мучительные сомнения терзают душу Жюльетты. Она просит развода у Рекамье, потом сама же отказывается от него, она то отвечает Августу на пылкие признания, то пишет ему холодное письмо. Наконец, в 1808 году мадам Рекамье даёт решительный отказ.

Новое увлечение Проспером де Брабантом тоже было побеждено — на этот раз её сердечной подругой мадам де Сталь, приревновавшей Жюльетту к поклоннику.

Только одно продолжает поддерживать нашу героиню — неизбывный интерес к людям, молодёжи, которая постоянно собирается в домах, где хозяйкой становится мадам Рекамье. Дело дошло до того, что сын мадам де Сталь тайно влюбился в подругу матери. Но сама Жюльетта берет на воспитание юную племянницу своего мужа, и с тех пор девушка никогда не покидает свою названую мать, став для неё верной помощницей.

В 1817 году мадам де Сталь умирает на руках у Жюльетты. С трудом Рекамье переживает такую страшную потерю, но, как истинная женщина, она не может существовать без сильной, властной руки. И тут на горизонте её жизни появляется Шатобриан. Когда-то его уже знакомили с Жюльеттой, но тогда, много лет назад, у неё была мадам де Сталь, теперь же она охотно ответила на ухаживания поэта. Непомерный эгоизм и жёсткость Шатобриана сделали его властелином Жюльетты. Поэту было уже 50 лет, и он был женат на красивой и порядочной женщине. Терзания мадам Рекамье только тешили его тщеславие. Много лет Жюльетта отдала своему неблагодарному поклоннику, по-своему, видимо, любившему её. Трудно с пониманием относиться к мужчине, который в одном письме пишет жене: «Как можете Вы верить этим сплетням насчёт мадам Рекамье?» А в другом Жюльетте: «Не отчаивайтесь, мой прекрасный ангел. Я Вас люблю. Я буду Вас любить всегда». Мадам Рекамье слишком долго терпела двуличие Шатобриана, она выхлопотала ему пост министра, потом посланника в Англию. Она охраняла его от политических недоразумений. Старые друзья мадам Рекамье отошли, потому что Шатобриан не любил общества.

Наконец, терпение Жюльетты иссякло. Не желая больше терпеть измен, мадам Рекамье под предлогом нездоровья воспитанницы уезжает в Италию. С ней следуют туда и её новые поклонники Баланш и Ампер. Вдалеке от возлюбленного её сердце успокаивается в кругу верных друзей. Через два года Жюльетта возвращается в Париж и выдаёт воспитанницу замуж. И вот уже совершенно седая, но по-прежнему в белом платье она вновь встречается с Шатобрианом. Но чувств больше нет, все отболело, и ничто уже не может смутить их дружбы. Да и остальные поклонники плавно перешли в статус хороших друзей, которые старятся и умирают вместе с неумолимо бегущим временем. И только принц Август по-прежнему шлёт слегка ревнивые и влюблённые письма: «Я слишком люблю правду, чтобы её осуждать, даже если она меня ранит, но я должен сознаться, что не достиг совершенства, нужного, чтобы переходить так быстро от одной симпатии к другой… Найдя такого любезного утешителя, как г. Шатобриан, Ваша тоска, я уверен, не будет долгой, и после того, как Вы обретёте г. Шатобриана, Вы займёте видное место среди миссионеров…»

Жизнь мадам Рекамье растворилась в тысячах голосов и лиц людей, знавших и любивших эту женщину. А ведь сама она вроде бы ничего собой не представляла.

НАДЕЖДА АНДРЕЕВНА ДУРОВА

(1783—1866)

Первая в России женщина-офицер, писательница. В 1806 году, выдав себя за мужчину, вступила в кавалерийский полк, участвовала в войнах с Францией в 1807-м и 1812—1814 годах, ординарец М.И. Кутузова. Автор мемуарных произведений («Записки кавалерист-девицы», 1836—1839), приключенческих романов и повестей.

Двадцать четвёртого марта 1866 года на рассвете по тихим улочкам Елабуги следовала похоронная процессия. Хоронили отставного штаб-ротмистра Литовского уланского полка Александра Андреевича Александрова. В гробу покоилось старое-престарое существо в чёрном строгом сюртуке. Вслед за гробом поручик резервного батальона, квартировавшего в городе, нёс на маленькой подушечке солдатский орден Георгия пятого класса. Похоронили Александрова со всеми подобающими воинскими почестями. И только дородный священник в фиолетовой рясе, помахав кадилом, скороговоркой, невзначай, словно уличая в ошибке самого Бога, упомянул имя новопреставленной рабы божией Надежды.

Трудно сказать, чьей вины было больше в трагической судьбе Надежды Дуровой — природы, которая иногда любит неудачно пошутить, или родителей, особенно матери, которая с первого взгляда невзлюбила первую дочку.

Отец Андрей Васильевич, командир эскадрона гусар, был беден, простоват и добр. На одном из постоев в Полтавской губернии, — а гусар, как известно, городские кумушки привечали, — ему приглянулась красивая дочь помещика Александровича. Получив отказ вступить в брак, молодые бежали из родительского дома, и началось долгое нищенское скитание в армейских обозах. Молодая жена незаметно превратилась в сварливое, капризное существо, постоянно упрекающее мужа. По неразумию она угрожала несчастному Андрею Дурову покинуть его и вернуться в родительский дом.

Однажды на одной из стоянок женщина разрешилась от бремени дочерью, необычайно крупной девочкой, покрытой густым тёмным волосом. Когда акушерка передала младенца матери, та в гневе столкнула его с колен и отвернулась к стене. Женщина мечтала о сыне, прекрасном, как амур, а родилось нечто непонятное, пугающее своим безобразием. Только подчинившись уговорам командирских жён, мать решилась покормить ребёнка, но девочка не взяла грудь, а когда женщина в досаде отвернулась и заговорила со случившейся рядом гостьей, младенец изо всей силы стиснул сосок незадачливой кормилицы. Мать в ужасе закричала и отбросила это дикое существо на руки няньки. С тех пор жена Дурова больше не подходила к дочке, поручив попечительство над ней горничной. На ночлегах Надежду передавали приходившей из деревни крестьянке, которая кормила младенца своим молоком. Таким образом, на каждом перегоне у ребёнка была новая кормилица.

Когда девочка стала подрастать, отец, видя глубокое отвращение матери к своему первенцу, сдал Надежду на руки фланговому гусару, татарину Ахматову. Едва научившись ходить, ребёнок, совершенно лишённый материнской ласки, оседлал коня, играл с пистолетом и целыми днями посверкивал саблей.

С рождением ещё двух дочерей Андрей Дуров понял невозможность дальнейшей походной жизни и выхлопотал для себя место сарапульского городничего. Потекла ещё более унылая провинциальная жизнь. Жена каждый год неизменно приносила по девочке, старела, пилила мужа и люто ненавидела Надежду, объявив ей настоящую войну. Целыми днями она тупо терроризировала ребёнка, заставляя Надежду зашнуровывать корсет, вышивать на пяльцах, вязать. Девочка с ослиным упорством отказывалась от женских занятий, часами сидела, уставясь в одну точку, за что, конечно, была жестоко бита. Иногда, по материнскому недосмотру, Надежде удавалось вырываться на волю и предаваться милым её сердцу мальчишеским забавам — лазать по деревьям, кататься на отцовском коне, прыгать с высокой крыши. Двойная жизнь становилась почти привычкой для юного существа.

Когда Надежде исполнилось семнадцать, в доме появились женихи. Хоть и не была девица хороша собой, мало, что рябая, а всё же лестно оказалось получить в жёны дочку городничего. Вот тут и началось настоящее мучение Надежды. Двоим она грубо отказала, отчего разразился такой страшный скандал, что несостоявшаяся невеста вынуждена была пересидеть два дня гнев матери в лесу. Наконец, отец уговорил измученную дочь принять предложение смирного, солидного человека, заседателя Чернова.

Семейная жизнь превратилась в сплошной кошмар. Провинциальный чиновник, конечно, не мог взять в толк, что за жена ему досталась, и по бессилию бегал жаловаться городничихе на злую и бестолковую дочь. Зимой 1803 года Надежда родила сына Ивана, а вскоре Чернов получил назначение в другой город, и супруги покинули Сарапул. Тут, вдали от семейства, Надежда устроила мужу совсем уж несладкую жизнь, и он облегчённо вздохнул, узнав, что жена собирается вернуться к родителям. С тех пор Надежда больше никогда не видела своего супруга, никогда не интересовалась ни его судьбой, ни судьбой оставленного сына.

Мать и отец тяжело переживали позор непутёвой дочки, а для Надежды жизнь в родном доме стала совершенно невыносимой. Добрый старик-отец, чтобы скрасить существование дочери, подарил ей своего коня и тайком сшил костюм для верховой езды. Это помогло осуществить уже принятое ею решение. Летней ночью 1806 года она отрезала длинные локоны, облачилась в казачью униформу, надела высокую шапку с пунцовым верхом и покинула дом.

Под именем Александра Соколова Надежда была зачислена в один из казачьих отрядов. Начиналась война с Наполеоном в Пруссии и каждый воин был на вес золота, поэтому у новобранца не удосужились спросить документы, а через год Дурова уже приняла своё первое боевое крещение в битве у Гутштадта. Ей везло — пуля и штык обходили Дурову стороной, хотя она, боясь струсить, боясь разоблачения, всегда лихо выходила на самые опасные позиции. Конечно, с трудом себе представляешь, как среди походной жизни, когда человеку нужно мыться, справлять естественные потребности, никто даже не заподозрил женский пол кавалериста, но…

Служба Дуровой, однако, не складывалась достаточно успешно. Она постоянно получала выговоры, начальство было недовольно Соколовым. Однажды её вызвал сам генерал: «Храбрость твоя сумасбродна, сострадание безумно, бросаешься ты в пыл битвы, когда не должно, ходишь в атаку с чужими эскадронами. За всё это приказываю тебе, Соколов, тотчас же ехать в обоз».

Солдатская «лямка» в позорном обозе заставила Дурову приуныть. Война закончилась, перспектив никаких, к тому же она лишилась своего единственного друга — коня Алкида. Жизнь потеряла смысл.

В это время в Сарапуле умерла мать Дуровой и растерянный отец, оставшийся с кучей малолетних детей, не придумал ничего лучшего, как написать своему брату в Петербург о розыске пропавшей старшей дочери, которая могла бы взять на себя домашнее хозяйство. Дядя оказался крайне настойчив в своём желании помочь близкому родственнику и представил просьбу самому государю. Распоряжением Николая «кавалерист-девица», скрывавшаяся под именем Соколова, быстро была найдена. Он лично пожелал встретиться с Дуровой. Неизвестно, как сложился разговор царственной особы и необычной женщины, но Николай повелел инкогнито Надежды не раскрывать и направить её на службу корнетом в очень приличный Мариупольский полк. Бытовые условия новой службы были непривычно комфортны для Дуровой, но она столкнулась с другими сложностями двойной жизни. Подвыпившие гусары пускались в амурные развлечения с местными кумушками, а корнет Соколов не мог найти приличной причины для отказа от приключений. Он лихо вытанцовывал на городских балах, ухлёстывал за местными красавицами и уворачивался от слишком назойливых невест.

Зимой 1809 года Надежда Дурова решилась наконец посетить семейство отца. Бедный папаша растерялся, увидев дочь вовсе превратившуюся в заядлого гусара. С испугом изумлённая горничная, жившая с отцом, смотрела на корнета, курившего трубку. Сестры, смущённые обличьем Надежды, не знали, как к ней обращаться. Сама же она говорила о себе исключительно в мужском роде и страшно свирепела, если кто-то, забывшись, переходил на женский. Только единственный брат Василий, надежда семьи, чрезвычайно радовался, все примеряя каску с султаном. Понятно, что никакой речи о роли хозяйки дома идти не могло. В конце побывки корнет расцеловался с домашними и укатил в полк, оставив потрясённых родных.

Самым вдохновенным этапом её жизни стала Отечественная война 1812 года. Казалось, сама история предоставила Дуровой возможность обрести смысл её странного существования. И «кавалерист-девица» не хотела упускать такой возможности. Она участвовала в Бородинском сражении, смело ходила в атаку, так как была уже опытным воином. Здесь на поле её ранило в ногу. Но счастье по-прежнему благоволило Надежде, и, немного подлечившись, она на собственный страх и риск явилась к легендарному Кутузову и предложила себя в ординарцы. Вначале полководец был удивлён странной дерзостью неизвестного поручика, но потом всё-таки согласился. Радости Дуровой не было предела: находиться всегда около Кутузова, героя, любимого народом, её идеала. Однако счастье оказалось изменчивым. Через два месяца ранение ноги дало о себе знать острой болью. Дурова не могла больше оставаться в действующей армии и вынуждена была возвратиться в Сарапул. А куда же ей было деваться, больной, одинокой и уже немолодой, без всяких перспектив, с тяжёлой, не понятной никому душевной травмой? Это была подлинная трагедия человека, природа которого никак не хотела принимать отведённого ему при рождении пола.

20 лет о «кавалерист-девице» никто ничего не знал. В полной безысходности влачила она своё горькое существование, и один только Бог знает, о чём думала она в горькие минуты. Но история любит курьёзные выпады. В 1829 году Пушкин, возвращаясь из Арзрума, познакомился на Кавказе с неким Василием Дуровым, который привлёк поэта эксцентричным поведением и простодушием. Знакомец постоянно просил Пушкина научить его раздобыть 100 тысяч рублей. Поэт много смеялся, придумывая разнообразные способы приобретения такой огромной суммы, в том числе и криминальные. Однако проигравшийся на Кавказе Дуров ни убивать, ни воровать не хотел, а хотел получить деньги, выиграв какое-нибудь пари. В конце концов поэт привёз Василия в своей коляске до Москвы, где они и расстались.

Спустя шесть лет Пушкин получил письмо из Сарапула, в котором дорожный знакомый попросил оказать содействие его сестре, а также Александру Андреевичу Александрову (под таким именем проживала теперь Надежда Дурова) в издании записок. Пушкин, охочий до всякого живого дела, до сенсаций, с удовольствием согласился, понимая, какой интерес вызовет эта публикация у столичной публики. Дурова, приехав в Петербург, произвела фурор в модных салонах. На неё дивились, рассматривали как обезьянку, но общаться с нею было неудобно, непривычно. Она зло отдёргивала руку, если кто-то из мужчин, растерявшись, пытался её поцеловать. Сам Пушкин смущался и спешил сократить визит. Но «Записки» ему понравились. Это была странная, единственная в своём роде мистификация, обаянию которой поддавались читатели.

Уехала из Петербурга Дурова огорчённая, не понятая никем, по-прежнему одинокая. «Записки» увидели свет, но это принесло мало радости в её жизнь. Судьба уготовила ей долгий срок на земле, словно отмеренный на две жизни.

АВДОТЬЯ ИЛЬИНИЧНА ИСТОМИНА

(1799—1848)

Русская балерина. С 1816 года ведущая танцовщица петербургской балетной труппы. Первая исполнительница партий в балетах на пушкинские сюжеты.

Она была спутницей юности А.С. Пушкина, той богемной подругой, талантливой, искромётной, воспоминания о которой согревают в трудные, тоскливые минуты жизненных неудач. По выходе из Лицея молодой поэт становится завсегдатаем театра и страстным поклонником хорошеньких «актёрок». Это было для него беззаботное, весёлое время необязывающих влюблённостей и кутежа, время дружеских пирушек и застолий. И посреди их сумасшедшего мужского круга царила она — Дуня Истомина с огненными чёрными глазами, похожая на черкешенку, гибкая, как тростинка, непосредственная, с ярким, буйным темпераментом.

В среде блестящей молодёжи XIX века считалось непременным условием воздыхать по балерине, актрисе, певице, дарить цветы, волочиться и попадать в скандальные истории, но по Истоминой страдали многие, ох как многие молодые повесы. Дуня умела привлечь к себе внимание. Лёгкая в общении, обаятельная, что называется, «без комплексов», она запросто сходилась с мужчинами, но главным в ней было всё же то обаяние, талант, которыми безродная Дуня была щедро одарена от матушки-природы.

В театральное училище её, шестилетнюю девочку, привёл какой-то флейтист. Кем он приходился Дуне, отчего решился определить её в «артистки» — неизвестно, но то, что с таинственным музыкантом сама судьба постучалась в двери Истоминой, совершенно ясно. Девочка попала в класс крупнейшего педагога, постановщика, новатора балета Шарля Дидло. С ним русский балет вышел на путь новаций, получил европейское признание. Дидло одним из первых освоил романтические темы и образы в постановке танцев, создал новую балетную технику, привнёс новые сценические приёмы. Он ближе всех из современных ему балетмейстеров подошёл к пальцевой технике танца. Конечно, для осуществления своих творческих замыслов Дидло необходима была балерина, непохожая на прежних танцовщиц. Такой «музой», способной вырваться из канонов, довериться неизведанному, способной претворить на сцене самые дерзкие для того времени новации, и стала Истомина.

Дебют Авдотьи Ильиничны состоялся 30 августа 1816 года в балете «Ацис и Галатея». Семнадцать лет — возраст торжествующей юности, необыкновенная лёгкость, прекрасное лицо — такою предстала перед зрителями Галатея в исполнении Истоминой и надолго осталась властительницей дум «золотой» молодёжи того времени. Двенадцать лет эта роль актрисы пользовалась неизменным успехом. С нею в русский театр, в общественную жизнь России врывался свежий ветер перемен. Истомина, не помышляя о том, невольно становилась провозвестницей новой жизни. Уже в этом первом балете в маленькой нимфе жила прекрасная человеческая душа, доброе, готовое к самопожертвованию сердце, презрение к опасности. Пожалуй, здесь и намечалась основная тема, которая столь волновала русское общество и которую до последнего дня своей сценической жизни пронесла великая танцовщица — высокая человечность и героизм.

Это было время, когда ещё не существовало «Лебединого озера», не было «Жизели» и всех тех дежурных партий с их отработанными техническими приёмами, по которым отмечается мастерство танцовщицы. Это было время, когда балет ещё «путался» с пантомимой и когда авторы стремились прежде всего любыми путями рассказать историю. Это было время, когда от балерины обязательно требовался драматический талант, который невозможно было восполнить чисто танцевальными приёмами. Истомина идеально совмещала в себе редкую грациозность и мастерство комедийной и драматической актрисы.

Авдотья Ильинична уже в первые годы своей карьеры поражала современников способностью создавать живые и совершенно разные образы богатством мимики, точностью жеста, глубиной проникновения в характер. Виртуозность её танца — лишь одна из сторон большого, многогранного таланта. Превосходная комедийная актриса, она, по свидетельствам современного ей театрального критика, не только «танцует с величайшей живостью и проворством, она отличная балетная актриса для ролей резвых и хитрых девиц».

Нередкими в те времена бывали случаи, когда танцовщицы назначались на роли в драматических спектаклях. Так, крупнейший театральный автор той эпохи — Шаховской — написал специально для Истоминой образы героинь в двух водевилях. Зная блистательные способности Авдотьи Ильиничны в танце, естественно предположить, что автор решил использовать их в своей пьесе. Не тут-то было! Мало того, что персонажи Истоминой наделены многоречивым текстом, они ещё и довольно сложны по характерам, попадают в самые разнообразные житейские ситуации. Обе Зефиреты из водевилей Шаховского почти не уходят со сцены, а Зарницкая — путешествующая танцовщица — роль не просто «ведущая» по нынешней терминологии, а заглавная.

Хоть Шаховской и создавал Зефирету для Истоминой, где-то в глубине его души таилась неуверенность — будет ли она так же прекрасна в водевиле, как и в балете. Умело и предусмотрительно он предназначал ей осторожную, извинительную фразу: «Ах, я привыкла изъясняться пантомимикой и чувствую, что мой язык не так меня слушается, как мои ноги». Предосторожность оказалась излишней. «Роль танцовщицы Зефиреты в комедии-водевиле кн. Шаховского „Феникс, или Утро журналиста“ Истомина играла прелестно, как умная и опытная актриса», — восторгается современник.

Балет «Кавказский пленник, или Тень невесты» навеки соединил имена Пушкина, Истоминой и Дидло. Постановки Дидло всегда были крупными событиями в петербургской жизни. Но этот новый балет приняли особенно горячо и восторженно — для общества он был тесно связан с именем опального Пушкина. А Истомина, казалось, была создана для образа Черкешенки. Легендарной славой овеяна эта роль в творчестве балерины. В «Кавказском пленнике» она была настолько «восточной», так был созвучен национальному колориту её внешний облик, что долгое время ходили слухи, будто она — черкешенка по происхождению: «Может быть, также, образ петербургской актрисы Истоминой, родом черкешенки, за которой Пушкин ухаживал и которую потом так блистательно вывел в „Онегине“, носился в его воображении, когда он писал „Кавказского пленника“».

Собственно, поэт и был «виновником» легенды о восточной национальности танцовщицы, именуя её в письмах Черкешенкой. По-видимому, отношения Истоминой и Пушкина в своё время были весьма фривольными, но лёгкими и ни к чему не обязывающими. Имя Дуни впервые встречается в озорных стихах, которые поэт писал тотчас по выходе из Лицея. По тону, нецензурности отдельных выражений можно заключить, что Истомина не являлась образцом нравственности. Однако весьма раскованную в поведении, практически неграмотную Авдотью Ильиничну с распростёртыми объятиями принимали в самых рафинированных салонах Петербурга.

Особенно охотно Истомина посещала квартиру Шаховского. Александр Александрович в ту пору был одним из самых противоречивых людей театрального мира. Драматург, режиссёр, начальник репертуарной части петербургских императорских театров, он был влиятельным человеком, а обширные познания в области сценического искусства, умение вести оживлённую беседу привлекали к нему множество людей. Жил князь недалеко от театра, квартира его находилась на самом верхнем этаже дома и именовалась «чердаком» Шаховского. После спектакля именно сюда спешили те, кто не хотел расходиться по домам и кружиться в вальсах на великосветских балах.

Атмосфера в доме Шаховского была весьма демократичной. Здесь никто никого не встречал, не провожал и специально не потчевал. Посетители разбивались на отдельные группы, театральным спорам и беседам иногда предшествовал бильярд, по-домашнему уютное чаепитие, искусно сервированное гражданской женой князя, актрисой Ежовой. Ни в одном из салонов Петербурга не собиралось такое интеллектуальное общество, каким мог похвастаться «чердак» Шаховского. Здесь обсуждались последние спектакли, дебюты актёров, приёмы сценической педагогики, зарождались планы новых постановок. Однако возвышенные беседы не мешали великосветским волокитам заводить любовные интрижки, нескромно поглядывать (и не только поглядывать) на молодых актрис и воспитанниц Театральной школы, которых нередко приглашал Шаховской.

Ещё более вольная обстановка складывалась в доме Никиты Всеволожского, под его знаменитой «зелёной лампой». По субботам, когда в театрах не давали представлений, в квартире Всеволожского бывало особенно многолюдно: молодые офицеры, начинающие литераторы, записные театралы и молодые актрисы. Весёлый говор, звонкий смех, вино рекой, вольные шутки, замысловатые шарады с участием «сильфид» и, наконец, пир в зале, освещённом зелёной лампой.

Истоминой нравились эти шумные, далеко за полночь заканчивавшиеся вечера. Она была «богемной» девушкой и не спешила в свою одинокую квартирку. Но как знать, может быть, больше, чем комплименты, преклонение, влюблённость, увлекали её рассуждения Пушкина о театре, меткие и колкие замечания Баркока о спектаклях и актёрах, отрывистые фразы умного и угрюмого Улыбышева, автора трудов о Моцарте и Бетховене. Эти беседы заменяли ей книги, к которым она так и не приохотилась, давали пищу её неразвитому, но пытливому уму. Ни одна из актрис пушкинской поры чаще Истоминой не бывала в кругу поэтов, ни одна не слыла столь страстной любительницей вечеринок.

Порывистая, увлекающаяся и неотразимо увлекательная, она напропалую кокетничала со всеми, она умудрилась вскружить голову многим, и ей нравилось повелевать роем своих многочисленных поклонников, снисходительно взирать на ссоры, возникающие из-за одной её ласковой улыбки. Однако легкомыслие кокетливой балерины не осталось безнаказанным, и вскоре Истомина «вляпалась» в некрасивую историю с полицейскими расследованиями и протоколами. В Авдотью Ильиничну имел несчастье влюбиться штаб-ротмистр Шереметьев, человек истеричный, жестокий. Своими сценами он измучил не привыкшую к запретам Истомину, и между влюблёнными произошёл разрыв. И тут граф Завадовский, которому наша героиня нравилась, умолил своего близкого друга Грибоедова, жившего с ним в одной квартире, привезти после спектакля на часок очаровательную Авдотью Ильиничну. Надо сказать, что Истомину и Грибоедова связывали долгие, тёплые отношения, по-видимому, весьма двусмысленные. Не раз они пивали чай вместе… почему бы не посидеть втроём, мило поболтать и полюбоваться прелестными чёрными глазами танцовщицы.

Интрижка закончилась трагически. Ревнивец, доведённый до безумия и следивший за каждым шагом своей пассии, увидев Истомину в санях с мужчиной, бросился к Якубовичу — приятелю, известному своим бретерством и любовью к дуэлям. На Волковом поле 12 ноября 1817 года состоялась знаменитая «дуэль четверых» — Шереметьев, Якубович и Грибоедов, Завадовский. Шереметьев был смертельно ранен. Графу Завадовскому пришлось покинуть Россию, да и в судьбе Грибоедова дуэль эта сыграла роковую роль: в известной мере она определила его жизненный путь и надломила душу. Долго Грибоедова преследовал образ умирающего Шереметьева, угрызения совести часто не давали покоя.

Истомина оказалась, что называется, «роковой» женщиной, но в своих романах она никогда не преследовала корыстных целей, никогда не была содержанкой.

Невозможно взять в толк, почему сегодняшнее время называют стремительным. Современный человек лишь к сорока годам с трудом достигает общественного успеха, а представительницы слабого пола лишь к «полтиннику» познают истинную радость любви. Сегодняшняя культура ориентирована на зрелость и долгожительство — будто у человека впереди ещё бессчётное количество лет и он не торопится реализоваться — актрисы в семьдесят играют Джульетт, богатые мужчины к шестидесяти заводят детей, а балерины ставят рекорды долголетия на подмостках.

Истомина сошла со сцены вместе со сменой эпох. Пушкинский период закончился и вместе с ним закончилась слава нашей героини. Она больше не получала ролей, романтические балеты забылись и даже любимые нежные бело-голубые тона сценических костюмов сменились тяжёлыми малиновыми и синими цветами. А ведь Истоминой было всего лишь тридцать семь, когда состоялось её последнее представление…

Она доживала свой век тихо и неприметно, вдали от шумного света, со скромным мужем — безвестным драматическим актёром Павлом Экуниным, а умерла от холеры. «Литературная газета» с грустью известила о кончине «некогда знаменитой танцовщицы» маленькой статейкой, стыдливо притаившейся в неприметном разделе.

Современникам казалось, что Истомина осталась в прошлом, но они не знали, что сквозь эпохи прорвутся к потомкам слова:

ЖОРЖ САНД

(1804—1876)

Настоящее имя Аврора Дюпен. Французская писательница. Проповедовала в многочисленных романах и повестях идеи освобождения личности, в том числе эмансипации женщин. Наиболее известны романы «Индиана» (1832), «Орас» (1841—1842), «Консуэло» (1842—1843).

Звезда этой женщины, скрывающейся под мужским именем, горит на литературном небосклоне необычайно ярко. Пожалуй, трудно найти писательницу, которая сравнялась бы славой и талантом с Жорж Санд. А в жизни она была земной женщиной и до обидного мало придавала значения своим литературным заслугам. Её истинным стремлением было движение к абсолютному — сначала к любви, а потом к природе, к Богу. Она во всём пыталась отыскать подлинные, нефальшивые ценности, и оттого её постигли все те огромные душевные муки, которые свойственны людям неординарным, наделённым каким-либо божественным даром.

Морис Дюпен, бравый адъютант наполеоновской армии, повстречал в Милане красивую, весёлую женщину, которой было уже за тридцать. Была она комедианткой, имела ребёнка от предыдущего любовника, да и, вообще, годилась только на роль легкомысленной подружки военного времени Но волею судьбы этот мимолётный роман перерос в серьёзное чувство, и как бы ни противилась мать Мориса — образованная добропорядочная аристократка, любовники поженились. А вскоре на коленях у бабушки уже лежала внучка, на лице которой госпожа Дюпен разглядела знакомые тёмные бархатные глаза её предков.

Детство Авроры прошло среди непримиримой вражды её матери со свекровью. Морис умер в 1808 году, а женщины продолжали всю жизнь выяснять отношения. Девочка, как победный вымпел, переходила от одной враждующей стороны к другой, пока, наконец, мать, занятая личными проблемами, не удалилась в Париж, оставив Аврору на попечение бабушки.

Когда Авроре было 14 лет, бабушка поставила внучку на колени возле своей кровати и рассказала всё, что она думала о себе, своём сыне и безнравственной, развратной снохе — «этой погибшей женщине». Бедная девочка пережила шок, услышав откровение бабушки. Аврора забросила учение, стала бунтовать, за что и была «сослана» в женский Августинский монастырь. Этому заведению девушка была обязана большими и счастливыми переменами в себе. Здесь и проявились её способности к серьёзному осмыслению жизни. Здесь она приобрела экзальтированную набожность и веру в мистическое слияние с Богом, которая осталась в Жорж Санд навсегда. Здесь же, благодаря учтивости монахинь, изучение правил хорошего тона выработали у Авроры очаровательные манеры, которые в продолжение всей её жизни придавали дерзким выходкам изящество и лёгкость.

Бабушка умерла, когда Авроре ещё не исполнилось семнадцати, и в фамильное имение Дюпен — Ноан въехала торжествующая сноха. Она жаждала, наконец, восстановить свои попранные права не только на семейное богатство, но и на дочь. Весной 1822 года мать хотела принудить Аврору выйти замуж за человека, одна мысль о котором была девушке ненавистна. Конфликт едва не завершился трагически, дочь заболела: от непрерывно подавляемых вспышек гнева у неё начались спазмы желудка, она отказывалась от пищи. Вероятно, самодурство матери подтолкнуло Аврору к сближению с молодым человеком, который долгое время проявлял себя как задушевный друг, — с Казимиром Дюдеваном. Первые годы после свадьбы прошли относительно спокойно, Аврора превратилась в образцовую хозяйку дома в Ноане.

В 1823 году у супругов родился сын Морис. Однако семейная жизнь не принесла гармонии в мятежную душу Авроры. Романтическая мечта о принце таяла на супружеской постели, после того как утомлённый Казимир начинал храпеть, получив жалкую толику наслаждений, а женщина часами плакала, ощущая убогость их отношений и нереализованность собственных устремлений. Поначалу муж ругался, обзывал её «дурой и идиоткой», когда она беспричинно, казалось, впадала в истерику, потом всё-таки сжалился, и супруги отправились в путешествие.

Первое увлечение Авроры было чисто платоническим, она ещё была внутренне не готова к измене, однако этот роман подготовил её к разрыву с мужем. Аврора, наконец-то, решилась высказать претензии Казимиру. Конечно, господин Дюдеван не был дурным или непорядочным человеком, он был просто обычным человеком, недостойным своей талантливой жены. В какой-то момент он интуитивно осознал это, попытался даже что-то почитать, молча страдал и старался во всём угодить строптивой жене. Но было уже поздно. Аврора начала выходить на ту дорогу, которая вскоре принесла ей славу и новые приключения.

Мостиком к литературному труду стало её увлечение «маленьким Жюлем» — Сандо, красивым юношей, за которым она и устремилась в Париж, бросив семью и детей. К тому времени Аврора родила ещё девочку — Соланж. Озабоченная добычей средств на жизнь, женщина придумала написать совместный с Сандо роман «Роз и Бланш», который был встречен довольно хорошо читателями и критиками. Аврора сразу обратила на себя внимание парижской богемы. В столице она сбросила с себя ненавистные женские платьица и переоделась в редингот из серого сукна. Серая же шляпа и плотный шерстяной платок на шее делали её похожей на студента-первокурсника. Но больше всего её приводили в восторг сапожки. Ах, как было приятно освободиться от остроносых туфелек, скользивших по грязи, как по льду.

Общительная, экстравагантная женщина, с неизменной сигаретой, стала центром литературного круга. У неё появились свои почитатели среди критиков и журналистов, ею многие восхищались: ради любви она смогла бросить семью.

Роман «Индиана» стал её первым самостоятельным произведением, на котором она поставила имя «Жорж Санд». Латуш, известный в то время издатель, мельком взглянув на новую книгу, недовольно промычал, что, дескать, она напоминает ему Бальзака. Однако уже на следующий день этот знаток, открывший французской литературе многие великие имена, познакомившись внимательно с рукописью, прислал автору записку: «Жорж, я приношу публичное покаяние; я на коленях. Забудьте мою вчерашнюю грубость; забудьте все резкости, сказанные мной за эти полгода. Я провёл всю ночь за чтением вашей книги. О дитя моё, как я доволен вами!»

Новое имя быстро стало популярным. Вместе с известностью росло и раздражение Жорж Санд своим прежним любовником. «Маленький Жюль», в отличие от сильной подруги, оказался никчёмным, слабым человеком. Он не мог себя заставить сесть за письменным стол, в то время как Аврора работала по 12 часов в сутки, он мог только жаловаться и ревновать свою удачливую возлюбленную. Противоречия натуры Жорж Санд сказались уже в этом романе с Сандо. В ней отчаянно боролись два начала — мужское и женское. Она была достаточно умна и самостоятельна, чтобы не позволить партнёру подавить её личность. С другой стороны, она бесконечно желала заботиться о слабом, по-матерински вкладывать в мужчину свои радости и печали, но не прощала ему малейших слабостей.

Разрыв с «маленьким Жюлем» подарил литературе один из самых откровенных романов Жорж Санд — «Лелия». Её проза даже сейчас, в век, когда, кажется, сняты все покровы с сексуальной жизни человека, читается не без эротического наслаждения. Писательница обратила внимание на серьёзные женские проблемы пола. Она с вызывающей смелостью обнажила самое сокровенное в женской сексуальности. «Почему я так долго любила его… Это было лихорадочное возбуждение; оно рождалось во мне, потому что я не получала удовлетворения… Рядом с ним я испытывала какую-то странную, исступлённую жажду, которую не могли утолить самые страстные объятия. Мне казалось, что мою грудь сжигает неугасимый огонь; его поцелуи не приносили мне никакого облегчения. С нечеловеческой силой сжимала я его в своих объятиях и, теряя силы, в отчаянии падала рядом с ним».

Долгие годы за Жорж Санд следовало проклятие её героини — Лелии. Многие отождествляли их, но внутренняя суть писательницы, конечно, была многограннее и глубже придуманного ею образа.

Только перечисление всех любовников Жорж Санд заняло бы не одну страницу. В её жизни было и серьёзное увлечение женщиной — актрисой Мари Дорваль, которую она боготворила. Они часто встречались. Жорж не пропускала ни одного спектакля с обожаемой Дорваль. Дело дошло даже до того, что Санд готовилась отправиться в роли камеристки на очередные гастроли подруги. Их связи отчаянно сопротивлялся муж Мари, ревниво пытаясь изолировать жену от «этой Сафо». Однако безуспешно. Жорж прощала коварной актрисе даже откровенные предательства, наговоры, и дружба их сохранилась до самой смерти Дорваль в 1849 году.

Сложнее складывались отношения Жорж Санд с мужчинами. Роман с Шопеном вызвал многочисленные толки в обществе. Молодой польский композитор представлял собой нежное эфемерное создание, и был полной противоположностью мужиковатой писательнице. Когда Шопен впервые увидел Жорж Санд, она ему не приглянулась. Однако Жорж была слишком искушена в делах любви, чтобы сразу отказаться от понравившегося композитора. Она, как никто другой, смогла понять его мятущуюся душу. Кроме того, Санд, к тому времени уже разведённая с мужем, предложила Шопену реальную материальную поддержку.

Почти девять лет длились их отношения. Композитор обрёл в лице Жорж «вторую маму». Ради него, болезненного и слабого, Санд даже отказалась от плотских удовольствий. Она лечила Шопена, возила его вместе со своими детьми на отдых и называла их «мои три ребёнка». Она была хорошей слушательницей — композитор очень ценил вкус своей подруги. Кто знает, сочинил бы Шопен столько выдающихся произведений за свою короткую жизнь, если бы не было на его плече поддерживающей руки Жорж? Кто знает даже, прожил бы он столько?

Они разошлись не потому, что разлюбили друг друга, просто жизнь оказалась сильнее их хрупкого чувства. И если в молодости Санд выступала за свободную любовь, то теперь, когда ей было 42, она с грустью признавала, что мелкие ссоры разрушают даже истинные союзы и только брак может спасти любящих. Шопен уехал из Ноана, потому что окружающие были недостаточно чутки к их отношениям, потому что подросли дети, особенно дочка Соланж, эгоистичная, высокомерная особа, и начались интриги. Шопен был далёк от мысли, что уезжает от Жорж навсегда, но Соланж и ученица Шопена — Мари де Розьер — смогли настроить доверчивого композитора против Санд. Они увиделись в последний раз в 1848 году у общих знакомых. Жорж пожала его холодную дрожащую руку. Она хотела говорить с ним, но Шопен скрылся. Он сбежал по лестнице и бросился прочь. Через год композитор умер.

Жорж Санд при жизни познала вкус славы. Без преувеличения можно сказать, что она стала для Франции XIX века законодательницей мод в убеждениях и идеях. Она испытывала безотчётную симпатию к бунтовщикам, да и сама по внутреннему зову души ломала всякие устои. В ней билось столько живого, трепетного естества, которое нельзя было заключить в рамки. Она не являлась феминисткой, никогда не требовала для женщины политического равенства, она говорила, что женское сердце должно навсегда остаться убежищем любви, милосердия и терпения. «В жизни, полной грубых чувств, именно она (женщина) должна спасать христианский дух милосердия. Мир, в котором женщина не играла бы этой роли, был бы очень жалким».

МАРИЯ ТАЛЬОНИ

(1804—1884)

Балерина. С 1828 года ведущая солистка Парижской оперы. В 1837—1842 годах выступала в Петербурге. Гастролировала во многих городах Европы. В историю театра вошла как выдающаяся романтическая балерина, впервые использовавшая в танце пуанты.

Едва ли кому ещё из артисток балета XIX века выпала на долю такая слава, такое единодушное поклонение, как Марии Тальони. Имя её гремело по всей Европе. У актёров той эпохи в строгом смысле родины не существовало, они по самой своей сути являлись космополитами, гражданами «всего мира» и свободно кочевали, преодолевая границы и страны. Семья Тальони не представляла собой исключения, с незапамятных времён её родственники обручились с Терпсихорой и верно служили этой музе. Филиппо Тальони актёрская судьба забросила в Стокгольм, где он влюбился в красавицу-дочку знаменитого шведского певца Карстена и немедленно женился.

Балет, в том виде, каком мы знаем его сегодня, многим обязан Филиппо. Именно Тальони реформировал устаревшие приёмы. До него балет по большей части состоял из пантомимы, Тальони же главным выразительным средством сделал танец. Филиппо первым вознёс танец на небывалую высоту и показал, что муза Терпсихоры легко может справиться со сложнейшими задачами настоящего искусства: сделать зримыми тончайшие движения души, передать нюансы самого интимного чувства.

Так получилось, что слава отца потонула в громком успехе его дочери, да и могло ли быть иначе — Мария стала зримым и совершенным воплощением романтического идеала своей эпохи, она всё-таки была артисткой, кумиром публики, всегда была на виду, а труд её отца могли понять лишь немногие посвящённые.

Вскоре после женитьбы Филиппо с молодой супругой отправились в Германию, где и родилась первая их дочка Мария. Воспитанием и образованием будущей знаменитости занимался, по-видимому, отец. Вероятно, Филиппо рано разглядел в своём чаде «искру Божью» и решил, что не стоит упускать такого подарка судьбы. Он оберегал дочку от любой напасти, но пуще всего заботился Филиппо о её реноме, ибо понимал, что для артистки в глазах поклонников подчас главным становится полное слияние с воплощаемым образом. Романтические, полумистические героини балерины требовали репутации непорочной девственницы, и отец усердно следил «за чистотой» сего мифа. Уже в первом спектакле Мария поразила зрителя своим необычным костюмом, который, кстати, впоследствии никогда не изменялся. Она надела платье, прикрывавшее колени. Австрийский принц однажды спросил её, отчего она не носит коротких юбок. «Разве бы Вы позволили, — возразила Мария, — вашей супруге или дочери показаться в таком платье?»

Принц не нашёлся с ответом. Ну а какой бы настоящий мужчина нашёлся?..

Филиппо лично взялся учить дочь искусству танца. В 1822 году надежда семьи, Мария, дебютировала на сцене венской оперы в балете, сочинённом специально для этого случая отцом, «Приём молодой нимфы ко двору Терпсихоры». Юное дарование, как видно, пришлось ко двору привередливой музы. С первых шагов артистка поразила даже искушённых зрителей своей непосредственностью, виртуозной техникой, исключительной грацией, а самое главное — новшествами в хореографии. По преданию, Мария, выйдя на сцену, от волнения забыла всё то, что ей положено было исполнить и, под влиянием минутного вдохновения, стала импровизировать, да так удачно, что буквально на глазах породила новый балет. Но все эти измышления из области театральных легенд — ничего больше. В действительности Мария всю жизнь была гениальной исполнительницей гениальных замыслов своего отца. Для современников их имена сливались в одно понятие.

Однажды на престижном парижском приёме к Тальони обратился один высокопоставленный, но неловкий гость ответил: «Вы должны гордиться тем, что подарили свету такой талант; что же касается до жизни, то ею ваша дочь обязана самой себе».

Стоявшая неподалёку мать танцовщицы, оскорблённая, что её не замечают, несмотря на привлекательную внешность, вмешалась: «А меня-то, милостивый государь, считаете за ничто при создании этого шедевра!»

Слава Тальони распространялась по всей Европе так стремительно, что даже серьёзные критики не в состоянии были трезво оценивать искусство знаменитой балерины. В отличие от других великих Марии практически не пришлось проливать слёзы над газетами, сетуя на несправедливость журналистов. Общий тон высказываний по поводу Тальони чаще всего был восторженным. Композиторы посвящали балерине свои произведения, сохранилось множество рисунков, изображающих «живую Терпсихору», ну а поэты, конечно, старались пуще всех — десятки мадригалов, од, куплетов сложено в честь Марии. Автор, избравший себе псевдоним М. Поднебесный, издал в 1838 году брошюру в четыре листочка с одним-единственным стихотворением, называвшимся: «Тальони — Грация».

Как всякое прославление этот опус гораздо объемнее, чем мы его тут привели, но общая влюблённость публики выражена в этих строчках достаточно недвусмысленно.

С именем отца и дочери Тальони связан такой известный сегодня сюжет «Сильфиды». В ноябре 1831 года на первом представлении оперы Мейербера «Роберт-дьявол» на сцене встретились две самые яркие звезды парижской Оперы. Тенор Адольф Нурри исполнял роль рыцаря Роберта, а партию предводительницы призрачных монахинь танцевала Мария Тальони (в те времена балет часто оживлял свою статичную «старшую сестру»). Опера, поставленная Филиппо Тальони, имела небывалый успех. Но чем бы ни занимался отец, он постоянно «прикидывал» новый репертуар для своей дочери. Ещё до премьеры образы третьего акта, где танцевала Мария, навеяли Филиппо замысел «Сильфиды». За неделю перед тем, как Мария начала репетировать роль аббатиссы Елены, Нурри сочинил и принёс её отцу сценарий этого балета. Так, известный тенор «переквалифицировался» в либреттиста. Нурри обратился к шотландским поверьям, взяв источником сценария десятилетней давности фантастическую повесть Шарля Нодье «Трильби, или Аргайльский колдун». Сюжет Нодье подвергся вольной переделке. Там, домовой Трильби соблазнял жену рыбака. Здесь, Сильфида заставляла крестьянина бросить невесту и уводила за собой в лес. Перемену продиктовало стремление Нурри сделать свою волшебную партнёршу центром задуманного балета. Вместе с тем такая перемена закрепляла первенство танцовщицы на балетной сцене вообще.

Музыку «Сильфиды» написал Жан Шнейцгоффер. Он числился одним из хормейстеров Оперы, хотя и был уже автором четырех шедших там балетов. Репетиции начались сразу после премьеры «Роберта-дьявола». Роли исполняли лучшие актёры труппы, однако директор театра не верил в успех откровенно революционного балета и уповал на эффекты сценических полётов. В те времена, когда полёты можно было наблюдать лишь в балете, публика охотно «покупалась» на подобную зрелищность. «Сильфида» же обещала потрясти всех невиданными трюками. Балерины должны были кружиться над лесной поляной, а в конце подниматься группой с земли, унося в воздух свою мёртвую подругу. На генеральной репетиции все не клеилось: Тальони чудом уцелела, сорвавшись во время полёта в камин. Но на премьере всё прошло как по маслу. Триумфальный успех, конечно, обеспечили не только живописные декорации, но новизна поэтической концепции, блистательно воплощённая отцом и дочерью Тальони. В «Сильфиде» сегодняшние приёмы классического танца — пальцевая техника, затяжные прыжки — впервые получили «законную прописку». То, что ещё недавно казалось едва ли не пустым акробатическим трюком и осуждалось критикой как откровенный гротеск, теперь выражало поэтическую суть крылатого создания, неподвластного законам земного притяжения. Виртуозная сложность этого танца — скольжения, бег, замирания на пальцах одной ноги, был доступна одной Тальони. Кордебалет её подруг — сильфид — лишь аккомпанировал ей. И всё же «Сильфида» вскоре полетела над миром, покоряя балетные театры многих стран.

Наверное, и неискушённый в танцах читатель догадается, что знаменитая «Жизель» рождалась под непосредственным влиянием первенца романтического балета Филиппо Тальони. Поэтический сценарий Теофиля Готье перекликался с сюжетом «Сильфиды», а композитор Адан довёл до совершенства принципы симфонизации музыкально-танцевального действия, которые утверждались в хореографии Тальони.

В сентябре 1837 года Мария приехала в Россию и осталась здесь на пять сезонов, завоевав горячие симпатии не только записных балетоманов, но и широкой публики. Выступления Тальони послужили началом новых обычаев в зрительном зале: при ней впервые стали подносить артисткам цветы, ей первой стали аплодировать дамы, которые до тех пор считали это неприличным; новшеством стали и многократные вызовы исполнительницы. «Марию Тальони нельзя называть танцовщицей: это художница, это поэт, в самом обширном значении этого слова. Появление Тальони на нашей сцене принесло невероятную пользу всему нашему балету, и в особенности нашим молодым танцовщицам», — писал один из критиков.

Общество, конечно, бурлило, обсуждая не только пируэты прославленной балерины, но и примеряя шляпки, туалеты «от Тальони». Мария являлась признанной законодательницей мод в Европе. Дело дошло и до смешного — богатые девушки жеманно обсасывали «карамельки Тальони». Её имя стало процветающей торговой маркой, а с помощью верного импресарио и «имиджмейкера» Марии — её отца — по-прежнему упорно насаждался миф о балерине, как о неземном создании.

С умильной улыбкой передавали обыватели друг другу слух о том, как будто бы родился «стиль Тальони». Якобы однажды звезда появилась в ложе большой парижской оперы в весьма странной шляпке на голове. Модистка пришла в отчаяние: «Я отогнула поля вашей шляпы, — рыдала она на следующий день, — для того, чтобы она не помялась в картонке, а вы её так и надели!» «Я думала, что это по новой моде», — отвечала артистка.

Рассказывают, будто на другой день все парижские дамы щеголяли в шляпках с отогнутыми полями.

Подлинная же причина триумфа Марии Тальони заключалась в том, что романтизм стал настоящим стилем жизни её современников, а она «бестелесным» его символом. Мария сделала из танца «почти бесплотное искусство» и сумела воплотить идеал женского изящества той эпохи. В честь Тальони назывались головные уборы и лёгкие ткани, а воздушный газовый туалет, который носила Тальони на сцене и в жизни, сделался любимым костюмом парижских модниц. В подражание ей дамы старались украшать платье множеством воланов, чтобы сделать туалет более воздушным.

Ну а наивность звезды не помешала ей вполне прилично устроиться в России. От брака с графом Воазеном балерина имела дочку и сына. Правда, вскоре граф растратил не только собственное состояние, но и прихватил часть богатства Марии. В 1835 году Тальони вынуждена была разойтись с мужем. Зато в северной столице она подыскала вполне приличную партию для дочери — отпрыска князей Трубецких. Так что пользу от посещения северной столицы получила не только русская балетная школа, но и пошатнувшееся материальное благосостояние метрессы.

Петербургское общество буквально заразилось танцами. Сливки аристократии стремились брать уроки у знаменитой балерины. Немецкие газеты тех лет не без иронии сообщали, что Тальони во время своего пребывания в Петербурге написала музыку гавота, который исполнялся 120-ю девушками в розовых костюмах. По словам тех же газет, ноты этого гавота выдержали в Петербурге за 3 месяца 22 издания (!).

Сам император Николай, большой любитель балета и хрупких балеринок, приходил в восторг от танца Тальони и нередко заходил после спектакля за кулисы. К этим посещениям петербургский свет привык, но что потрясло местных сплетниц — сама императрица удостоила Марию личным приветствием. Николай не смог скрыть своего изумления: «Этого она не делала ни для одной артистки».

Знаете, что воскликнула в ответ Тальони? Ни за что не догадаетесь. Она тоже восхитилась, весьма искренне надеясь польстить: «Какая у императрицы очаровательная ножка».

Только актрисе, вероятно, можно было простить такую вопиющую фривольность…

В 1842 году после трогательного прощания Тальони оставила гостеприимную страну, навсегда завоевав сердца благодарных русских зрителей. А через пять лет она закончила выступать на сцене и поселилась в своём палаццо на озере Комо. Вторая половина её жизни была менее блестящей, чем первая. А если учесть её прошлую небывалую популярность и избалованность славой, то можно предположить, как тяжко Марии было переносить забвение. Во время войны 1870 года она получила сообщение, что убит её сын. Растерзанная горем мать вскоре узнала, правда, что, к счастью, он всего лишь тяжело ранен, но ложное сообщение стало лишь началом новых бед. В 1871 году умер Филиппе Тальони, с ним вместе для Марии ушла и вся её жизнь, её гений, она потеряла опору в этом мире. Свой долгий век великая балерина окончила в ужасающей бедности, зарабатывая на существование уроками танцев, а умерла она в день своего рождения — 23 апреля.

МАРИЯ НИКОЛАЕВНА ВОЛКОНСКАЯ

(1805—1863)

Княгиня, дочь генерала Н.Н. Раевского, жена декабриста С.Г. Волконского, друг А.С. Пушкина, который посвящал ей стихи. В 1827 году последовала за мужем в Забайкалье. Автор «Записок».

Славная аристократическая фамилия Волконских известна многим, особенно по женской линии. Вспоминается сразу Зинаида Волконская, имевшая литературный салон начала XIX века, где бывали Пушкин и Баратынский, и ещё одна Зинаида — уже эмигрантка, оставившая воспоминания о Набокове. Но, пожалуй, самой значительной представительницей этого семейства, превзошедшей по славе даже своего отца, известного генерала Отечественной войны 1812 года Раевского, стала Мария Николаевна.

Дело, вероятно, не в том, что она одной из первых отправилась за своим мужем-декабристом Сергеем Волконским в Сибирь. И не в том, что её боготворил Пушкин. И уж, понятно, не в том, что она оставила интересные записки, рассказывающие о ссылке и каторге. А может быть, разгадка её популярности в словах собственного отца о своей дочери: «Я не знал женщины более замечательной». Генерал Раевский был скуп на похвалы и сентиментальные чувства. Когда-то в памятном 1812 году он бросил совсем юных мальчиков, собственных сыновей, на самый опасный участок войны. Дочь тоже воспитывали в строгости и послушании…

Ю. Лотман однажды сказал, что необычайный всплеск русской духовности XIX века был подготовлен женщинами, дамочками, зачитывающимися любовными романами и грезившими жертвенными подвигами. Это они, невинные и неискушённые, создали рафинированные понятия чести, долга, совести; внушили эти понятия своим детям, но, к сожалению, под давлением практицизма и материализма тихо, без борьбы ушли в небытие. Мария Волконская из таких кристально чистых и высоких духом женщин. Она, возможно, воплощает неповторимый идеал, от которого сегодня сохранилось немного насмешливое и сожалеющее прозвище: «декабристка».

Марию выдали замуж без любви и без её согласия. Не принято было в семье «тирана» Раевского интересоваться мнением «соплячки». Само собой разумелось, что свадьба играется для блага девушки, а уж она потом оценит «подарок» родителей. Мария действительно внимательно отнеслась к воле отца. Судя по всему, она ощутила себя свободной, став женой богатого помещика. И, видимо, решила, что принуждение к свадьбе будет последним принуждением её жизни. Но свободу Мария понимала не как случайную радость поступать по собственной прихоти, а как возможность в полной мере реализовать духовные ценности, о которых она имела вполне самостоятельное представление.

До декабрьского восстания 1825 года Мария видела мужа всего лишь три месяца из совместно прожитого года. Она не произнесла ни одного слова обиды, когда муж отвёз рожать Марию в «медвежий угол» к её родителям в деревню, где до ближайшего врача было 15 вёрст. Пережив тяжёлые роды, Волконская немедленно стала интересоваться судьбой своего супруга и, узнав, что он арестован, отправилась в Петербург. О силе её характера можно судить по тому, что она уехала с сильной болью в ноге и с младенцем на руках.

Её подвижничество тем удивительнее, что оно не было продиктовано никакой конкретной целью — Мария не испытывала большой любви к мужу, не разделяла и не понимала она и политических взглядов декабристов, с большим пиететом относилась к существующей власти и даже боготворила милосердие Николая I. Её самопожертвование продиктовано высочайшими ценностями, воспринятыми ею из книг и героических примеров. Не зря, приехав в столицу, первое, о чём она справилась у знакомых, — не был ли её муж замешан в заурядных махинациях или авантюрах с государственными деньгами. Она брезгала всем мелким, пошлым, нечистоплотным. Порядочность, честь, долг, возвышенные идеалы — вот её ценности. Вероятно, она подсознательно радовалась, что судьба дала её поколению испытание на прочность, что жизнь женщины их круга наконец-то вышла из тесного мирка балов, сплетен и пустых мечтаний.

Боялась ли Мария трудностей в Сибири? Конечно, невозможно себе представить человека, сколь романтичным бы он ни был, не страшащегося неизвестности и обречённости. Волконская же отправлялась на каторгу мужа надолго, скорее, навсегда, совершенно не представляя, что её там ждёт. На что она надеялась? Только на себя, на свои неоперившиеся ценности, на веру в доброту. Можно сказать, что она представляла жизнь гораздо лучше, чем она есть на самом деле. И чудо!.. Жизнь стала таковой.

Следом за отправившейся в путь Марией Николай I выслал гонца с бумагами, в которых предписывались самые строгие меры для жён декабристов. Власть хотела сломить строптивых. Женщины теряли свои дворянские права, и государство более не отвечало не только за их безопасность, но и человеческое достоинство. Что было страшнее для этих моралисток? Может быть, только то, что тяжёлым бременем ложилось на их материнские плечи — дети, прижитые в Сибири, «поступали в казённые крестьяне».

Потрясённый Сергей, увидев жену в тесном каземате благодатского рудника, бросился к Марии, но она опустилась на колени и прежде, чем обнять мужа, поцеловала его кандалы. В этот поступок вместился весь смысл её жизни, смысл жизни женщин её поколения. Слабый пол переставал быть только тенью своих мужей, он вступал на путь общественного самосознания, на путь активного участия в происходящем. Можно спорить о пользе и необходимости свободы женщины, но то, что эмансипация в России начиналась со «слабеньких барынек — декабристок», не вызывает сомнений.

Женщины, приехавшие в Сибирь, скоро выросли из безропотно молчащих пленниц. Они с энтузиазмом отстаивали права не только своих мужей, но и вообще всех бесправных узников. Однажды Волконская увидела, что заключённые выходят из тюрьмы, едва прикрыв свою наготу: без рубашек, в одном исподнем бельё. Тогда Мария купила холста и заказала несчастным одежду. Начальник рудников, узнав об этой вольности, рассердился: «Вы не имеете права раздавать рубашки; вы можете облегчать нищету, раздавая по 5 или 10 копеек нищим, но не одевать людей, находящихся на иждивении правительства». Волконская парировала: «В таком случае, милостивый государь, прикажите сами их одеть, так как я не привыкла видеть полуголых людей на улице». Начальнику пришлось извиняться за слишком резкий тон. Мария настолько высоко несла чувство собственного достоинства, что среди отбросов общества, годами селекционированных в Сибири — убийц, пройдох, насильников — никто ни разу не позволил дурно обойтись с нею, хотя единственной защитой была только она сама, слабая бывшая княгиня.

С годами жены декабристов создали какое-то подобие общественного комитета, который распределял приходившие в частном порядке денежные средства, помогал хлопотать об амнистии или смягчении участи, заботился о неженатых, хоронил и женил товарищей по несчастью. Они стали огромной духовной силой. В Иркутске до сих пор не изгладилось это влияние. То и дело то там то тут вспоминают о добрых делах декабристской колонии.

В 1829 году из столицы пришла радостная весть: заключённым разрешили снять кандалы. Это была первая ласточка надежды на послабление участи. Однако годы шли, а суровое наказание оставалось в силе. Вначале Мария думала, что государь смилостивится через пять лет, потом она ожидала амнистии спустя десять, слабый лучик оставался и через пятнадцать лет ссылки. Через 25 лет Волконская смирилась. Единственное, о чём она молила Бога — вызволить из Сибири её детей. Однако, когда маленькому Мишеньке исполнилось семь, Николай решил позаботиться о государственных преступниках и предложил по желанию матерей забрать детей на попечение царствующего дома. Волконская наотрез отказалась, решив, что дети во что бы то ни стало должны сохранить свои корни и память о родителях.

При всей силе духа Волконской поражает её стремление остаться женщиной. Порой доходило до парадокса, словно общественный долг велел поступать ей как бесполому существу, а природа расставляла все по своим местам. В Петровском Заводе они добились от начальства разрешения на проживание прямо в камерах мужей. Долго боролись (даже писали письма в столицу) за то, чтобы в стенах, наконец, пробили маленькие окошечки. Мария купила крестьянскую избу для своей девушки и человека, приходила туда привести себя в порядок — причесаться, помыться, одеться. В камере же она сама обтянула стены шёлковой материей, поставила пианино, шкаф с книгами, два дивана. «Словом, — писала она, — было почти что нарядно».

Волконским повезло, они всё-таки дожили до освобождения из ссылки. Из Сибири Мария Николаевна вернулась в 1855 году. Перед смертью она написала знаменитые «Записки», полагая своими читателями детей и внуков. Но молва о существовании воспоминаний распространилась быстро. Первым пожелал ознакомиться с записками Н. Некрасов, задумавший поэму о подвиге русских женщин. Он обратился к сыну Волконской, однако Михаил Сергеевич, не желая предавать огласке воспоминания матери, с трудом согласился прочитать поэту часть текста. Только в 1904 году «Записки» были опубликованы и поразили читателей глубокой порядочностью и скромностью автора.

СЕСТРЫ БРОНТЕ

ШАРЛОТТА БРОНТЕ

(1816—1855)

ЭМИЛИ БРОНТЕ

(1818—1848)

ЭНН БРОНТЕ

(1820—1849)

Английские писательницы, родные сестры: Шарлотта — псевдоним Каррер Белл — автор романов «Джейн Эйр» (1847), «Шерли» (1849), Эмили — автор романа «Грозовой перевал» (1847) и стихов, Энн — автор романа «Агнес Грей» (1847) и стихов.

Надо же такому случиться, что в семье пастора Патрика Бронте родились подряд три дочки, и все три были помечены божественной печатью литературного дара, и все были глубоко несчастны, потому что слишком отличались от окружающих, имели хилое здоровье и не имели детей — случай в истории уникальный. Чего только не понаписали критики и исследователи о сёстрах за сто с лишним лет, какими только способами не разгадывали они этот феномен — и к фрейдизму примеряли, и воспитательные методы в доме пастора детально анализировали, и даже географический фактор английского графства Йоркшир, где жили знаменитые сестры, не обошли вниманием. Но чудо семейства Бронте по-прежнему таит в себе какую-то возвышенную, недоступную и немного жуткую загадку.

Судите сами. Природа, как двуликий Янус, наделила сестёр Бронте щедрым писательским даром, но никому из шестерых детей пастора не дала она возможности иметь наследника. Род Патрика Бронте прекратился вместе с ним, ибо ему единственному дано было пережить всех своих многочисленных домочадцев. Сегодня в старинный дом в Хауорте приходят туристы, чтобы своими глазами осмотреть скромную обитель, в которой практически всю жизнь провели знаменитые сестры. Всё сохранилось, все на своих местах, словно древний, измученный одиночеством хозяин только что отлучился: софа, где умерла Эмили, серо-зелёное платье Шарлотты с узкой талией и широкой юбкой, её неправдоподобно маленькие чёрные туфли, миниатюрные, исписанные бисерным почерком первые самодельные книжки сестёр Бронте. На втором этаже ещё можно разглядеть еле заметные, нацарапанные карандашом по извёстке линии — остатки детских рисунков.

Окно самой тесной комнатушки выходит на кладбище. Угрюмый пейзаж с поросшими мхом надгробьями навевает меланхолическую мысль о бренности земного бытия и суетности всего человеческого.

Скорбный список на каменной плите открывает хозяйка дома Мария Бронте. Старшей дочери было всего лишь семь лет, младшей Энн — несколько месяцев, когда в адских мучениях умерла мать. Чтобы дети не слышали стонов больной, их отправляли гулять под присмотром старшей сестры, а Патрик, стиснув зубы, заглушая крики умирающей жены, с остервенением пилил ножки стульев в своём кабинете. Понятно, что детские впечатления маленьких Бронте слишком далеки были от радужных, к тому же и пастор англиканской церкви, многодетный отец, не отличался добрым нравом. Оставшись с шестью малолетними детьми на руках (пятеро девочек и один мальчик), Патрик возложил заботу о малышах на сестру покойной — равнодушную, спокойную тётушку. Властный, эгоцентричный, превыше всего ценивший собственный покой, Патрик редко снисходил до общения со своими чадами, большую часть времени проводя в гостиной, где в одиночестве обедал или готовился к проповеди. Когда же тоска становилась нестерпимой, Патрик в припадке отчаяния выскакивал во двор и стрелял в воздух.

Детей в семье воспитывали пуритански, не оказывая ни малейших поблажек. Пища была спартанская, одевали их всегда в тёмное — однажды отец сжёг сапожки одной из девочек по причине слишком яркого цвета. Некому было задуматься и об их здоровье. Желая дать дочерям мало-мальское образование, Патрик отправил Марию, Элизабет, Шарлотту и Эмили в 1824 году в частный пансион Коуэн-Бридж. Здесь девочки столкнулись с изощрённой жестокостью и садизмом воспитательниц, прикрываемыми лицемерными заботами о благонравии детей. Голод и холод стали обычными спутниками пансионерок. Однажды больную старшую сестру заставили подняться с постели, когда она с трудом добралась до столовой, её за опоздание лишили завтрака. Вскоре Мария скончалась от скоротечной чахотки, едва дожив до десяти лет. И хотя директор Коуэн-Бридж, мистер Уилсо полагал, что ранняя смерть — самое лучшее, что может выпасть на долю человека (тогда он безгрешным ангелом предстанет перед Создателем), но когда слегла вторая Бронте — Элизабет, он всерьёз озаботился репутацией школы и поспешил отослать «хлипких» сестричек домой. Элизабет, правда, это уже не спасло.

После ужасов частного пансиона жизнь на просторах Хауорта показалась Шарлотте и Эмили раем. По крайней мере, во внутренний их мир никто не вмешивался, не было неусыпного контроля воспитательниц. Ни тётушка, ни отец не посягали ни на эмоциональную сторону детских душ, ни на досуг своих подопечных. Между тем в пуританском, тихом доме Бронте разыгрывались жаркие, невидимые взрослым страсти, которые все стремительнее заполняли страницы первых самодельных блокнотиков детей.

Кто научил их писать, кто надоумил погрузиться в придуманные миры и общаться с вымышленными героями? Известно, что ещё до рождения детей Патрик Бронте издал два тома стихов, которые «предназначались главным образом для низших сословий», однако, обременённый семьёй, после смерти жены, пастор и думать позабыл о прошлых писательских опытах, да и литературные достоинства его поэзии представлялись весьма сомнительными. Скорее всего, дети взялись за перо, чтобы выпустить на волю свою фантазию, которую душили однообразные будни хауортского дома. Оказывается, иногда непредсказуемо благодатные плоды приносит и полное безразличие к своим чадам.

Поначалу сестры увлеклись сочинением пьес, причём первая «Молодые люди» — придумывалась и разыгрывалась во время игр в деревянные солдатики. Детское воображение работало мгновенно, роли и образы были моментально поделены. Шарлотте (теперь, после смерти двух сестёр, она стала старшей) достался самый красивый, самый высокий солдатик, настоящий герой, которому тут же было дано имя герцог Веллингтон. Воин Эмили получил прозвище Серьёза, самой маленькой Энн достался Пажик, а брат Брэнуэлл назвал своего солдатика Буонапарте. Драма «Молодые люди» успешно шла в хауортском доме (правда, без единого зрителя) целый месяц, пока не надоела, причём из нескольких десятков импровизированных вариантов был выбран самый последний и записан, после чего творение благополучно забылось, а вдохновение устремилось к новым художественным горизонтам.

Однажды декабрьским метельным вечером дети скучали у кухонного очага, поссорясь с экономной старой служанкой Табби, которая решительно не желала зажигать свечу. Долгую паузу нарушил Брэнуэлл, лениво протянув: «Не знаю, чем заняться». Эмили и Энн тут же присоединились к брату. Старуха посоветовала всем пойти спать, но какой же ребёнок послушно поплетётся в кровать, когда даже в такой однообразной жизни всегда есть для него что-нибудь интересненькое. Нашла выход из положения девятилетняя Шарлотта: «Что если у нас у всех будет по своему острову?» Игра быстро захватила всех, и вот уже в маленькой книжечке детским почерком расписываются новые роли и коллизии — «Островитяне».

Забавы с драмами постепенно увлекли сестёр Бронте в особый, придуманный ими самими мир. Шарлотта и Брэнуэлл обрели страну грёз, Ангрию, где каждый день совершал геройские, а иногда и преступные деяния своенравный, жестокий и обольстительный герцог Заморна. Старшая сестра доверила брату войны героя, сама же занялась сложными любовными интригами Заморны. Сидя в маленькой спальне на втором этаже и глядя в окно, выходящее на кладбище, Шарлотта вряд ли видела серые каменные надгробья, погрузившись в мир придуманных страстей героя. Она, вероятно, уже сама не знала, что реальнее: скучная повседневность Хауорта или бурные события, происходящие в фантастической Ангрии. «Мало кто поверит, — записала она в дневнике, — что воображаемая радость может доставлять столько счастья».

Но Патрик Бронте по-прежнему был озабочен тем, что ему не удалось решить проблему образования дочерей. Эмили после ужасов частного пансиона наотрез отказалась покидать Хауорт, да и денег у сельского пастора было так мало, что даже на устройство одной Шарлотты в приличное заведение Маргарет Вулер пришлось разжалобить крёстную. Пансион в Роухеде, где старшая Бронте готовилась стать гувернанткой, славился в округе своими гуманными методами воспитания и хорошим образованием. Кроме того, Шарлотта обрела здесь подружек, которые впоследствии поддерживали её в трудные минуты всю жизнь.

Пока старшая сестра полтора года жила в пансионе, младшие, Энн и Эмили, очень сблизились. Брэнуэлл, чей статус единственного сына, а также бесспорный ум внушал девочкам уважение, не был склонен разделять игры сестёр. Тогда-то Энн и Эмили придумали своё соперничающее королевство Гондал. Это, конечно, было сродни мятежу, но мало-помалу Гондал приобрёл независимость от Ангрии, и когда возвратилась Шарлотта, младшие сестры уже вовсю фантазировали автономно. Гондал представлял собой огромный скалистый, обдуваемый холодными ветрами остров в северной части Тихого океана. Этот край сестры населили людьми сильными, свободолюбивыми, наделив их богатым воображением и бурными страстями. Здесь, как и в Ангрии, не утихала вражда, плелись интриги, зрели заговоры, велись войны, совершались великие подвиги и кровавые злодеяния. Это был мир, наполовину созданный буйной фантазией подростков, наполовину вычитанный из книг Вальтера Скотта и Анны Радклиф.

Со временем фантазиям сестёр стало тесно соседствовать друг с другом. Подросшая Энн вскоре оставила своё королевство, Эмили придумала новый, расположенный в тропических широтах остров Гаалдин. Многие впечатлительные дети углубляются в придуманный им мир, но мало кто так и остаётся в нём пожизненно: Эмили превратила детский миф в почву и арсенал для своей поэзии. Она рано начала писать стихи, не помышляя быть услышанной: возможно, при её скрытности поэзия была единственным способом самовыражения. Значительная часть стихов Эмили связана с мифом о Гондале. Главная героиня — «роковая женщина» королева Августа Джеральдина Альмеда. Высокомерная, жестокая, деспотичная, она несёт гибель своим мужьям, возлюбленным, детям.

И если экзальтированная, нелюдимая Эмили осталась пленницей сказочных стран на всю жизнь, то для Энн путешествие в фантастический мир было интересной, увлекательной, но всё же детской игрой. Как и старшие сестры, Энн не отличалась крепким здоровьем, весёлостью и легкомыслием, но при всей своей нежности и склонности к рефлексии Энн в большей степени, чем другие, была наделена душевной силой и стойкостью. И если следующая попытка получить профессию гувернантки в пансионе мисс Вулер для Эмили снова закончилась неудачей (она не могла жить вне родного дома, «в чужих людях»), то Энн в 1838 году с отличием завершила обучение.

Идеальное представление о викторианской девушке включало безоговорочную жертвенность во всём, что касается семьи — именно так и воспитывались сестры Бронте. Шарлотта и Энн, едва достигнув совершеннолетия, отправляются на нищенские, унизительные «гувернантские хлеба» Однако даже здравомыслия Энн не хватает для того, чтобы прижиться в новой должности, столь тяжёлой представляется положение воспитательницы в богатом доме и столь неприспособленными к жизни выросли будущие писательницы.

Ещё более беспомощным, чем сестры, оказывается единственный сын Патрика Бронте — Брэнуэлл. А ведь он от природы был не менее одарён, чем его сестры — имел талант художника и писателя. Вероятно, возлагая на него много надежд, Патрик Бронте просто-напросто «перегнул палку» и впечатлительный юноша сломался под грузом ответственности. Попытка Брэнуэлла покорить Лондон своими рисунками не удалась, мало того, брат вернулся вскоре в Хауорт, растратив все семейные деньги, которые ему собирали по крохам сестры, и придумав красочный рассказ о собственном ограблении. Однако впечатления большого города неожиданно усилили амбиции болезненного юноши, теперь он убеждал окружающих, что настоящее призвание его вовсе не живопись, а литература, и с самомнением провинциала Брэнуэлл написал письмо редактору знаменитого в то время журнала с предложением сотрудничества. Естественно, что ответом было презрительное молчание. Неудача постигла старшего Бронте и в создании собственной художественной студии. Место домашнего учителя в богатом доме Робинсонов брату выхлопотала Энн, которая, наконец, смогла прижиться в роли гувернантки у новых хозяев. Но Брэнуэлл разрушил и это хрупкое благополучие. Он влюбился в миссис Робинсон, признался ей в своём чувстве, домогался взаимности и после того, как та сообщила обо всём мужу, был выдворен из хозяйского дома. Вместе с ним хорошую работу вынуждена была оставить и Энн.

Несчастная любовь вывела болезненную натуру Брэнуэлла из равновесия. Он ударился в горькое пьянство, и жизнь в Хауорте превратилась с тех пор в сплошной кошмар: любимый брат с быстротой снежного кома катился с горы в пропасть, впадая в депрессию, и в конечном счёте — безумие.

Вообще, все семейство Бронте сопровождало фатальное невезение в личной жизни. Эмили ни разу не познала радости любви. Даже появление в Хауорте обаятельного священника Уильяма Уэйтмена, которое вызвало у обитателей женской половины дома весёлое возбуждение, так как молодой человек успевал оказывать равное внимание всем девицам, не тронуло души загадочной Эмили. В произведениях средней сестры Бронте читатель найдёт множество строк о любви, однако чувство это у неё хотя и пылкое, но умозрительное. У неё нет даже косвенного объяснения, что ей просто не в кого влюбиться, так как круг знакомств ограничен. Создаётся впечатление, что у Эмили не было потребности в любимом человеке или сексуальной привязанности. Отсюда вовсе не следует, что страсть чужда была её природе, но просто страсть эта не сосредоточивалась на конкретных людях, а пребывала, как и её душа, в заоблачных мирах вымышленного мифа. Зато Энн и Шарлотта весьма бурно прореагировали на нового помощника отца, стараясь обратить его внимание на себя. Несмотря на очень заурядную внешность, Шарлотта отличалась чрезвычайной требовательностью, и к тому времени уже отвергла притязания на её руку и сердце скромного брата своей подруги. Она честно объяснила ему, что её не привлекает брак без любви, и сама она, особа «романтически настроенная и эксцентричная», вряд ли сможет влачить скучные дни жены сельского священника. Однако подобная самооценка не помешала ей вскоре соперничать с младшей сестрой за внимание Уильяма Уэйтмена, который также носил духовный сан. Но в отличие от прежнего претендента, молодой помощник преподобного Патрика Бронте был не только красив, но ещё и чертовски обаятелен и умён. Приятные беседы, прогулки по вересковым полям Хауорта, ужины при свечах сделали серую жизнь дома неожиданно наполненной и яркой. Увы, Шарлотта первой опомнилась, стараясь спрятать свои чувства как можно подальше, при этом горько поучая младшую: «Страстная любовь — безумие и, как правило, остаётся без ответа». К сожалению, она оказалась права — Уильям Уэйтмен был уже помолвлен. Однако в жизни Энн это чувство стало первым и единственным. По странному стечению обстоятельств рок, довлеющий над семейством Бронте, не обошёл и молодого обольстителя — через два года после встречи с сёстрами он скончался.

Весной 1841 года Шарлотта, как ей казалось, нашла выход из монотонного, скудного существования. А что если три сестры Бронте откроют свою школу, тогда придёт конец зависимости от чужой воли и капризов. Тётушка после некоторых колебаний согласилась субсидировать предприятие. Для усовершенствования познаний в феврале 1942 года Шарлотта и Эмили направились в Бельгию. Пансион Эгеров, куда они прибыли, производил благоприятное впечатление: уютные комнаты для отдыха и учёбы, прекрасный сад с розовыми кустами, в котором пансионерки, гуляя, непринуждённо внимали учителю.

Сама мадам Эгер, мать четверых детей, любила, сидя в цветнике и занимаясь шитьём для очередною младенца, принимать выученные уроки воспитанниц. Словом, после аскетического, жёсткого Йоркшира сестры Бронте с изумлением вдыхали тонкий, чувственный запах французских роз.

На самобытную Эмили, правда, никакие соблазны влияния не оказали. Она прекрасно училась, по-прежнему очень скучала по дому и, когда через полгода после начала учёбы умерла тётушка, с лёгким сердцем покинула гостеприимный пансион. Зато Шарлотту опьянила страстная романтическая любовь к своему наставнику мсье Эгеру. Впечатлительная, воспитанная на книгах Шарлотта в этой любви невольно воспроизвела популярный в середине XIX века сюжет Гёте. Преклонение Миньоны перед Майстером не только умиляло тогдашних читательниц, оно казалось идеалом отношений между женщиной и мужчиной.

Господину Эгеру, мужу хозяйки пансиона, человеку умному, вспыльчивому и очень требовательному, поначалу чрезвычайно импонировало преклонение английской девицы, её восторженность перед ним, тем более что девица-то оказалась совсем не дурочкой, а её странная сестра и того более поразила степенного мсье Эгера: «Ей следовало бы родиться мужчиной — великим навигатором, — спустя годы написал об Эмили Эгер. — Её могучий ум, опираясь на знания о прошлых открытиях, открыл бы новые сферы для них; а её сильная царственная воля не отступила бы ни перед какими трудностями или помехами, рвение её угасло бы только с жизнью».

Пылкие чувства Шарлотты вскоре перестали быть тайной для многодетной супруги мсье Эгера. Незадачливый муж старался избегать влюблённой ученицы, а бедная романтическая девушка искренне страдала от того, что её чувство безответно. Её воображение питалось крохами воспоминаний о полувзглядах, кивках, обронённых фразах. Между тем у Эгеров родился пятый ребёнок, что давало право мадам держаться с покинутой соперницей холодно и отчуждённо. Заметно потеплело в её глазах только тогда, когда Шарлотта сообщила о своём непреклонном решении покинуть пансион.

Дома Шарлотту охватила страшная тоска по любимому. Её могли спасти только письма — иллюзорные беседы с желанным человеком, и она взялась за перо. Что ж, она ничего не придумала нового, кроме обычного женского вскрика, обращённого к уже «глухому» равнодушному человеку: «Мсье, беднякам немного нужно для пропитания, они просят только крошек, что падают со стола богачей. Но если их лишить этих крох, они умрут с голода. Мне тоже не надо много любви со стороны тех, кого я люблю… Но Вы проявили ко мне небольшой интерес… и я хочу сохранить этот интерес — я цепляюсь за него, как бы цеплялась за жизнь…» На полях этого письма её учитель записал фамилию и адрес своего сапожника и счёл разумным не отвечать своей экзальтированной корреспондентке.

К середине 1940-х годов жизнь сестёр Бронте стала особенно беспросветной, безрадостной и пустой. Ещё кровоточила любовная рана Шарлотты, умер молодой Уэйтмен, затею собственной школы пришлось оставить после смерти тётушки, но самым больным местом семейства Бронте стал Брэнуэлл. Пристрастие к опиуму и спиртному доводило его до исступления. Дни и ночи в Хауорте были отравлены ожиданием дикой выходки с его стороны, весь дом жил в невероятном напряжении. И вновь путь к свету указала старшая Шарлотта, единственная из всего семейства не утерявшая жизненной энергетики. Осенью 1845 года она случайно обнаружила тетрадь Эмили, в которой оказались стихи, чрезвычайно удивившие старшую сестру: они «не походили на обычную женскую поэзию… были лаконичны, жёстки, живы и искренни… Моя сестра Эмили была человеком необщительным, и даже самые близкие и дорогие ей люди не могли без спросу вторгаться в область её мыслей и чувств. Несколько часов потребовалось, чтобы примирить её со сделанным мною открытием, и — дней, чтобы убедить, что стихи её заслуживают опубликования».

Идея Шарлотты оказалась проста: почему бы не объединить стихи, написанные всеми тремя сёстрами, в единый поэтический сборник. При этом согласие Эмили было совершенно необходимым, потому что именно её стихи представляли наибольший художественный интерес. Надо сказать, что Шарлотта уже имела некоторый опыт общения с литературным миром, несколько лет назад она послала собственные вирши знаменитому поэту так называемой «озёрной школы» — Саути. Мэтр ответил: «Праздные мечтания, в которых вы ежедневно пребываете, способны нарушить покой вашего ума, и, поскольку обычные дела покажутся вам пошлыми и никчёмными, вы почувствуете себя неспособной к их исполнению, не сумев стать пригодной к чему-нибудь ещё. Литература не может быть уделом женщины и не должна им быть. Чем больше женщина занята свойственными ей обязанностями, тем меньше у неё остаётся досуга для литературы…» Мысль Саути была прозрачна, как христова слеза: к чему женщине заниматься поэзией, когда природой она предназначена для другого. И так он уверился в непогрешимости своего мнения, что даже похвастался в письме одному знакомому, как наставил на путь истинный заблудшую девичью душу: «Кажется, она старшая дочь пастора, получила хорошее образование и похвально трудится гувернанткой в какой-то семье…»

К великому счастью, мир наш гораздо интереснее, чем людское представление о нём, и никто, даже знаменитый поэт, не знает, сколь «неисповедимы пути господни». Умиротворённое самомнение подвело Саути. «Бедная девица» не только занялась литературой вопреки мудрости житейской, но ещё и добилась успеха и славы.

Однако спустя почти десять лет после переписки с поэтом, Шарлотта, которой уже было тридцать, решила не афишировать то, что она женщина, чтобы не раздражать читателя. В мае 1846 года за её авторский счёт вышла первая книга сестёр Бронте: «Стихотворения Керрера, Эллиса и Эктона Беллов». «Братья», были отмечены в статье солидного литературного критика, но самой высокой похвалы удостоился, конечно, Эллис Белл (Эмили), «беспокойный дух» которого произвёл на свет «столь оригинальные» стихотворения.

Успех окрылил Шарлотту, и она решила теперь напечатать книгу прозы «братьев Белл». Сама она предложила к публикации роман «Учитель», в основу которого, конечно же, положена история её несчастной любви к мсье Эгеру. У Эмили был написан «Грозовой перевал», а Энн заканчивала «Агнес Грей». Каково же было разочарование старшей Бронте, когда её роман не приняло ни одно издательство, зато работами младших заинтересовались. Особенно необычным, ни на что не похожим оказался «Грозовой перевал». Обратившись к миру английской провинции (другого она не знала), Эмили взглянула на него с непривычной точки зрения. Жизнь затерянной в глуши усадьбы предстала не патриархальной идиллией и не унылым стоячим болотом, а беспощадным поединком страстей. На диких вересковых пустошах, под хмурым северным небом писательница создала свой вневременной, мифический мир, в котором не было места мелким деталям, не было места частному "я". Презрев реальные страдания, реальные страсти, реального человека, Эмили обратилась к вымышленному сверхсуществу. Она и себя-то, по-видимому, считала свехчеловеком. Страдая психической неуравновешенностью, Эмили защищалась от окружающего враждебного мира бесконечным к нему презрением и отчуждением. Отношение её к другим людям в первую очередь характеризовалось тем, что она ни в ком, кроме, пожалуй, Энн, не нуждалась — тип характера практически совершенно не встречающийся среди представителей женского пола. Зато и творчество Эмили Бронте представляется совершенно мужским — глобальные проблемы поиска Абсолюта, частное отставлено в сторону. А в это «частное» попала и нормальная человеческая любовь. Отношения мужчины и женщины в «Грозовом перевале» не страсть, не нежная дружба, это мистический союз, который означает столь тесное единение двоих, будто они обладают общей душой. По-видимому, о такой нераздельной идеальной общности мечтала Эмили в глуши Хауорта. Но кто бы мог ответить на её притязания в далёкой сельской провинции, занятой сугубо практическими делами? Где бы ей пришлось встретить родственную душу?

Роман Эмили был по достоинству оценен только в начале XX века. Сомерсет Моэм, классик английской литературы, включил «Грозовой перевал» в десятку лучших романов мира. «Манифестом английского гения» назвал книгу критик Р. Фокс. Известный литературовед Ф.-Р. Ливис причислил Эмили Бронте к великим авторам традиционного английского романа, отметив при этом уникальность и неповторимость её дарования. Но всё это произошло позже, при жизни же почести, признание и слава не коснулись имени Эмили Бронте. «Грозовой перевал», опубликованный в 1847 году, остался почти незамеченным, более того, рискнём предположить, что он и вовсе бы оказался забытым, не будь ошеломляющего успеха старшей сестры Шарлотты с её новым романом «Джейн Эйр».

Потерпев неудачу с «Учителем», Шарлотта проявила незаурядную силу духа. В чём, в чём, а в своём литературном предназначении Шарлотта была непоколебимо уверена. В рекордно короткие сроки писательница создала новое произведение, а уже 16 октября 1847 года роман увидел свет. Успех был ошеломляющий: роман был написан с такой страстью, с такой искренностью, что не мог оставить читателя равнодушным. Главным открытием Шарлотты стал образ Джейн. Во многом автобиографичный, неброский, он разительно отличался от картинных романтических героинь того времени. История его создания начиналась в долгие, скучные вечера, когда весь дом в Хауорте отходил ко сну и ровно в девять Патрик Бронте запирал входную дверь. В такие часы сестры читали друг другу написанное за день, обсуждая все перипетии жизни, борьбы и любви своих персонажей. Рассказывают, что однажды Шарлотта заметила: почему героини романов нечеловечески прекрасны. «Но ведь иначе читателя не привлечёшь», — возразили Эмили и Энн. «Вы ошибаетесь, — сказала Шарлотта. — Хотите, моя героиня будет некрасивой внешне, но по-человечески настолько интересной, достойной и привлекательной, что её полюбят?»

Шарлотта знала, о чём говорила, — конечно, о себе, о своём затаённом желании любить, встретить близкого человека. А много ли красавиц ходит по земле, кому сие богатство досталось легко? Много ли этих счастливиц с роковыми глазами и неземными страстями, уверенных в себе и недоступных? Нет, Шарлотта прекрасно знала, с кем она будет делиться собственными чаяниями, к каким обиженным, тоскующим женским сердцам она обращается. И вот, прошло уже больше ста пятидесяти лет, а «Джейн Эйр» по-прежнему волнует читателей.

Биографическую подоплёку имеет и роман Энн «Агнес Грей». Написанный от первого лица, он рассказывает о событиях внешне малозначительных, о том, что пришлось пережить самой писательнице, будучи гувернанткой. В немногих дошедших до нас сведениях о характере и отношении к жизни Энн Бронте, как правило, подчёркивается её кротость, меланхоличность, религиозность. Энн, по-видимому, оставшись в младенчестве сиротой, стала предметом особой заботы домашних, даже суровость Патрика Бронте смягчалась при виде своей младшей дочери. Но в отличие от сестёр Энн была наделена большей стойкостью, практицизмом и трезвым взглядом на жизнь. Таковы и две её книги, которые она успела написать за свою короткую жизнь.

Роман «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» — семейно-психологический. Он построен как раскрытие тайны главной героини Хелен, поселившейся с маленьким сыном Артуром в мрачном, давно покинутом владельцами старинном доме елизаветинских времён. Появление прекрасной незнакомки, назвавшейся миссис Грэхем, привлекает внимание жителей округи. Её одиночество и независимость поведения разжигают интерес к её прошлому. История Хелен и обстоятельства её семейной жизни с Артуром Хандингдоном и положены в основу романа. В отличие от Эмили, Энн тщательно передаёт атмосферу среды, ощущение исторического конкретного времени путём воспроизведения мельчайших деталей быта, звучания речи, строения диалогов Это то неуловимо-определённое, что впоследствии будет воссоздано и передано как «викторианское», например, в таком близком нам по времени произведении, как роман Джона Фаулза «Женщина французского лейтенанта».

После ошеломляющей славы «Джейн Эйр» в Лондоне распространился слух, будто предприимчивый Керрер Белл продал все три романа в Америку вкупе с правами на ещё не написанное произведение. Когда обеспокоенный издатель Джордж Смит деликатно поднял этот вопрос в письме к своим авторам, то сестры решили наконец раскрыть подлинные имена. Было решено, что в Лондон отправятся Шарлотта и Энн, так как Эмили наотрез отказалась покидать Хауорт. Смит встретил сестёр недоверчиво. Увидев в руках Шарлотты своё письмо, он довольно резко пожелал узнать, каким образом оно к ним попало. Но его суровость вскоре сменилась неподдельным интересом и симпатией к сёстрам-писательницам — интересом особенно мучительным для застенчивой, закомплексованной Шарлотты. Обаятельный внимательный Джордж понравился влюбчивой, романтичной девушке.

Между тем приезд в Лондон, открытие литературному сообществу имён сестёр Бронте, яркие впечатления большого города после многолетнего пустынного Йоркшира стали последними маленькими радостями, доставшимися на долю наших героинь. В сентябре 1848 года от белой горячки скончался Брэнуэлл, и с его смерти началась череда событий, которые превратили Хауорт, по горькому замечанию Шарлотты, в «долину теней». На похоронах брата простудилась Эмили, но безнадёжно больная, она не желала признавать факта собственной слабости: слышать не хотела о врачах и лекарствах, каждое утро по-прежнему вставала раньше всех, гуляла по милым сердцу окрестностям. Её бил озноб, она непрерывно кашляла и отхаркивала кровью, но не дай Бог было её кому-нибудь пожалеть. «Она выглядит очень-очень исхудавшей, — с тревогой писала Шарлотта подруге. — Но бесполезно расспрашивать её, ответа не последует. Ещё бессмысленней рекомендовать лекарства, она их категорически не принимает».

Утром 18 декабря 1848 года Эмили поднялась как обычно, а после завтрака взялась за шитьё, и только по прерывистому дыханию, мертвенной бледности и особому блеску глаз было заметно, что она с трудом держится на ногах. В полдень всё-таки послали за врачом, через два часа Эмили не стало.

На полгода пережила любимую сестру Энн. Из последних сил девушка сражалась с чахоткой и за несколько дней до смерти попросила Шарлотту отвезти её на морской курорт в Скарборо — Энн верила в выздоровление. Но путешествие отняло её последние силы. Поняв, что умирает, Энн уговаривала оцепеневшую от горя старшую сестру: «Мужайся, Шарлотта, мужайся».

Страшным было возвращение Шарлотты в Хауорт. Трудно даже себе представить состояние писательницы, потерявшей за год троих самых близких для неё людей, трудно понять, как смогла она существовать в этих тёмных, мрачных стенах, в одиночестве и тоске. «Я чувствовала молчание дома, пустоту комнат. Я вспомнила, где, в каких узких и тёмных обителях нашли приют те трое, чтобы больше никогда не ступать по земле… Пришло то мучительное состояние, которое надо претерпеть, от которого нельзя уклониться. Я покорилась ему, проведя скорбные вечер, и ночь, и печальное утро». Нервное напряжение привело к тяжёлой болезни Шарлотты. Патрик Бронте, который был так убит смертью единственного сына, что, по-видимому, не ощутил горя последующих смертей, теперь не на шутку встревожился. Под угрозой была жизнь последней дочери, литературный успех которой до некоторой степени утолил горечь несбывшихся надежд, связанных с Брэнуэллом.

Вскоре после завершения «Джейн Эйр» воодушевлённая успехом Шарлотта начала писать новый роман «Шерли» и почти закончила его вторую часть до смерти брата, но домашние беды и болезнь надолго приостановили работу. С огромным трудом, большим усилием воли возвращается Шарлотта к жизни, к письменному столу, к листу бумаги. Теперь она, отлично сознавая бедность собственного личного опыта, понимает, что её спасение в воображении. Снова и снова на помощь приходит испытанный приём сестёр Бронте — если жизнь бедна внешними событиями, если она становится невыносимой, можно сбежать «на острова» фантазии, занять силы у богатства внутреннего мира.

Только придуманные герои, вновь и вновь проигранные судьбы могут отвлечь Шарлотту от страшных реалий окружающего.

Рецензии на роман «Шерли» появились неоднозначные, и всё же в целом книга была оценена положительно. Большинство знакомых и друзей гордились Шарлоттой. Правда, бывшая хозяйка пансиона, где училась писательница, мисс Вулер, узнав свою воспитанницу в авторе «Джейн Эйр», решила, будто этот факт повредит репутации Шарлотты, и поспешила её заверить, что она-то уж, во всяком случае, не изменит своего отношения к ученице. Зато крёстная была шокирована, что Шарлотта пишет. «Джейн Эйр» была воспринята ею как «дурная книга», и все отношения с крёстной дочерью были прерваны. Это, вероятно, огорчало писательницу, однако ей гораздо дороже было благоприятное мнение литературной среды о её творчестве.

Узнав о страшном горе Шарлотты, Джордж Смит приглашает Бронте в Лондон. Радушный приём издателя и его матери избавил от скованности Шарлотту. Теперь ей уже доставляет удовольствие общество лондонских друзей, она чувствует себя равной среди равных и впервые за полтора года ощущает себя спокойной и почти счастливой.

Смит и Уильямс (другой издатель) стремились сделать для неё пребывание в Лондоне приятным. Её вывозили в театр — посмотреть знаменитого актёра Макриди в шекспировских трагедиях «Макбет» и «Отелло». Макриди был идолом не только лондонской публики, он снискал большой успех и в Америке, где побывал на гастролях. Макриди Шарлотте не понравился, потому что, по её мнению, мало понимал Шекспира. Зато посещение Национальной галереи произвело на неё неизгладимое впечатление, особенно акварели Тернера. Бронте встретилась с известной лондонской писательницей Гарриэт Мартино, причём сама (что весьма удивительно при её застенчивости) попросила принять её. И, наконец, запоминающейся для Шарлотты стала встреча с боготворимым ею Теккереем. «…Это очень высокий… человек. Его лицо показалось мне необычным — он некрасив, даже очень некрасив, в его выражении есть нечто суровое и насмешливое, но взгляд его иногда становится добрым. Ему не сообщили, кто я, его мне не представили, но вскоре я увидела, что он смотрит на меня сквозь очки, и когда все встали, чтобы идти к столу, он подошёл ко мне и сказал: „Пожмём друг другу руки“, — и я обменялась с ним рукопожатием… Думаю, всё же лучше иметь его другом, чем врагом, мне почудилось в нём нечто угрожающее. Я слушала его разговор с другими господами. Говорил он очень просто, но часто бывал циничен, резок и противоречил сам себе».

А она произвела на Теккерея очень благоприятное и даже трогательное впечатление: «Помню маленькое, дрожащее создание, маленькую руку, большие честные глаза. Именно непреклонная честность показалась мне характерной для этой женщины… Я представил себе суровую маленькую Жанну д'Арк, идущую на нас, чтобы упрекнуть за нашу лёгкую жизнь и лёгкую мораль. Она произвела на меня впечатление человека очень чистого, благородного, возвышенного».

Шарлотта вернулась из Лондона в середине декабря, к годовщине смерти Эмили. Но как бы печально ни провела она этот день, теперь она черпала силы и утешение в поддержке и симпатиях новых друзей. Зимы обычно были для Бронте тяжёлым испытанием. В восемь часов вечера отец и старая служанка Табби отправлялись спать, а Шарлотта доводила себя до исступления воспоминаниями. Ей чудились голоса сестёр, сквозь завывания ветра умолявшие её открыть дверь и позволить им войти.

Весной можно было отправляться в дальние прогулки по Хауорту. «В тишине этой холмистой местности я вспоминаю строки из их стихотворений… когда-то я любила их читать, теперь не смею, и часто у меня возникает желание забыть многое из того, что, пока мозг работает, я не забуду никогда».

Зато летом она снова побывала в Лондоне. Отношения между Смитом и Шарлоттой явно переросли дружеские, но так и не стали никогда любовными. Трудно сказать, почему так произошло. Они вместе ездили путешествовать, прекрасно понимали друг друга, но последнего шага, что отделяет друзей от любовников, сделать не сумели.

Новая симпатия придаёт Шарлотте силы, и снова в её памяти восстаёт та первая, самая яркая любовь к мсье Эгеру. Она начинает роман «Виллет» — так пренебрежительно называли французы провинциальный Брюссель в XIX веке. Снова она обращается к неудачной книге «Учитель», снова перед глазами проплывают видения юности, преклонение перед её наставником, восхищение им. Снова она в плену единственного любимого, давно забывшего её.

Прочитав «Виллет», Теккерей писал одной из своих американских знакомых: «Бедная женщина, обладающая талантом. Страстное, маленькое, жадное до жизни, храброе, трепетное, некрасивое создание. Читая её роман, я догадываюсь, как она живёт, и понимаю, что больше славы и других земных или небесных сокровищ она хотела бы, чтобы какой-нибудь Томкинс любил её, а она любила его. Но дело в том, что это крошечное создание ну нисколько не красиво, что ей тридцать лет, что она погребена в деревне и чахнет от тоски, а никакого Томкинса не предвидится».

Но великий писатель ошибся. «Томкинс» у неё был. Шарлотта, измучившись от одиночества, дала согласие на брак преемнику своего отца по приходу Артуру Николлсу. Вероятно, Шарлотту, как и её близких друзей, этот брак несколько пугал. Безусловно, речь шла о полной перемене жизни, привычных занятий и, по-видимому, в конечном счёте об отказе от литературной работы. Но стареющая женщина выбрала эту кабалу, опасаясь ужасающей тоски и одиночества, она больше не могла спасаться в вымышленном мире своих героев.

Пять месяцев Шарлотта старательно исполняла роль преданной и хозяйственной жены, весь день её был заполнен приходскими делами и заботами мужа. Но в ноябре она заболела и больше не смогла подняться. На шесть лет пережила Шарлотта свою сестру Энн. Спустя шесть лет после кончины последней дочери умер и Патрик Бронте Словно жестокое проклятие тяготело над домом Бронте. Шестеро детей — и ни одного потомка.

Не убывает поток посетителей в музей сестёр Бронте. По-прежнему тайна дома в Хауорте будоражит умы людей, по-прежнему выходят книги Шарлотты, Эмили и Энн, по-прежнему потомки хотят понять, что же скрыто за судьбами этих женщин — обычные житейские обстоятельства или всё-таки некое необъяснимое предназначение рока и дара…

ВАРВАРА НИКОЛАЕВНА АСЕНКОВА

(1817—1841)

Русская актриса. С 1835 года выступала в Александрийском театре. Прославилась в водевилях. Первая исполнительница ролей Марьи Антоновны («Ревизор» Н.В. Гоголя) и Софьи («Горе от ума» А.С. Грибоедова).

От неё почти ничего не осталось, только пересуды современников, несколько писем и догадки потомков. Она сверкнула в русской культуре словно промчавшаяся комета, никто не сумел даже понять, зачем имя Асенковой вспыхнуло так ярко на театральном небосклоне, что принесла она с собой, а главное, что она утаила, что унесла в могилу, так и не высказавшись до конца.

Бывают мистические случайности, преследующие человека и после его смерти. В 1941 году, спустя ровно сто лет после кончины актрисы, немецкий снаряд попал точно в могилу Асенковой, оставив после себя осколки памятника и глубокую яму, а на дне её — ничего, тёмная вода. Казалось, сам злой рок уничтожал последние следы присутствия легендарной женщины на этой земле. И всё же её незримое причастие к русской культуре ощущается до сих пор, её актёрская судьба до сих пор волнует души тех, кто хотел бы посвятить себя театру.

Она стала знаменитой буквально с первой минуты пребывания на сцене Александринского театра. Зритель не мог оторвать глаз от стройной, черноволосой семнадцатилетней девушки, нервной и подвижной, с прекрасным голосом и детской искренностью. Варвара пришла на сцену не из-за большой любви к театру: нужно было помогать матери, зарабатывать на жизнь. Отца девушка почти не знала. Подполковник Кашкаров был осуждён за неурядицы по службе, сослан на Кавказ и к жене больше не возвратился.

Александре Егоровне, матери Вари, горевать долго не пришлось, она блистала в театре в роли молодых кокеток, «невинных» служанок и занимала в этом амплуа первое место на столичной сцене.

Из театрального училища тринадцатилетнюю Варю выставили за неимением таланта, что девочку не очень огорчило. Занятия декламацией, пением и танцами не вызывали у неё восторга. История театральной школы знает немало случаев, когда педагоги ошибались, определяя способности своих учеников. Возможно, так было и в тот раз, но не исключено, что директор императорских театров князь Гагарин преследовал корыстные цели, принимая на место Асенковой более обеспеченную ученицу.