Первое открытие Задорнов Николай
— Ну, ну, потише, потише, — уклонился айн.
«Какие, однако, среди этих айнов есть подлецы, — думал Чумбока, прогнавши прочь парня с палкой. — А мне еще он так нравился».
Вечером старик многое объяснил гольду.
— Когда японцы рядом, мы боимся их. Даже думать боимся о том, чего нам хочется. Сразу думаем другое. Не так, как сами хотим. Японское думаем, не свое. Мы несчастные люди. Вот этот парень, который тебя ударил сегодня, он сам боится. Японец его поставил посмотреть за рабочими.
— Дурак, — сказал Чумбока, — зачем соглашался?
— Японец его выбрал как самого сильного. Самого сильного японец всегда покормит получше и назовет себе другом… Японец хитрый. Японский надсмотрщик есть над нами. Но он сам все время не хочет следить за нами. Поэтому ставит вместо себя кого-нибудь из нас и велит бить тех, кто ленится. За это обещает подарки. И грозит: если будешь плохо смотреть, тогда побьем самого. Если у нас есть сильный человек, обязательно должен быть за японца. Если за японца не будет сильный, то его обязательно убьют. Дуракам и слабым разрешается ругать японцев. Вот поэтому тот парень тебя ударил.
— Все-таки он очень сильно хватил меня, так что на спине я до сих пор полосы чувствую, как зверь зубом провел.
— Конечно! — ответил старик спокойно. — При японце приходится своих бить.
— Мог бы не так сильно меня ударить! — воскликнул Чумбока. — Он бы мог мне сказать потихоньку: «Покричи-покричи, будто, тебе больно», — я бы так заорал, что японец был бы доволен.
— Нет, мы так не умеем. Мы — глупые.
Старик опять стал жаловаться на японцев:
— Ты знаешь, они нас сильно пугают, что когда-нибудь всех убьют. Они, когда к себе уходят на зиму, нам так говорят: «Если к вам придут чужеземцы, вы должны им противиться, а то мы летом отберем у вас всех жен. А если, говорят, вы им будете помогать, тогда всем перережем горло». Так пугают…
Старик заплакал.
«Это что за народ такой?! — с возмущением подумал Чумбока, слушая айна. — Зачем так терпят?»
— Да, мы такие, — как бы отвечая на его мысли, сказал старик. — Ничего поделать не можем. Нас мало, мы слабые. Они с нами делают, что хотят. А мы сидим и ждем.
— Так и будете ждать?
— Так и будем.
— А что тебе самому хочется?
— Что мне хочется? — Старик вдруг приободрился, глаза его сверкнули воинственно. — Мне хочется, — сказал он, улыбнувшись, — всех японцев убить.
— А-на-на! — удивился Чумбока такой воинственности волосатого деда.
— Да, да, хорошо бы большую пушку. И сабли. Острые-острые, как зубы у касатки. И всех рубить и стрелять. Вот тогда айны будут смелые.
Тут старик, видимо устрашившись своих воинственных мечтаний, тревожно поглядел по сторонам. Он опять сник и повесил голову.
— Да-а, — протянул он, — а пока японцы рядом, мы стараемся показывать, что мы их друзья. За это на нас нельзя обижаться. И мы громко не смеем сказать, что хотим их убить.
Однажды толстый молодой надсмотрщик с мешками под глазами подошел к Чумбоке. Кто-то из айнов донес ему, что он ругал хозяев.
Японец, ласково улыбаясь, ткнул его палкой в живот, а потом ударил по ногам. Тут уж Чумбока не выдержал. Он схватил на морском берегу камень и, размахнувшись, ударил японца в лоб. Тот упал, вытянув свои желтые ноги с подвязанными красными подошвами.
— Вот как надо! — воскликнул Чумбока. — Чистый народ! Делают красивые картинки и себе зад моют, а людей губят и голодом морят!
К парню подошел старик айн и поманил его под обрыв.
— Беги скорей, пока все спят, — сказал он. — А то он очнется и молодые, чтобы выслужиться перед японцами, тебя схватят и выдадут.
— Как?! — оторопел Чумбока. Он начинал соображать, что наделал. — Куда бежать?! Ногами?!
— Нет, на лодке. Только знаешь, я тебе лодки дать не могу, я боюсь. — Старик метнул вправо и влево острые взгляды, и потом его черные большие глаза снова остановились на Чумбоке. — Давай вот так сделаем, будто бы ты украдешь у меня лодку и убежишь. Там и весла и парус. Мне не жалко. Ты не думай, что мы такой плохой народ и даже противиться не умеем. Нет, мы, старые люди, помним то время, когда тут японцев не было и мы были свободны. И умеем противиться, как бы нас ни пугали! Не молодые! Бери! Ну, торопись, торопись… Да, когда ты убежишь и будешь далеко, я стану кричать, что ты украл мою лодку. И тогда пойдем за тобой в погоню. А ты спеши. Мне тоже придется гнаться за тобой… Если догоним, я должен буду сам убить тебя. А сейчас забеги ко мне в дом, я там тебе оставлю юколы и все, что надо в дорогу. Все будет лежать у двери, чтобы ты мог украсть, а я убегу.
Чумбока сделал все так, как велел ему старик. Он нашел в доме сушеную рыбу, две снасти и копье, а в лодке — сеть и весла.
Пока японцы спали послеобеденным сном, он уж обогнул два мыса, две сопки, выдающиеся в море, и миновал соседнюю опустевшую рыбалку, с раскрытыми сараями и перевернутыми чанами, между которыми бродили лохматые линяющие ездовые собаки.
Чумбока ехал весь день и всю ночь, пробираясь на восток, и, только обогнув оконечность острова, немного успокоился.
Чумбока остановился в одной из прибрежных юрт у орочен. На нарах лежал седой старик. Чумбока с удивлением смотрел на его длинное тело. Хотелось бы посмотреть, как такой человек встанет, придется ли ему сгибать голову под низким потолком.
Юрта была крепкая, бревенчатая. Около больного сидели молодая ороченка, старуха с трубкой и белобрысый парень.
— Эй, старик, я лоча видел! — с горячностью подбежал к нему Чумбока.
— Кто это говорит? — не подымаясь, спросил старик.
Чумбока рассказал, что он с Мангму.
— Раньше наш дедушка Василий со своими товарищами жил на теплой стороне острова. Они ждали, когда придет их корабль, — рассказывали орочены. — Потом товарищи его умерли. Дедушка пришел сюда. Здесь женился.
«Жаль, что за Василием не пришел русский корабль с пушками, — думал Чумбока. — Все радовались, если бы Микола Сандреич гонял скупщиков рыбы и разбил бы их амбары из своих пушек».
* * *
— Дай книгу, — тихо попросил Василий. — О господи! — застонал он и почувствовал, что перевернуться на другой бок у него уже не хватит сил.
Стар и слаб… Он попросил книгу, но тут же забыл о ней. Последнее время Василий не спал ночами. Жена его, старая ороченка Анапуха, сидела в углу, курила трубку.
Василий задремал… Ему приснилось, что он малым ребенком в рубашонке играет на улице родного села. Братцы и сестричка. Отцов дом. Ивы над тихой речушкой, пруд, поля ржи. Соломенная крыша, плесень и грибы на бревнах… Корова мычит, это ясно слышит Василий, Мать… мать идет, зовет… манит к себе…
— Матушка! — Во сне старик задрожал и заплакал.
— Амба[170] ходит близко, — сказала ороченка и взяла бубен.
Василий очнулся.
— Дай книгу, — попросил он по-русски.
Анапуха достала с полки старый молитвенник.
— Пить… — слабо простонал Василий. Он открыл молитвенник. — Отче наш… иже еси на небеси…
И опять представился ему родной дом, церковь. Звонят… Он вдруг ясно услыхал благовест. Старик поднялся и в ужасе охватил лицо руками.
— Господи помилуй! Сорок лет жду своих. Кому сказать, что на душе? Душа стосковалась. Все было забыл. Вот перед смертью душа просится на родину.
Старик долго молился. Понемногу он стал успокаиваться и вдруг снова попросил книгу.
— Молится! Лоча землю поминает, — с суеверным страхом говорили орочены. — Дедушка наш страшный стал, как старый медведь.
Громадный костлявый старик подошел к окну, затянутому пузырем. Долго рассматривал он страницы молитвенника и наконец стал что-то чертить на них.
«Мы, Фома, Сергей, Петр, Данила и Василий, высажены лейтенантом Хвостовым в заливе Анива, — царапал старик на пожелтевшей бумаге. — Когда пришли в Томари японцы, мы перешли к ороченам».
Он несколько успокоился, удовлетворенный тем, что написал. Немного погодя он подозвал молодых орочен.
— Вот эту книгу хорошенько сохраните. Чего я там написал, берегите. Скажите: старик перед смертью написал и оставил.
— А японцы знают, что у вас дедушка лоча?
— Знают! — отвечала старая ороченка…
— А лоча придут? — спросил Чумбока.
— Придут, — спокойно ответил старик. — Бог не допустит, чтобы мы зря пострадали… Не допустит, чтобы зря сорок лет… — Старик закрыл глаза и, успокоенный, примиренный мыслью о том, как придут свои и прочтут написанное им, стал тихо отходить.
Через несколько дней Чумбока, плывя к северу, всматривался в даль, туда, где синели горы и где на простор моря вырывался великий Мангму. Он ждал русских сверху, с реки.
Велик, велик Мангму… Но Чумбока уже успел полюбить эти зеленые морские воды, голубые дали и мысы.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
ОТКРЫТИЕ
Глава сорок вторая
ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ БУХТА
«Байкал» подходил к Камчатке. Солнце жарко палило. Из океана поднялись вулканы. С гор потянул ветер, похолодало, поднялось сильное волнение.
Невельской приказал вызывать всех наверх. У люка раздался свисток боцмана. Матросы выбегали на палубу с тревожными лицами.
Мчалась лохматая туча с ливнем. Судно накренило. Море впереди казалось огромной круглой черной горой.
Капитан приказал часть парусов зарифить, а часть убрать.
Налетел шквал. Вода вокруг закипела. Хлынул ливень. Зарифленные, тяжелые, намокшие паруса гулко заполоскали. Послышался свист и вой ветра и отчаянная брань боцмана.
Ливень быстро пронесся. Море еще волновалось, но ветер сразу стих.
— Встретили шквал и проводили, Геннадий Иванович! — сказал довольный Горшков. — Так он и прошел.
— Сейчас еще полоса ветра подойдет, — ответил Невельской.
Вскоре поток холодного воздуха обдал судно. Снова нашла туча. Пошел снег. Паруса обледенели. К полудню ветер достиг большой силы. Несмотря на бурю и жестокий ветер со снегом, матросы были оживлены.
— Расея встречает! — сказал Подобин.
— Всю зиму не знали, куда от жары деться… — ответил матрос Шестаков. — А вон и весна пришла.
Хребты затянуло. Ветер ударил с новой силой и засвистел в такелаже. Густо повалил снег. Вокруг ничего не стало видно, кроме черных волн, подымавших и валивших транспорт. Сугробы легли на палубу, матросы посыпали ее песком, чтобы не скользили ноги по льду. К ночи туча ушла, но море еще долго волновалось.
На рассвете ледяные купола вулканов поднялись еще выше и ярко сияли на солнце. Они казались белыми палатками, которые поставлены в небе. В трубу видно было, как громадные волны подбегали к черным подножиям скал и, ударяясь, подымали целые облака пены.
Черные стены камня расступились. Посреди входа в бухту стражами стояли три кривых столба, три громадных черных скалы. Тучи белых чаек подымались с них.
— Три брата! Три брата! — говорили матросы.
С боканцев спустили гребные суда, и на буксире у них судно медленно пошло мимо Трех братьев. Корабль оказался в обширной Авачинской бухте, которая походила на несколько слившихся горных озер. Ее полукольцом окружали высокие и голые каменистые хребты, наглухо закрывая от ветра. Здесь стало теплей и тише.
— Но где же порт и город? — спрашивали молодые офицеры, наводя свои трубы вдаль, в глубину бухты.
— Что вы, господа, пристаете? Не видите, что ли? — сказал невысокий штурманский офицер Халезов. — Вон, смотрите! А то «где», «где»! Как маленькие. Вон видите гряду крутых лесистых сопок? — с досадой сказал Халезов. — Это мыс! За ним еще одна бухта. Крайняя оконечность его — мыс Сигнальный. За этим мысом — Петропавловск. И не спрашивайте меня больше!
Стало видно, как от мыса Сигнального отвалил гребной баркас.
— Заметили нас, — сказал Халезов. — Смотрите, господа, шлюпка идет. Вон, от батареи…
Баркас подошел к «Байкалу». На борт брига поднялся прапорщик морской артиллерии. Он стоял на юте, разговаривая с капитаном. Его баркас развернулся и стал помогать буксировать судно. На трех гребных судах матросы налегали на весла.
Сигнальный мыс стал отходить от берега. За ним на склоне голого кряжа появились хибарки с соломенными крышами. На горе стояла церковь.
Казалось, городок расположен в ущелье на берегу маленького озера.
Легкий ветер набегал на светлую и гладкую поверхность бухты, оставляя на ней сизые рябые пятна. У подножия хребтов вылезли мохнатые сопки и заслонили голые кряжи. Вершина Авачинской сопки стала ниже и выглядела теперь островерхой кучей снега. В стороне, поодаль друг от друга, виднелись еще две такие же вершины, похожие на сахарные головы.
Старший офицер Казакевич изредка посматривал на капитана. «Что-то здесь ждет нас, Геннадий Иванович… — думал он. — Письма из дому? Известия из России? Разрешение на опись Амура?» Офицер, присланный от порта, рассказывал лишь местные новости.
Судно медленно ползло, и как-то вдруг стал подходить и надвигаться на него Сигнальный мыс с рыжими и белыми осыпями камня по обрывам, со скалами и лесами. Мыс не выглядел вблизи игрушечным, каким показался издали, когда вошли в Авачу, после громадных Братьев и сплошной черной скалы берега океана.
В половине четвертого на траверзе Сигнального мыса и в двух кабельтовых от него на виду у города грянули пушки брига.
«Байкал», кутая борта черными клубами дыма, дал из своих орудий семь выстрелов. Гул их прокатился к вершинам вулканов. В ответ на увалах, среди лесов и кустарников, один за другим закурились дымки. Семь выстрелов грянуло с камчатских сопок.
Береговые батареи ответили выстрелом за выстрел. Семь белых дымков медленно подымались над лесом Сигнального мыса в безветрии.
Пока что земля эта не знала войны, и пушки стреляли тут только для салютов.
— Не хотите, юнкер, послужить года два-три на камчатской флотилии? — спросил Казакевич, обращаясь к князю Ухтомскому.
Офицеры улыбались.
Судно вошло в «ковш» — гавань, отделенную песчаной косой от большой бухты. Коса была застроена редкими жалкими шалашами.
— Транспорт «Иртыш», — заметил Халезов, рассматривая суда, стоявшие в гавани, — а другой — бот «Камчадал». Вот вам порт. Город Петропавловск! — сказал он молодым офицерам.
— Панорама роскошная! — воскликнул мичман Грот.
В воздухе стояла тишина. Солнце жарко палило. С судна видно было, как по склону горы бежали к пристани черные фигурки людей.
Невельской готовил себя к худшему. Он уверял себя, что отказ не может огорчить его, что следует быть готовым к любым неприятным известиям.
На глубине шести сажен отдали якорь, отвязали все паруса, с кормы положили швартовы на берег.
— Поздравляю, господа! — сказал капитан своим офицерам. — Поздравляю, благодарю вас, господа.
«Вытравлено канату пятнадцать сажен», — записывал в журнал штурман Попов.
— Сегодняшнее двенадцатое число, — приказал капитан, — считать тринадцатым, а четверг — пятницей…
— Александр Антонович, по случаю окончания кругосветного путешествия, пожалуйста, сделайте записи, — обратился капитан к Халезову.
«12 мая 1849 года пришли в Петропавловск-Камчатский — приказано двенадцатое число считать тринадцатым…», — дописал Попов.
— Братцы, день потеряли, пока шли, — спускаясь вниз, говорили уставшие матросы. Их переодевшиеся товарищи строились с ружьями на палубе. На судно поднялся начальник Камчатки, капитан первого ранга Машин[171].
Прибытие «Байкала» застало Машина врасплох. Он ждал, что «Байкал» придет осенью. Вчера с «Бабушки» просигналили, что в море идет судно. А собаки начали лаять еще пять дней тому назад. Они чуют по воде, когда подходит корабль. На рассвете сообщили, что в гавань вошел бриг и идет к Петропавловску.
Начальник Камчатки переоделся в мундир, надел новые сапоги и, красный от жары и волнения, в теснившей его парадной одежде, поспешил на берег, распорядился салютами, а потом, довольный, что вся церемония прошла как нельзя лучше, явился на транспорт.
— Все ли благополучно? — воскликнул он, пожимая руку Невельскому и не давая ему рапортовать. «Совсем еще молодой человек, — подумал Машин, глядя на светлые волосы и на загорелое лицо капитана. — С Константином плавал!..» — Здравствуйте, дорогой Геннадий Иванович! Рад, рад видеть вас и познакомиться. Ну, поздравляю вас с благополучным прибытием на родину. Случая не было, чтобы так быстро пришло судно из Кронштадта. Больные поди есть? Так, пожалуйста, свезите их на берег, найдем, где поместить. Шутка ли сказать!
— Больных нет! — ответил капитан.
— Как нет?
— Нет! Нет и нет! Вышли из Кронштадта пятьдесят два и тут пятьдесят… — Капитан замялся. — Больных нет! Мастеровых для порта было девять человек. Пришло восемь. Было ли судно из Охотска? — спросил Невельской, хватая Машина за пуговицу.
— Нет еще, — ответил Машин. — Ждем со дня на день. «Один, видно, помер», — подумал он. — Быстро вы пришли! — повторил Машин. — Еще у нас случая не было, чтобы так быстро приходил корабль из Кронштадта. А муку привезли?
— И муку!
— Ну, слава богу! Слава богу! А то у нас ведь… — Тут Машин вытащил платок, снял фуражку и вытер лысину. — Голод… — шепнул он. — У меня для вас и пакеты, и важные дела!
— Я очень, очень жду… Из Главного морского штаба? Из Иркутска?
— Так точно…
Как всегда, в городе прибытие судна всех подняло. Даже солдатам, писарям и конторщикам в таких случаях разрешалось бросать службу и бежать на берег.
Толпа молча, с надеждой смотрела на корабль.
Видны низкорослые камчадалы в кожаных рубахах, с рыжеватыми редкими волосами на лице, чиновники, солдаты, матросы и их жены, множество ребятишек.
Все желали знать, что привезли и когда начнется выгрузка, которая была самым приятным зрелищем для оборванного и изголодавшегося населения Камчатки.
— Я чуть было не уехал в горы, на реку Камчатку. Там у нас хлеб сеют, все хотим, чтобы своя мука была. У меня в уме не было, что вы можете прийти так рано… — рассказывал Машин. — В мае никак не ждал вас. Мне приказано снарядить вас в плаванье как можно скорее. Для этой цели стоит транспорт «Иртыш». Он и зимовал тут. Ждет вас. Вам не придется идти в Охотск, а все грузы, следующие туда, перегрузим на «Иртыш», он и отвезет их… Мастеровых здесь же оставите. Пока пусть побудут у вас. Мне нечем их довольствовать. «Важная птица этот капитан-лейтенант!» — думал Машин.
Зайдя с Невельским и с Казакевичем в каюту, Машин достал из папки и подал капитану желтый пакет под красными печатями.
Невельской тут же сломал печати. Прочитав письмо, он сразу осунулся. Муравьев писал о полной поддержке, но прислал лишь копию инструкции на опись устьев Амура, а сама инструкция была отправлена в Петербург и еще не утверждена. Письмо писано еще в прошлом году. Ответа нет и толку нет, и все, видно, мертво там…
— Он так и перевернул небо и землю, — процедил Невельской. Глаза его лихорадочно заблестели. Он перечитал другие бумаги.
Только сейчас он почувствовал, что в глубине души все еще надеялся получить в Петропавловске высочайшее повеление на опись. И от этих пакетов так и пахнуло петербургскими канцеляриями, кляузами и чиновничьими склоками.
«Кто должен был перевернуть небо и землю и почему?» — подумал Машин.
— Мне все известно, Геннадий Иванович! — поправляя очки, сказал он. — Губернатор прислал мне копию с инструкции и секретное распоряжение о том, чтобы я все для вас сделал и как можно скорей подготовил ваш транспорт к выходу. Я со всеми моими людьми буду к вашим услугам.
«Что же делать? — подумал Невельской. — Экая оплеуха с родного берега».
— А мы, — говорил Машин, — вот уже полгода пайка не даем.
— На этот раз приемку будем делать по счету мест, — сказал Невельской. — Товары запакованы в тюках и ящиках.
— В тюках? — огорчился Машин. — Ну да! Да, да! — как бы спохватился он. — Так, конечно, удобнее. — И в то же время подумал: «Час от часу не легче! Верно, уж послали из Кронштадта одно гнилье. Открытое-то присылают — и то хуже некуда. А уж в тюках, верно, одна труха».
Не было случаев, чтобы грузы на Камчатку прибывали упакованными. Это была новость. И от нее, как и от всякого нового правила, установленного в Петербурге, Машин ожидал новых неприятностей. Правила издавали к пользе дела, а получалось наоборот. Чиновники прежде всех успевали приноровиться к новым правилам и дурачили народ по-прежнему. Машин сам бывал на морских складах в Петербурге и знал, какое там гнездо мошенников.
Все эти мысли вереницей пронеслись в голове Машина, когда он, не желая беспокоить Невельского, сделал вид, что доволен новым способом отправки товаров.
— Конечно, конечно, так лучше! — как бы утешая себя, приговаривал Машин, а сам думал о том, что ему делать, когда окажется, что в тюках и ящиках гниль и труха. — Новое, значит, хорошее правило! А то, знаете ли, капитанам, бывало, приходилось сдавать каждую пару матросских штанов. Мы, как торговцы, собирались на палубе и смотрели, кричали, акты составляли друг на друга. Как-то нехорошо получалось, не по чину. А нынче, конечно, к ускорению дела.
Машин пожаловался на камчатскую жизнь и на тяготы, которые несет тут население, а Невельской обдумывал план своих действий. Машин не совсем понимал, почему он так огорчился.
Офицеры ждали, что будут письма, газеты, книги, посланные родными.
— Сегодня не будет, конечно, выгрузки. Капитану, кажется, не до того. Интересно, какие распоряжения он получил? — недоумевал Гейсмар.
— Господа, вот мы и на Камчатке. Посмотрим памятник Лаперузу! — горячо говорил юнкер Ухтомский. — Вулканы! А сама гавань! Какая прелесть!
Штурман Халезов вышел из рубки.
— Ну, как, Александр Антонович, зачли двенадцатое за тринадцатое? — весело спросил Ухтомский.
— Зачел! — буркнул штурман. Он злился, что капитаны закрылись и тянут.
— Восемь месяцев и двадцать три дня мы шли, — сказал Гейсмар. — Быстрее нас на Камчатку еще никто не приходил.
— Только Василий Михайлович Головнин дошел скорей нас, — ответил Грот.
— У него шлюп был в девятьсот тонн и ходу имел больше, — возразил Халезов.
Все ждали, что с прибытием на Камчатку будет что-то определенное. Капитан над портом показался рохлей и формалистом.
Вышел Казакевич с целыми пачками пакетов.
— Господа офицеры, пожалуйте в кают-компанию. Вам есть письма. Денежные переводы… На почте лежат посылки, книги.
Вид у Казакевича невеселый. Все гурьбой хлынули за ним по трапу.
— Юнкер князь Ухтомский, вот пачка писем для нижних чинов. Прошу вас озаботиться вручением каждому лично. Тут также есть денежные переводы.
Капитан над портом появился тоже в кают-компании.
— Завтра, господа, приступаем к разгрузке. — Порох и сорок один ящик с артиллерийскими ракетами сгружаем в первую очередь, — говорил Казакевич. — Девять ящиков пороха, принадлежащего транспорту, также сдаем на берег, на хранение…
Глава сорок третья
НУЖНО ВСЕ РЕШИТЬ САМИМ
«Вот когда меня за горло схватили. Спутали мне все! Связали руки и ноги! Теперь и я, как Козмин и Федор Петрович и как все наши открыватели! Не сметь касаться! Мешает личностям в столице жить без лишних беспокойств! Начертана линия, наложено табу и не сметь касаться!»
Вспомнил, как в нижнем этаже здания министерства на Мойке читал документы, свои мечты, сколько было задора и смелости. Как спускался в подвал и готовил свою адскую бомбу, чтобы разорвалась в их благопристойном мире. А теперь? Там все так же скользят чиновники по паркету, а канцлер тоже скользит перед государем… «Их сила! Они взяли верх и не дали мне ничего. Без всяких усилий! Или — пожалуйста — на свою ответственность, но тогда — разжалование! Я же слово дал своим офицерам! Что они скажут? Команда знает. Обошли вокруг света, команда сложилась, слилась в одно целое, офицеры привыкли, все едины, всем понятна цель».
Первое время всякая неприятность, пока еще нова, возбуждает, поднимает силы. Но капитан недолго чувствовал себя так, словно получил вызов на дуэль. Силы неравны. А он — избитый бурями всех морей и океанов, шесть раз проволоченный штормами через экватор, перенесший шквалы, видавший смерчи перед носом судна, грозы, когда молнии били вокруг одновременно по всему горизонту… С маленькой горсточкой офицеров и матросов.
Матросы спокойны — он заметил сегодня. «Верят в своего капитана. Офицеры, кажется, заинтересованы Камчаткой, но это для них лишь станция. Они ждут. Они понимают, что все запутано. Завтра выгрузка. Машин, однако, смотрит на все проще и готов снарядить меня на Амур без всяких сомнений».
— Нет, не тут-то было! Я им, распроклятым, вобью в глотку их дурацкие бумаги! Пусть они меня расстреляют! — обрушился он на вошедшего Казакевича.
— Никто вас не расстреляет. Его высочество никогда не допустит.
— Но какова силища наших чиновников! Их даже с места за год не сдвинули. А вот говорят, что царь виноват. Нет, брат, чего ты мне ни толкуй, но эта толща…
…Притихшие матросы кучно сидели на крышке носового люка и покуривали. А на берегу стояла и не расходилась молчаливая толпа. Шестаков чуял что-то неладное. Офицеры все какие-то нерадостные. Один Ухтомский чуть не прыгает, объявил, что получает деньги, много денег будто бы… Из дома послали. Капитан над портом ушел на берег, но через час зачем-то опять вернулся.
— А вот у вас юнга говорил, что видел железную дорогу? — спрашивал матрос из гребцов портовой шлюпки.
— Это видели.
— А какая она?
— Паровоз такой, как маленький пароход, только бежит по рельсам по земле. А так же с трубой и с машиной. Был у вас пароход?
— Нет, у нас парохода никогда не было, — отвечал камчатский матрос.
— А как вы не боитесь под вулканами жить? — спросил Алеха.
— Привыкли…
— А что у вас тут хорошего?
— Рыба очень хорошая. Морозов сильных нет.
— Почему же?
— А вот у нас печки стоят, — кивнул камчатский матрос на вулканы. — В земле много огня. Есть места, бьет из-под земли кипяток крутой с паром.
— Как из самовара! — пояснил Козлов.
— Почему у вас хлеб не растет?
— Мукой торгуют американцы. Продаем им пушнину.
— Значит, много зверей?
— Это есть… А как же паровоз ходит?
— Проложены железные полосы — рельсы, под колеса две колеи железные, длинные, от города до города, и паровоз по ним бегает быстро.
— Дорого же стоит поехать? Вот, примерно, могут с Камчатки провести такую дорогу?
— Это еще не скоро.
— А есть дорога железная в портах, на ней вагоны маленькие, чтобы человеку не надрываться. Он ее катит сам, по рельсам. А правда, что у вас помещиков нет?
— Этого нет.
— У них земля плохая. Поэтому и помещиков нет. Господам она не нужна. Была бы хорошая земля — и помещики нашлись бы, — заметил Конев.
— И рабами не торгуют?
— Этого нет. Тут не Азия! Может, где коряки продают друг друга.
— А крепостные есть?
— Кто при пушках? Артиллеристы называются. Салюты надо было делать, так посылали за ними на покос.
— Мы видели, как неграми торгуют. Вывозят на базар и продают.
— Негры у нас бывали, китобои. Вон ту батарею на дрова разобрали, это давно было. На побережье их все знают и женщин прячут. Идет корабль, а коряки говорят, идет негр.
— Вот на опись пойдете, так смотрите, дикари за баб могут убить… — сказал другой камчатский матрос. — Вырежут сердце и съедят. Для храбрости. Помогает будто.
— Зачем-то офицеров созывают, — заметил Алеха.
— Капитан приглашает, — сказал Шестаков.
— Он не отступится, хоть и заикаться начал.
— Видишь, ждали получить инструкцию, а ее нет. Пойдем в Амур теперь без позволения. Ты не слыхал, что за река?
Читать бесплатно другие книги:
