Первое открытие Задорнов Николай

Глава двадцать четвертая

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

Через сутки Остена привезли.

Когда его ввели в избу атамана, лицо Муравьева приняло тупое выражение. Некоторое время губернатор как бы не обращал на него внимания.

Остен не знал, как ему быть. Перед ним был грубый русский деспот. Как всякий англичанин, он почти мистически боялся этого русского деспотизма.

Крепкий и упрямый в достижении цели, Остен на этот раз поколебался. На миг все путешествие представилось ему с изнанки. Нерчинские рудники, таинственная Кара. Как рассказывал Хилль со слов Риши, стены в этой тюрьме красны от раздавленных арестантами клопов. Говорят, что рудники превращены в подземные тюрьмы и были они во власти этого рыжеволосого, краснолицего молодого человека. Остен вспомнил случай, о котором в Англии упорно говорили, — будто бы русские поймали и засадили в рудники экипаж английского китобойного судна, да так, что никакие дипломаты поныне не могут сыскать их следов. Чего доброго, и на Остена наденут кандалы, а на запросы посольства ответят, что он давно проехал на Амур и искать его следует там. Как многие авантюристы, Остен был очень смел и энергичен, но в то же время суеверен и доверял самым невероятным слухам.

В конце концов, он мужчина и знал, на что шел. Но его ужасала судьба Ингриды… А Муравьев все еще держит гостя в смятении.

…Темные мысли владели англичанином, когда с растрепанными волосами и в запыленной одежде стоял он перед губернатором. Наконец Остен что-то залепетал, кланяясь. Губернатор быстро взглянул на него, и чуть заметная усмешка блеснула в его взоре. Затем вдруг он поднялся и сказал по-английски:

— Господин Остен, я рад познакомиться с вами. Жаль, что мы не встречались прежде… Почему вы одни? Где же ваша супруга? Я надеюсь, она не обеспокоена? Уверена ли, что вы в безопасности?

«Где моя супруга?» — с обидой подумал Остен. Его схватили сразу с места, с плота, посадили в страшилище, которое по-русски называется та-ран-тас, и чуть всю душу не вытрясли во время бешеной скачки. Остен просил — дайте верховую лошадь…

— Господин Остен! Поезжайте с удобствами, вы гость! — отвечал Корсаков и не давал верхового коня.

Ночью гнали. Почти пятьсот верст на этих диких лошадях, которых часто меняли.

«Моя супруга!» — с горечью подумал Остен.

— Я сожалею, что нам не удалось познакомиться в Иркутске, — сказал Муравьев. Но чем он был любезнее, тем тревожней всматривался Остен. Известно, что существует фальшивая русская искренность, что русские вкладывают в свои любезности так много чувства, что им веришь. И попадаешься.

— Из опасения за вашу жизнь я не смею пропустить вас! Вы живы, и вы мой гость! Я рад, что все обошлось… Все эти дни меня не оставляли мысли о вашей судьбе. Ваше путешествие неизбежно должно было кончиться катастрофой: маньчжуры убивают всех, кто появляется там… Нет, флаг не поможет, как и знание вами языка! Они подсылают в таких случаях наемных убийц, а потом сообщают, что казнят их… Я очень рад, что все обошлось благополучно.

«Все обошлось благополучно!» — мысленно и с обидой повторил Остен. Он как онемел и только кротко кланялся.

«Хитрый же этот генерал!» — подумал Алешка, не понимая слов, но чувствуя, о чем идет речь. Казаки удивлялись: с англичанином Муравьев как друг, а на своих из-за него так кричал и ярился, что страшно становилось.

— Я отвечаю за вас… Я не смею… разрешить вам ехать на Амур. Дальнейшее путешествие может быть гибельно… — говорил Муравьев начальственно, но с лаской во взоре и с большим расположением.

Он, казалось, в самом деле рад.

— Я сожалею, если ваша супруга может беспокоиться… Произошло недоразумение, и я огорчен. — Муравьев говорил так серьезно, что все же в его искренности, как уверял себя Остен, нельзя было сомневаться. — Я прикажу доставить вашу супругу со всем возможным комфортом. Надеюсь, что госпожа Остен завтра будет здесь и все произойдет к общей радости!

Остен приглашен был тут же на обед. Обед — показатель вкусов, манер… Муравьев слегка коснулся европейских политических проблем, почувствовалось, что знает их. В Иркутске он получал «Таймс» и французские газеты. Их посылали губернатору, где бы он ни был.

Англичанин не ожидал такого любезного приема. Он полагал, что губернатор — грубый царский служака. До сих пор он был так жесток со всеми, по рассказам.

Муравьев видел, что Остен душевно разбит. Губернатор обласкал его. Подали шампанское. Явились офицеры свиты. Они говорили по-английски и по-французски. Остен сказал, что изумлен, встретив на границе Китая такое общество. Ему только было неприятно, что инженер Васильев, пожилой и вялый господин, узнав, что Остен послан английским правительством искать Франклина по сухопутью, стал расспрашивать о великом путешественнике. Оказалось, Васильев знает про Франклина такие подробности, каких Остен никогда не слыхал. Англичанин сидел как на иголках и несколько раз пытался перевести разговор на другие темы.

На другой день прибыла госпожа Остен, слуги, багаж и собаки. Муравьев приказал поместить гостей в том же доме, где остановился сам… Он, казалось, так полюбил Остена, что ни на шаг не отпускал его от себя. Он повез супругов Остен со своим поездом в Верхне-Удинск, а потом в Иркутск.

Муравьев выказывал гостеприимство, много шутил. «Не мог Нессельроде не знать, — думал губернатор, — что делал, позволяя ему это путешествие. Канцлер позволил, а я нет… Посмотрим… Но уж тут, Николенька, держи ухо востро!»

Губернатор обнаружил знание европейских дел, свободно судил о парламентских отношениях, об английских министрах, знал колониальные проблемы Англии, толковал про английские дела в Индии, которые, казалось, особенно занимали его. Остен привыкал, беседовал с ним, как с англичанином, и становился откровенным. Муравьев спрашивал советов у своего нового друга по части управления Сибирью, а в глубине души убеждался все более, что, конечно, не любопытство, не геология и не поиски Франклина привели англичанина на Амур.

Остен привык к губернатору и осмелел. Он знал, что русские дворяне всегда удивляются энергии англичан, любуются их деятельностью. Он охотно давал советы, даже стал посмеиваться над русскими чиновниками, над их неосведомленностью, и однажды, будучи навеселе, похвастался, что собрал такие сведения о Забайкалье, каких нигде нет и какими никогда не располагали русские власти. Муравьев согласился с ним, поругал нерасторопное, нелюбопытное русское начальство, восхищался Хиллем.

Сведения, собранные Остеном, были о кяхтинской торговле, о забайкальском населении, о пограничных казачьих станицах, об Амуре.

Муравьев привез Остена в Иркутск и представил жене.

Екатерина Николаевна приняла Остена и его супругу в гостиной с гобеленами и французской мебелью.

— Я попал в Париж! — почтительно заметил англичанин.

Сибирь и Иркутск открывались Остену в новом, привлекательном виде. Он отдыхал и наслаждался. Теперь не было надобности спешить, скрываться. Губернатор сам вводил Остена в общество, показывал все, советовался. Казалось, что это совсем другая Сибирь, что не здесь тюрьмы, остроги, колонны голодных солдат и кандальников, вши, болезни.

Ингрида Остен и Екатерина Николаевна оживленно разговорились о путешествиях. О дорожных костюмах, непромокаемой одежде, палатках, посуде, пресервированных продуктах, обо всем, что должна знать современная женщина-путешественница. Ингрида Остен говорила по-французски. Белокурая, высокая, с немного вытянутым узким лицом, всегда с улыбкой, обнаруживавшей крупные зубы. Екатерина Николаевна тоже высока, с царственным профилем, с черными локонами густых волос и с той гордой простотой взора синих чистых глаз, который обязывает к уважению и откровенности.

«Она — смелая женщина. Гимнаст и настоящий товарищ и помощник мужа!» — думала об Ингриде Екатерина Николаевна. Зубы не очень нравились, было из-за них что-то грубовато-тяжелое в этом милом лице. Что-то от древних викингов, что-то животное, сильное, грубое.

Екатерина Николаевна сама потомок норманнов. Жаль Ингриду Остен, что ей не удалось исполнить то, что так ее влекло. Жаль как женщину, которая не исполнила своего назначения в новом обществе… Она заинтересовала Екатерину Николаевну. То, что говорил ей муж и что давно увлекало Муравьеву, получало новый свет. Николай в этом свете выглядел так, как он в будущем должен выглядеть в глазах мира. Пока это понимали немногие, лишь те, кто знал его лично.

Но если бы губернатором была Екатерина Николаевна, то при всей своей симпатии к госпоже Остен и при огорчении за неудавшийся опыт смелой путешественницы, она действовала бы, несмотря на свою мягкость, может быть, еще жестче, чем ее муж. Ингрида Остен тогда, может быть, не встретила бы даже тех ласк, которыми Екатерина Николаевна должна была смягчить, естественно и непреднамеренно, строгость мужа.

Муж говорит, что по своим богатствам восток Сибири, как видимо, и Приамурье, не имеют ничего равного себе во всем мире. И что настанет время, когда эти земли составят отдельную империю, населенную славянами, которые не закроют сюда вход, но которые никогда не подчинятся правительству Петербурга и таким личностям, как Нессельроде.

Непромокаемая одежда, плащи, палатки, особые саквояжи, чемоданы, складные постели и дорожные обеденные приборы — это прекрасная тема для разговора современных женщин.

Екатерина Николаевна, простившись с гостьей, взяла из рук служанки крошечную лейку и стала поливать цветы в ящиках и горшочках.

То, что не смогла госпожа Остен, с другой — верной и благородной — целью, ради мужа, новой родины и всей цивилизации должна осуществить она… Ей предстояло путешествие с мужем на Камчатку. Это решено еще в Петербурге.

Государь сказал Муравьеву о том, какие преобразования надо сделать на Камчатке. И добавил с сожалением; «Ты туда не доберешься!» Муравьев ответил быстро: «Ваше величество! Я постараюсь и туда добраться!»

…Она не позабыла своего «преждебытия» — свою жизнь до замужества, Францию. Вернее, не все забыла. В Париже оставалась родная семья, дом, общество. Это город, где жизнь осмысленна, проста и удобна. Люди там преисполнены деятельности, серьезны, много думают и трудятся, живут интересами всего мира во всем его многообразии. Они в вечной борьбе и тревоге. Для нее — совсем не такой город, как представляют иностранцы. Они видят в Париже лишь вечный праздник и удовольствия.

Тяжелый труд — удел большинства парижан. Пользу и необходимость труда теперь понимают все. Но нужно поле деятельности… Не обязательно это поле должно быть национальным.

Николай, который явился перед ней как иностранец, понял эту умственную жизнь Парижа, почувствовал его вечный труд, его духовную высоту, и это тронуло юную графиню де Ришемон.

Николай был очень своеобразен, неглуп, он нравился всем, кто его знал.

И она ответила согласием на его пылкое предложение. И уехала к нему в Россию, сменила веру, имя. Здесь она увидела, какое огромное влияние на жизнь образованного общества этой страны имеет ее родина. К сожалению, иногда ей бывало стыдно за своих соотечественников, она отлично разбиралась в них, не как русские, которые часто готовы видеть идеал в каждом французе.

Муж счастлив, любит ее. Он полон деятельности, планов. Он хочет сделать из Сибири вполне современную страну, для этого ему нужно морское побережье с выходами к Великому океану и нужны связи со всем миром. Он говорит, что разовьет здесь промышленность и что со временем этой стране суждено сыграть большую роль в истории человечества.

В тридцать семь лет он уже генерал. Его способности ценит император. У него сильные покровители в Петербурге, как всегда в таких случаях — родственники.

Муж искал деятельности в России, но страна так несчастна, так инертен и так угнетен ее народ и его трудом так пользуется небольшая кучка помещиков и дельцов в союзе с сильным чиновничеством, что там почти ничего невозможно сделать.

«Может быть, со временем, — говорит Николай, — смогут изменить все революционеры через тайную деятельность».

Он избрал иной путь, отчасти из гордости и родовой чести, а отчасти, как ей кажется, ради нее, и еще потому, как он говорит, что нельзя всем встать в оппозицию к правительству и прозябать, отдавая лучшие должности в государстве реакционерам, мрачным легитимистам и немцам, которые на службе у императора охотно и беспрекословно исполняют любую его волю.

Муж в восторге от Восточной Сибири, от ее гор, лесов, плодородных полей, ее богатств, золотых промыслов и заводов, от ее рек и великих озер. Да, он часто говорит, что здесь есть все, что надо человеку для счастливейшей жизни. Он рад видеть развитое, умное население, свободное от предрассудков, не знающее помещиков. Он говорит, что самой судьбой многое суждено этой стране.

А жизнь в России настолько сложилась и устоялась, что изменить ее к лучшему в современных условиях почти невозможно, и такие деятели, как Николай, там не нужны, вернее — им негде израсходовать свою энергию.

Встреча с Николаем была поразительной. Он оказался человеком с сильным характером. Теперь она почувствовала, что высшая человеческая деятельность не имеет государственных границ, что не случайно все более говорят в западном обществе, что цели всего человечества едины, хотя Николай при этом добавляет, что только нельзя дать личностям преступного мира спекулировать интернациональными идеями…

А Ингрида Остен огорчена, это заметно. Несмотря на ласку, выказанную супругам, они покидают эту землю, как побитые. Хотя временами господин Остен очень самодоволен и этим много проигрывает в глазах Екатерины Николаевны. Муж называет его негодяем и нахалом и не может простить ему выдумку про поиски Франклина…

Вскоре супруги Остен простились с губернатором и его женой и выехали в Петербург.

Муравьев приказал взять англичанина под негласный надзор и послал подробный доклад о его поездке министру внутренних дел Перовскому.

«Признаюсь Вам, — писал он, — что в Петербурге влиятельные лица, которые желали бы проникновения Остена на Амур, могут быть в большой претензии, что я насилием отвлек его от этого предприятия».

А господин Риши, предприниматель и коммерсант, уже не раз побывал за это время у губернатора и представил ему полную картину пребывания Остена в Иркутске, рассказал, о чем старается узнавать Хилль.

* * *

Дом Кандинских в Кяхте оцепили солдаты. Старика Ивана вывели на цепи, как зверя. Пугая людей, дико сверкнул он раскосыми глазами. Его повезли в город. Долго в степи виднелась простая телега с одинокой фигурой. Вокруг шли конвоиры с ружьями. Ехали казаки.

Тихо сидел Иван и ехал тихо, так тихо впервые в жизни.

Огромная толпа торговцев, мещан, крестьян и бурят собралась в городе у дома-крепости забайкальских богачей.

— Наездился!

— Че натворил! Оказывается, фальшивые деньги делал! — говорили в народе.

— Так ему и надо! Пошто людей обманывал!

— Англичанам продался! Монету сам лил! Бумажки делал! Власть превозмог!

Глава двадцать пятая

ТАТАРИН И ЛИБЕРАЛ

В белом кителе и белой фуражке губернатор скакал на перекладных в староверскую деревню.

Крестьяне там волновались, не хотели давать рекрутов и платить налоги.

Никакие увещевания и угрозы местного начальства не помогали. Узнав о том, что крестьяне пытались обезоружить посланных к ним казаков и что офицер, командовавший экспедицией, поручения не смог выполнить, Муравьев выехал сам.

— Я им покажу, мерзавцам!

Впереди губернаторской коляски скакали казаки и полицейские.

Плоские азиатские пейзажи, низкие хребты, тянувшиеся по горизонту голубыми полосами, обширные горные долины — все было уже знакомо.

Вскоре в степи показались строения.

Экипаж въехал в деревню. Ударили в набат. Большая толпа крестьян собралась на площади.

Их предки были сосланы в Сибирь за участие в Пугачевском восстании. Муравьев чувствовал, что дух мятежа эти люди пронесли сквозь долгие годы и что сговориться с ними будет трудно. Крестьяне, увидев самого губернатора, несколько замешкались. Но вожаки призывали народ не поддаваться.

Вперед вышел мужик чуть выше среднего роста, в сермяге, с большой, но мягкой, волнистой бородой на твердом, словно каменном, лице. Нос тонкий и короткий, глаза с холодным огнем.

Как генерал и царский слуга, Муравьев знал службу. Тут был не салон, где собирались либералы и где можно поругать правительство и порассуждать на разные темы.

Муравьев в своем кругу любил сам полиберальничать, но здесь каждое слово возбуждало народ к действию против власти.

— Молчать! — оборвал Муравьев мужика.

В тот же миг и сам он и все присутствующие почувствовали, что в ход двинулась какая-то тяжелая, страшная сила, которая может все раздавить и все перетереть в порошок от которой все идет — и солдатчина, и каторга и тюрьмы, и «зеленая улица», и сбор налогов, и взятки.

— Казни! — вытягивая руки, сказал крестьянин. — Все равно моя правда.

— Взять зачинщиков! — Муравьев сам схватил крестьянина за ворот. — Негодяй! — тряхнул он его с силой и замахнулся.

Троих мужиков взяли под стражу и связали.

Муравьев впал в бешенство. Он вызвал команду солдат. Зачинщику-крестьянину приказано было тут же дать тысячу палок. Его забили насмерть.

После порки Муравьев объявил крестьянам, что они тоже слуги царя. Он пообещал им помощь, послабление, снижение поборов и уменьшение числа рекрутов, хотя и знал, что не исполнит эти обещания. Но надо было успокоить деревню, показать, что с начальством всегда можно сговориться, и этим возбудить ненависть к зачинщикам мятежа.

На другой день Муравьев выехал. Перегоняя телегу с двумя оставшимися в живых арестованными, он, глядя на них, подумал, что с таким же суровым, каменным выражением лица и все с теми же горящими взорами пройдут они через тюрьму и цепи.

Муравьев знал, что его обещания, данные народу перед отъездом, будут помниться долго, тем более что мелкое начальство скоро начнет притеснять мужиков по-прежнему. Он вообще не скупился на обещания. Бурятским депутациям, приезжавшим к нему весной в Иркутск, он также обещал уничтожить произвол купцов и чиновников. Но сам понимал, что все это сделать невозможно. Бурят он обнадеживал, чтобы знали, какой у них справедливый губернатор. Муравьев надеялся, что в народе будут его бояться и хвалить за справедливость, а во всех бедах, которые посыплются вновь, обвинят мелких чиновников, но он знал, что и винить в беззаконии будут их, а не его.

Тарантас покачивало. По небу тянулись тучи, похожие на плоские сибирские хребты…

Муравьев задремал. Ему представилась буря на море. Ветер рвет паруса. Держась за какую-то снасть, вперед, в даль моря, всматривается твердое, словно каменное, лицо с прямым коротким носом и с мягкой бородой… Это было лицо крестьянина, которого вчера забили насмерть. И сквозь сон Муравьев подумал, какие бы славные мореходы вышли из этих мужиков.

Очнувшись, он услыхал разговор. Спутники его вспоминали вчерашнюю сходку.

— А вот мы секли деревню под Иркутском. Нарезали прутьев. Э-эх, врезали!

Все приглушенно засмеялись.

— Тихо, братцы, — сказал полицейский, — а то услышит — даст нам пуху!

За откинутым кожаным верхом кареты звонче застучали подковы всадников. Началась каменистая дорога.

Возвратившись в Иркутск, Муравьев получил кучу писем.