Противоречие по сути Голованивская Мария

Я люблю тебя.

Я устаю ждать твоих звонков и приходов. Я люблю тебя, люблю, слышишь меня?

Этот, в мэрии, кажется, очень распустил хвост: "Хотите чаю. кофе", – а сам все скользит глазками от подбородка по шее вниз, и глазки делаются масляными. Опять кабинетный секс с большой, но не стопроцентной вероятностью, что все-таки снимет трубку и бросит так, между прочим, среди всякого зловонного хлама:

– Слышал, своих обижаете, ну да-ну-да-ну-да, так они хорошее дело для города делают, одевают женщин, которых мы с таким удовольствием раздеваем (хохот, обнажающий плохие прокуренные зубы), так уж не надо девочек наших обижать, пускай работают, у них хорошо получается.

Я не могу больше, потому что я схожу с ума от твоей любви. Мон амур, Маркуша, мальчик с длинными черными волосами и белой молочной кожей.

Из зеркала в прихожей на меня глядит лицо женщины с макияжем, очевидно призванным приглушить следы бессонной ночи.

Экономия в двадцать тысяч долларов, ему десять, его заместителю – пять, мелким козявкам, организовавшим встречу, еще по коньяку, по флакону духов, по двести-триста. Может, конечно, и денег захотеть, но уже в следующую встречу. Не в эту, а значит – во всех случаях экономия на посредниках.

Ноги вроде ничего, только хорошо бы каблук повыше – нужно купить. И помаду чуть ярче.

Эти продавщицы-лахудры в магазинах не понимают, почему я беру себе столько денег. А вот поэтому. Потому что разгребаю дерьмо и даю им работу, а они – обыкновенные организмы со всеми потрохами, не тянущие больше чем на триста в месяц.

Они – разменный человеческий материал, способный только подбирать крошки с пола, но никак не крошить корм. Они смотрят, как я живу, и завидуют, не понимая, какую реальую цену я плачу за эту жизнь. А, может быть, лучше сразу раздать взятки и не мудрить? Но получится много, а впереди закупки зимней одежды – дорого. И если клюет мэрский чиновник – надо ловить. Через него же получать разрешение на расширенные сети – открыть точки на Юго-Западе и в Бирюлево.

Я стягиваю колготки и надеваю те, которые ты тогда похвалил. Сказал уже перед самым отъездом с Канар, что у меня в них красивые колени.

Вот позвонил бы сейчас. Вошел бы в дверь, и никуда бы я не поехала. Перебирала бы сейчас твои волосы и жаловалась бы на жизнь. Страшно резануло, когда в ответ на мое предложение купить тебе "мобильник", ты опустил глаза и, зардевшись румянцем, спросил:

– Что я скажу маме, откуда у меня это?

Сначала в главный офис. Лифт. Матовая круглая кнопка с цифрой 1.

Свист послушно сработавшего мотора верной БМВ и журчание мягко откликнувшегося на прикосновение проигрывателя с неизменным Джо Дассеном, бесконечно рассказывающим про лямур. Мучительный анализ происшедшего – да что в конце концрв так засело в голове?

Вниз по Тверской по пробкам направо на набережную. Может быть, ласковое солнышко и голубое море, спровоцировавшие прощальный гормональный всплеск. Пойти к психоаналитику и сдаться, чтобы элементарно быть в форме и спасти бизнес?

Просто меньше всего ожидала. Может быть, все дело в этом. Честный отдых, ленивый завтрак на залитой солнцем террасе, вычурное щебетание птиц, радостный визг детишек, резвящихся в бассейне с изумрудной водой, разноцветные надувные драконы, змеи, лягушки и крокодилы.

Наконец-то. Мучительная парковка в узком дворике. Пробки отняли у меня полтора часа. Лифт и кнопка с цифрой 4. Нарочито громкие шаги по коридору, чтобы все почувствовали, что пришел шеф. Резко распахиваю дверь в кабинет главного бухгалтера. Вижу, что там собрались все: ответственный за растаможку Ромочка, мой зам, сама Нинель, бухгалтер – накануне сильно напортачившая с документами, и наш директор по маркетингу.

– Всем доброе утро! – произношу я, надев на лицо улыбку под номером пять. – В говне сидим?

– Что случилось? – первое, что спрашиваю я вечером, когда ты пресекаешь порог моего дома.

– Я?

Пришел в неурочное время, без звонка, что меня очень смутило. Тихонько проскользнул в квартиру и сел в кресло. Закурил. Без всяких вежливостей взял сигарету из моей пачки.

– Ты куда-то пропал.

Его руки с потрясающе длинными пальцами, полупрозрачная кожа, с таким особенно дышащим юностью теплом.

– Думаешь?

– Думаю.

– Я вчера расстался навсегда со своей бывшей девушкой.

– Что? Как это?

– Лара, ты задаешь удивительный вопрос: "Как это"?

– Но я хочу знать. И не хочу, чтобы у кого-то из-за меня пошла под откос жизнь, у этой бедной девушки, например.

– Или у меня, например? Смеется. И тут же делается серьезным, почти циничным.

– Вот зашел убедиться, что сделал правильный выбор.

– Расскажи, пожалуйста.

– Хочешь, чтобы я одной женщине рассказывал о другой?

Мысли понеслись, как безумные. Думаю сразу обо всем. Мало того, что сплю с малолетним сыном своей университетской подруги, так еще и ломаю судьбу наверняка достойной девушки.

– Слушай, Маркуша, а пошли куда-нибудь поужинаем? Я тебя приглашаю. У меня дома все равно шаром покати.

– Пошли, а куда?

– Ну вот в "Венский дворик", например. На набережной за Хаммеровским центром.

Мы запрыгнули в машину и покатили. Ты с удовольствием ехал вместе со мной, с удовольствием курил, пощелкивая подаренной зажигалкой, с удовольствие играл моим радиоприемником, несколько раз совсем уж по мальчишески повторив: "Классная у тебя тачка. Классная!"

– А сколько лошадей?

– Не знаю.

– А АБС есть?

– Есть, но не знаю, что это такое.

– А электроники много?

– Говорят, что да.

– А положение кресла как меняется, кнопочкой?

Мне показалось, что вот сейчас, подари я тебе эту машину, и ты был бы счастлив безо всякого дальнейшего моего участия.

Мы подъехали к ресторану, и ты выскочил первым, чтобы открыть мне дверь.

Это был наш первый выход, и мы оба оценивали ситуацию. Кто на нас смотрит, как, что думает. Мы оба решаем вопрос, как нам вести себя на людях, как влюбленной паре, родственникам, просто знакомым.

Не успели мы войти в "Венский дворик", уютный ресторан с просторным круглым залом, венскими диванчиками и репродукциями Климта в дорогих рамках, как случился первый тест в лице услужливо подскочившей официантки.

– Здравствуйте, добрый вечер, вам с сыном где будет удобнее ужинать?

– Вот там, у окна, – быстро говорю я, покраснев до корней волос.

Ты стал мрачнее тучи. Мрачно опустился в кресло, мрачно закурил, мрачно погрузился в изучение меню.

Через минуту, совершенно молча, ты поднялся и направился к выходу.

– Коньяк, – быстро сказала я подскочившей официантке, – с остальным мы еще не определились.

Жадно глотаю коньяк. Тревога. За окном наискось Москва-река с плавающими баржами и туристическими пароходами, набережная, люди в ярких одеждах, чайки, полыхающие в закатном свете припаркованные авто. Смотрю то на одно, то на другое. Ушел совсем? Выскочил позвонить? Люди, резвящиеся, редких пород, собаки. Магазины, рестораны, милиционер около входа в выставочный центр.

Ты возвращаешься посвежевший, немного возбужденный, нежно целуешь меня в макушку, легко садишься на место.

– Ну что, выбрала чего-нибудь?

– Выбрала.

– А мне? Выбери, я тебе доверяю.

Не успела я с радостным сердцем начать перечислять тебе главные блюда австрийской кухни, как к нам подскочил старший менеджер ресторана с букетом очаровательных ландышей и, склонившись ко мне, произнес с доброжелательностью, которую вероятно, репетировал перед зеркалом не один месяц и по которой сдавал самый главный в своей жизни экзамен: "Мы виноваты перед вами, наша сотрудница допустила чудовищную бестактность и будет сурово наказана за это". Он щелкнул зажигалкой, зажег свечи у нас на столе, поставил букет в высокий хрустальный стакан, пожелал приятного вечера и растворился в воздухе.

– Спасибо, Маркуша.

– Ну рассказывай, как ты?

– Лучше ты рассказывай, что там у тебя приключилось, и почему ты расстался с девушкой. И кто она, и сколько вы были вместе, и было ли вам хорошо.

Я улыбалась, но внутри у меня носились черти.

Поторговались. Ты не соглашаешься говорить, я прошу. Выпили. Ты – вина, я – коньяку, съели по вегетарианскому салату. Я заказала тебе в точности то же самое, что и себе – разобрались с венским шницелем, как и положено, пугающе гигантским. В предвкушении палачинок с вареньем и кофе.

– Я должна знать.

– Зачем?

– Я отвечаю.

– Перед кем?

– Перед всеми.

– А я не отвечаю?

– У меня в молодости была такая история.

– У всех в молодости была такая история. Я скажу тебе очень коротко, без бабских рассуждений, один раз, чтобы ты знала и я знал, что я тебе сказал это.

– Наконец-то, давай.

– Я встречался с этой девушкой около года и очень любил ее. Я расстался с ней, потому что теперь я с тобой и хочу этого.

– Но это бесперспективно.

– Я знаю. Но бороться с этим еще бесперспективнее. И опаснее – можно и вправду наломать дров.

– Значит, ты согласен, что это бесперспективно…

– Ларка, милая, ну не пойдем же мы с тобой в загс. Мама может узнать и устроить шабаш, да и я тебе не за фигом.

Очевидно, это не продлится всю жизнь, и каждый из нас наверняка пойдет своим путем. Но я люблю тебя, а любовь, это такая болезнь воли, такой жесткий ошейник, знаешь, с металлическими шипами. Любовь диктует свои правила и навязывать ей свои – глупо, рискованно, бездарно и действительно бесперспективно. Давай так, а?

Мы ехали домой, машину вел ты, не имея даже водительских прав, я выпила слишком много коньяка, и теперь меня уносило в какой-то сладкий полусон, насквозь пропитанный твоим именем.

Ты бережно ввел меня в квартиру, раздел, уложил в постель, сказал, что завтра позвонишь, как проснешься, и если все срастется, забежишь позавтракать.

– Очень прошу тебя, забегай – попросила я, еле ворочая языком. – У меня на работе такой кошмар, хотела с тобой посоветоваться.

Ты поцеловал меня еще раз, и через секунду за тобой захлопнулась дверь.

Я не хочу, чтобы она вот так за тобой захлопывалась. Перед тем, как уснуть, я с трудом разлепила глаза и посмотрела на часы – было половина второго ночи.

Каждый раз, когда в мою жизнь врывалась любовь, моя фантазия включалась в работу, создавал из объекта моей страсти всякий раз нового сфинкса, полного загадочного смысла и великих тайн. Мне всегда мерещилось, что он живет куда более богатой яркой жизнью, чем я.

Мне казалось, вот его жизнь – это да, а моя – жалкое, бледное существование. Мерно тикающие в пустоте часы, мучительное ожидание звонков и приходов, настоящая ущербность не востребованного никем существа. Страдала ужасно. Но каждый раз потом оказывалось, что это всего лишь неуклюжий полет воображения, что в реальности кроме унылых будней там, по ту сторону зеркала, отражавшего любимое лицо, ничего не было и нет – такая же пустота, посредственная жизнь и пустые хлопоты.

Я опять мысленно бегала по тому же заколдованному кругу.

Думала, что ты' не живешь, а нежишься. Просыпаешься, лениво потягиваясь. Полночи до этого болтаешь с друзьями и подружками по телефону, заныриваешь в Интернет и там отрываешься по полной. А потом с утра, едва разлепив глаза, бредешь на кухню – я прекрасно знаю и эту кухню, и твою комнату – кухню с бледно-сиреневыми стенами и шестнадцатью роскошными гравюрами с кораблями, которые мы когда-то покупали вместе с Маринкой в одном из антикварных магазинов из-под полы. Так вот ты бредешь на кухню, мечтая о сэндвиче и ледяной кока-коле, но вместо этого под благородный Мариночкин рефрен о пользе правильного питания получаешь рыночный творог и чай с лимоном.

Потом институтские занятия, веселая компания, стажировка в престижном банке с длинноногими секретаршами и молодыми людьми в ореоле блистательных перспектив.

Сегодняшнее утро было удивительным. Мы завтракали так, как будто завтракали вместе много лет. Мерно, спокойно обсуждая выставки и театральные постановки. Потом, наконец:

– Ты что-то говорила о проблемах на работе, что у тебя там?

Зажмуриваюсь, откидываюсь назад.

– Какие неприятности, спрашиваю. Я должен бежать.

– Долго рассказывать. Еще кофе будешь?

– Нет. Налоговики что ли наехали?

– А ты откуда знаешь?

– Да это сейчас общая проблема. Твой деловой тон меня изумляет.

– Если уж так интересно – пожалуйста. Вскрылась наша схема растаможки, мы ведь когда-то начинали как благотворительная организация, прикрывались супчиками, бульонными кубиками, сосисками датскими в банках. И когда перешли на одежду, использовали эту же схему и старые связи.

– Понял. Теперь вылезло. Значит, кого-то вовремя не замазали или на кого-то через вас начался наезд. Ответы на эти вопросы знаешь?

– Думаю над ними.

Мне было приятно, что ты так серьезно говоришь о моих проблемах, по-мужски пытаешься разобраться в дерьме, в которое я влипла. Что-то в этом есть очень правильное, придающее отношениям богатый вкус.

– Ладно, беги, мон амур, а то опоздаешь.

– Сейчас побегу, но мой тебе совет – не суетись и не давай бабки всем подряд. Никогда не паникуй, когда платишь. Найми субподрядчика, заплати ему, пускай он разгребается, причем часть денег проплати после того, как разгребет.

Ты-то будешь одеваться? А то сидишь в халате, как дочь Рокфеллера, будто тебе ни на какую пахоту не надо. Слушай, а почему бы нам не устроить маленькое утреннее шоу, под названием "одевание любимой женщины"?

– О'кей, давай попробуем. Пойди в спальню, открой шкаф и выбери все, что тебе понравится.

Ты выбрал прекрасно, и я оделась при тебе, конечно же, замечая, с каким удовольствием ты смотришь этот спектакль.

И хотя ты тысячу раз вскакивал, по-щенячьи лез ко мне целоваться, ни ты ни я по какой-то негласной договоренности не выбивались из временного графика, мы отдали внешней жизни ее права, показав тем самым друг другу, что мы никуда не спешим и у нас есть то, что называется неуклюжим наречием "впереди".

Вечером я отправилась по лучшим бутикам покупать тебе одежду. Я поехала вечером, потому что весь день, копаясь в сметах и допрашивая сотрудников, мысленно купалась в этом завтраке и скучала по тебе. Я готовилась, как могла, к завтрашним ассенизационным визитам к чиновникам и бандитам, трогая руками мягкий кашемир свитеров и дорогую шерсть пиджаков. Уже к концу рабочего дня я поняла, что купить тебе одежду – это та максимальная радость, которую я могу себе сегодня доставить. Быстренько составила маршрут, обналичила деньги и рванула по магазинам. Каждой продавщице многословно, с жаркой щекоткой под ребрами, рассказывала "какой он", только каждый раз чуть-чуть меняя возраст и род занятий. Для них это был молодой бизнесмен тридцати пяти лет, уверенный в себе, модничающий и страстно влюбленный в меня. Приличное количество денег было успешно потрачено за полтора часа, превратившись в изысканный электрически-синий свитер от Готье, две пары брюк от Хьюго Босс и пиджак от Ферре.

Вечером я вальяжно отрапортовала в трубку.

– Я тут купила кое-какие мелочи для тебя, завтра увидишь.

– Готье – гений, – говоришь ты и крутишься перед зеркалом, как девчонка. – Смотри, какой крутой свитер. Уау!

– А ты откуда знаешь про Готье?

– Да все знают, ты чего!

– Так уж и все!

– Ну, мы знаем, журнальчики, видишь ли, почитываем.

– Что, и мальчишки? Небось, это твоя бывшая девушка тебя натаскала. Молчишь.

– Извини.

– Ну, что у тебя с твоими таможнями?

– Ничего, бесконечные проверки, думаю – на месяц минимум, магазины закрыты на учет, несем дикие убытки.

– А к кому надо – ходила?

Я, конечно же, не буду делиться с тобой подробностями своего визита "к кому надо". Палыч выслушал, как и положено, в гробовом молчании, мотал головой, ругался, говорил: "Лохи", запустили, только когда вляпаетесь, прибегаете, только когда нужно спасать. Не цените дружбы, не умеете тонко общаться.

Потом вдруг смягчился, стал причитать: "Бедные вы наши девчушки, все чего-то носитесь, себя не жалеете". Пространно говорил о жизни и судьбах России, потом вдруг о своем приболевшем сенбернаре. На все на это надо было к месту реагировать, проявлять несусветный интерес и к России и к собаке.

– А ты на даче-то у меня не была?

– Да вы и не звали меня, Андрей Палыч.

– Надо бы съездить, посмотришь как живет честный раб народа.

– Конечно, надо.

– Шашлычки, то да се.

Подсел поближе, ущипнул за пальчик

– Хорошая ты баба, Лариса Степановна, только смурная какая-то.

Полез расспрашивать, что у меня да как, есть ли надежная опора в жизни, спонсор устремлений и начинаний.

Тошнотно, но ничего не поделаешь, нужно держать удар. Быть как пионер "Всегда готов!" или на современный манер в ответ на вопрос: "А что вы делаете сегодня вечером?", кокетливо улыбнувшись, отрапортовать: "Мы сегодня вечером делаем все".

– Позвони через недельку, посмотрим, чем сможем помочь, тогда и про шашлычки поговорим. Мы на субботу-воскресенье едем тут с ребятами на рыбалку, а там дальше видно будет.

Выкрикнула: "Слушаюсь, Андрей Палыч!", выскочила из кабинета вся красная, как рак, но счастливая, что не стал щелкать замком и лезть под юбку. А через неделю поглядим, может, все и утрясется.

– Так ты ходила к кому надо? – не унимаешься ты. – Схема боя у тебя есть?

Ты стоишь уже в новых брюках и пиджаке, как настоящий денди, ужасно молодой и ужасно не похожий на себя самого.

– Схема боя в таких ситуациях выглядит очень просто. Сидеть тихо и ждать, пока подадут сигнал, что пора по кругу нести взятки.

– А от кого сигнал?

Объяснять тебе всю эту нехитрую науку – скучно. Разослать гонцов, собрать связи, понять, на кого ставить.

– Может, поужинаем?

– Хандришь?

– Что ты будешь? Хочешгё, я за минуту приготовлю салат и поджарю куриное филе?

Ты предлагаешь вместе подумать, и меня это раздражает. Ты не сворачиваешь с темы и настаиваешь на доскональном выстраивании схем. Раздражаешься, что я соскальзываю, обижаешься, что вроде бы как не оказываю доверия, не признаю за тобой права.

– Я имею право знать, – говоришь ты с той самой интонацией, которая ничего, кроме протеста, вызвать не может.

Я хорошо знаю привкус этой фразы, я не выношу ее, потому что за ней, кроме самоутверждения, ничего не стоит. Я от этого зверею. Убытки бешеные, снова влезать в долги (только-только выдохнули спокойно), того и гляди – ложиться под Палыча, потому что дело тут не в том, хочет он или нет, у них это ритуал, типа боевого крещения, присяга на лояльность, после этого и денежки свои через фирму прокачать можно, и о других деликатных услугах попросить можно, прикрыть если надо, оформить пару мертвых душ – настоящяя морока, а тут еще этот сопляк лезет со своими правами.

– Слушай, ты чего от меня хочешь? Если ужинать – то давай, а если чего другого – то извини.

Бешеный взгляд из под спадающей на лицо пряди волос. Ярость и искривленный рот.

– Ну, правильно, за сопляка меня держишь.

И дальше полный джентельменский набор. Про "не нужен", про "нашла себе цацку", про вас про всех, которые живут на доморощенных рецептах и затыкают уши, когда пытаешься с ними нормально говорить.

Срываешь с себя одежду, швыряешь на пол. Еще секунду – и хлопнешь дверью. Остановиться невозможно. Схема есть схема, и инерцию ее никаким разумом не перешибешь.

– Ты считаешь, что мне мало всего того винегрета, что у меня есть, ты хочешь добавить?

– А какого, собственно, винегрета?

Я наливаю себе четвертую порцию коньяка и понимаю, что за ней последует пятая и шестая. Ну и плевать.

– Скажи, давай, какого винегрета? Что, не знаешь, на какую полку меня поставить?

– Да при чем здесь ты?

– Ты права, я сам знаю, что ни при чем. Я вообще здесь ни при чем.

Все, приехали. Вот уже и ругаемся, и ужас, что ты сейчас уйдешь и не вернешься, парализует меня и лишает возможности говорить и действовать. Ты засыпаешь меня вопросами, один обиднее другого. Ты пытаешься заставить меня дать какие-то ответы, трясешь за плечи, кричишь, и я понимаю, что я должна сейчас что-то сказать, что на самом деле ты – главное, что у меня сейчас есть, что просто я загнана в угол, и поэтому молчу, что тебе не надо так гневаться, что все хорошо, и будет хорошо, но ничего почему-то не выговаривается, так со мной происходило всегда во время ссор.

– Я ненавижу тебя! – кричишь ты совсем по-детски. – Я никогда больше не приду, слышишь, никогда!

Ты медленно, словно в кино, одеваешься, берешь в руки свой дорогой портфель, оглядываешься, прежде чем открыть дверь, держишь паузу, в которую, я знаю, я должна успеть втиснуть какое-то важное слово, но его нет, я вижу твою спину, захлопывающуюся дверь, слышу твои шаги на лестнице, стремительные, хлопок двери парадного.

Я подсчитала, чтобы добраться до дома – тебе нужно сорок минут. Через час бутылка коньяка была пуста, и я дрожащей рукой набирала твой номер телефона.

Трубку сняла сонная Маринка, и я неспешно выслушав несколько "Алло!", все набирающих благородного негодования, нажала на своем телефоне кнопочку "off". Все. Спина, исчезающая в дверном проеме, – это все.

Мы ехали на трех серых "Волгах" по Рублевскому шоссе. В первой – Палыч, я, водитель, он же по совместительству телохранитель и повар. В другой – брат Палыча – какой-то большой чин из местной администрации маленького приморского городка, его московская многолетняя подруга (фактически вторая семья и двое детей), охранник, так же по совместительству кулинар, и гигантский палычев сенбернар, которого, как многие рассказывали, он очень любил брать на свои оргии.

В третьей – глава омона Рублевки, давний дружок Палыча, с которым вместе восходили, – коренастый холеный десантник афганского разлива – и его боевая служебная подруга, белокурая Жизель, которую он откровенно тискал на протяжении всего пути на дачу.

– Жену отправил на Канары, – сказал Палыч, как только сели в машину.

– Давно? – тут же спросила я, чего-то смутно встревожившись.

– Будешь смеяться, но давно, и была б моя воля, я б ее там и оставил, да чины не позволяют.

– А в каком она месте, в каком отеле? Я ведь десять дней как оттуда.

– Знаем, знаем. Она в Лае-Пальмасе, в отеле "Паллас", а ты где была?

Сказать правду было невозможно и пришлось врать. Мы были в одном отеле и совпали там последние три для. А это значит, что она могла нас видеть.

Беседа наша с Палычем протекала довольно гладко, что-то про политику с вечными недомолвками, что-то о деньгах с такими же вечными полунамеками, о том – где, когда, с кем обедал, кто к нему из наших бизнесов на поклон ходил, все вроде бы пристойно получалось, только Палыч как-то причудливо застревал вдруг на мне взглядом и смешно вытягивал вперед губы трубочкой, словно давая мне какой-то опознавательный знак, на который я искренне не знала, чем ответить.

Дачка заурядная, конечно, мой загородный дом будет шикарнее и изысканней. Обычный двухэтажный коттедж из красного кирпича с не очень большим участком и пафосным КПП при въезде.

Домом особенно кичиться не стал. Сразу велел прислуге выкатить на веранду кресла и столик, бар в виде глобуса, напичканный лучшими бутылками – мужчины вдарили по беленькой, женщины, именно так нас здесь все называли, по ликерчику, я, естественно, – по коньяку. Спасение от этих заунывных многозначительных разговоров и пошлых анекдотов и плоских историй "подружек" о мужской сути, обильно сдабриваемой нарочитыми проявлениями заботы – пододвинуть салфеточку, попробовать напоить из рук, воткнуть "своему" в рот орешек или коктейльную печенюшку – спасение от всего этого в старом проверенном рецепте "Hennessy", который удивительно сглаживает все углы.

Шашлыки были приготовлены стремительно – именно так русские, всегда стремительно, и едят и пьют. Мы все, уже изрядно выпившие, принялись алчно откусывать прямо с шампуров, приговаривая: "Так, по-простому, всегда вкуснее, чтобы и руки запачкать", и через считанные мгновения уже все разбрелись. Омоновец с подругой скрылись, и браток Палыча со своей альтернативной женой скрылись в недрах дома, и мы остались на веранде вдвоем.

– Что, нервничаешь? – любезно поинтересовался Палыч.

– А надо?

– Ну как сказать, впечатление я на тебя вряд ли произведу, а вот тебе попотеть придется. Коньяк.

– А зачем? Ярость.

– А ты чего, сюда ехала вопросы задавать? Коньяк.

– Вроде такие бабы, как ты, любить должны всяким таким делом заниматься. Особенно со спасителями своими.

Подошел. Наклонился. Синими губами присосался к моим. Отстранился.

– Нет, не встанет, думаю, ладно, пошли, сад покажу. Коньяк. Еле-еле поднимаюсь, спускаюсь с лесенки.

– Ты чего, словно обмороженная, а? Все, не укушу уже.

Огромное чувство благодарности наполнило меня до краев. Не будет ничего, а помочь – поможет, хотя кто его знает, может, и не простит, что я его не возбудила. Затаит зло на подсознательном уровне.

Взяла его под руку, когда пошли по яблоневой цветущей аллее и ему, как отцу родному, с теплотой, с этой самой благодарностью:

– Не обмороженная, а обожженная. Втрескалась я, Андрей Павлович, как последняя дуреха.

– Ну, и кто он?

Тут главное не промазать, чтобы использовать не захотел. Даже ветеринар – и тот не подойдет, ведь у него две собаки, и он на них помешан. Ни врач, ни журналист, ни юрист, ни банкир, ни чиновник. Господи, кто?

– Учитель он. Учитель истории начальных классов.

– Плохо соврала, в начальной школе нет истории. Ладно, дурында, зовут-то его хоть как?

Семь, восемь, одиннадцать, двенадцать. Больше тянуть нельзя.

– Степаном, как моего отца,

– Опять врешь, Степаны в нашем городе все наперечет – редкое имя, так что, давай, не жмись и хоть в чем-то, но чуть-чуть-то дай старику.

– Ладно. Его зовут Марк.

– И хорошо тебе с ним?

– Очень.

Он хлопнул меня по заднице, и мы побрели к дому, пьяно обнимаясь и громко целуясь в щечку.

– Ладно, придется тебе помочь, позабавила ты меня. Эти козлики пускай резвятся, а мы с тобой на веранде терочки потрем. Значит, учитель истории начальных классов, говоришь. Мне, кстати, жена писала, что там на ваших курортах в моде молодые мальчики, и все, как один, мечтают стать наставниками по части историй? Что на это скажешь?

Я была так пьяна, что даже не могла понять – шутит он или нет. В точности не помню, что в конечном счете между нами случилось, как я оказалась дома, в своей кровати, и чей именно галстук нашла у себя утром в кармане пиджака.

Ты стоишь на пороге с охапкой белых лилий, в восемь утра. Ты просишь прощения, и говоришь, что был во всем не прав. Голова после вчерашнего гудит страшно, все тело как будто били батогами, и у меня нет никаких сил выразить тебе свою радость.