Око воды Зелинская Ляна

Глава 6. Правила джарта Дитамара

— Но джарт…

Ярг щёлкнул тонко, с каким-то чуть слышным певучим присвистом и прошёлся по спине Фингара самым кончиком, но от этого едва заметного прикосновения юноша взвился, как ужаленный.

— Учитель из меня так себе. Нянька ещё хуже, — произнёс неторопливо Дитамар, убирая грозное оружие, — учу я с помощью простого правила: кнут и пряник. Но как видишь в наличии только кнут, пряники получишь у Оорда, если, конечно, вернёшься к нему живым. И если хочешь вернуться живым, ты должен запоминать мои наставления с первого раза. Так как я велел меня называть?

— Милордом Брегатом. И на «вы», — сдавленно пробормотал Фингар.

— Запомни — каждый раз, когда ты будешь называть меня джартом по эту сторону гор, я буду бить тебя яргом. С каждым ударом силу буду удваивать, чтобы урок усваивался лучше. Ты понял?

— Но дж… милорд! Это же жестоко! — Фингар посмотрел на Дитамара затравленно и, извернувшись, поскрёб пятернёй место удара.

— Хмм… Жестоко будет на пятый раз, и то, если я буду удваивать силу. А так считай, что сейчас я просто сшиб комара с твоей спины. Оорд сказал, что ты умный малый. Ну так докажи, что он не ошибся — запомни три простых правила джарта Дитамара. Если будешь их выполнять — я не буду тебя бить.

— Какие правила? — с готовностью спросил Фингар.

— А ты умнеешь на глазах, — хмыкнул Дитамар. — Ну ладно. Первое правило — здесь мы не айяарры. Мы кахоле. Вернее люди. Мы должны выглядеть как люди, говорить как люди, пить вино, как люди и даже храпеть, как люди. И поэтому ты должен разом забыть наши имена, привычки, язык, ну и все остальные различия.

— Ммм, что, все-все?

— Без исключения. Иначе нас поймают быстрее чем беркут ловит зайца.

— А если я же не знаю всех различий?

— А это уже твоя забота. Наблюдай. У тебя есть два глаза, два уха и нос. Этого более чем достаточно. Делай выводы. Слушай, а не болтай. Ну и если оплошал — всегда есть простой способ всё исправить.

— Какой?

— Прикинешься дураком. Ты же вроде сообразительный малый? Думаю справишься.

Они ехали по пустынной дороге к виднеющемуся вдали перевалу Кахиа и Дитамар наставлял своего нового ученика. Он думал, что младший отпрыск Оорда окажется похожим на своих старших братьев, сражающихся сейчас за перевал Олений Рог, но, как ни странно Боги не дали ему ни отваги, ни смелости. Зато наделили даром именно этого странного юношу, сделав его Заклинателем. А старшие сыновья Оорда оказались всего лишь отличными бойцами.

— А если я ошибусь? — вкрадчиво спросил Фингар.

— Получишь кнутом за каждую ошибку. Ну и я удвою силу, если ошибёшься дважды подряд.

— Но джж… милорд!

— Вот видишь, ты уже и выучил первое правило, — усмехнулся Дитамар. — Этот кнут хорошо стимулирует сообразительность. Запомни: если ты не будешь сообразительным, ты очень скоро будешь мёртвым. А если ты окажешься мёртвым, то и мне не поздоровится, ты понял? И перед твоим отцом неудобно получится, всё-таки ты под моей опекой. Мы едем в опасное место, и любая твоя оплошность может стоит жизни нам обоим. И если за время путешествия в Рокну я ударю тебя больше тридцати раз, то ты поедешь обратно с ободранной спиной и объяснишь Оорду, что ты абсолютно бесполезное бревно с ногами. И быть тебе не Заклинателем, а козопасом. Ты понял?

— Ммм, да, милорд! — с готовностью ответил Фингар, придерживая коня, чтобы ехать вровень со своим учителем.

— Молодец, первое правило ты усвоил.

— Какое будет второе?

— Ты не путаешься у меня под ногами.

— Ммм, а поточнее?

— Ты не путаешься у меня под ногами, и я тебя не бью, куда уж точнее! — снова усмехнулся Дитамар. — Я же сказал, что кнут стимулирует сообразительность, так что я думаю, ты быстро разберешься, что к чему.

— Ммм, понял милорд, — вздохнул Фингар.

— Правило третье, ты не суёшь нос не в своё дело.

— Какое дело считать не своим, милорд?

— А ты дерзкий малый, как я погляжу, — хмыкнул Дитамар. — Дерзость — это хорошо. Это весело. Люблю обучать дерзких. А по сути вопроса… смотри первые два правила. Ну и в качестве подсказки: твои дела — лошади, овёс, съедобная еда, приличная выпивка, сухие сапоги, чистая одежда, постель без клопов… продолжать?

— Ммм, я понял, милорд.

— Правило четвёртое.

— Но вы же сказали, что правила три?

— А вот теперь четыре, — Дитамар положил руку на рукоять ярга. — Так вот, правило четвёртое — ты больше не мычишь в моём присутствии. Какой лесной дух научил тебя мычать перед каждым «Да, милорд»?!

— М… эээ… этого больше не повторится, милорд.

Дитамар покосился на Фингара. Его веснушчатое лицо было красным то ли от страха, то ли от боли, то ли от всего вместе. И голубые глаза блестели, может быть даже от слёз. Светлые кудри спутались, и он вцепился в поводья так, что кажется мог бы ненароком задушить лошадь. Дитамар отвернулся, посмотрел вдаль и подумал, что Оорд будет ему должен за то, что превратил его в няньку. По возвращении стоит всё ему припомнить.

— Скажи, а за каким гнусом ты вообще за мной увязался? Разве ты не слышал, как кухарки называют меня «Безумным»? — спросил Дитамар, придерживая лошадь и вглядываясь в долину. — Только не ври мне, а то выпорю не взирая на правила.

Там внизу, за перелеском, где отроги гор покрытые рыжиной дубового леса, перетекали плавно в холмы, он отчётливо различил шум реки.

— Я хотел учиться у лучшего бойца, — шмыгнул носом Фингар. — Я слышал, конечно, как вас называют, милорд. Вы очень жестокий, бесстрашный, вы не знаете жалости… Отец всё время приводит вас в пример. И говорит, что мне надо этому у вас поучиться.

Дитамар покосился на него и намотал повод на кулак. Да уж! Сын Оорда весь пошёл в мать. И ростом, и телосложением, и даже веснушками на лице. Огромный детина с копной светлых волос, голубыми глазами и лицом ребёнка. Он с виду хоть и большой, но любой дурак понимает, что он совершенно не опасен. Такому занятие только мешки таскать на мельницу или в помощники к кузнецу… Боевой танцор из него никогда не получится. А уж Заклинатель!

— Ты считаешь меня лучшим бойцом? — Дитамар прищурился, разглядывая постоялый двор у моста.

— Конечно джа… милорд Брегат! Кто как не вы лучший боец в… ну у нас на родине.

— Хм. Лесть — это хорошо, — усмехнулся Дитамар, снова покосившись на своего ученика. — Да только не держи меня за дурака, думаешь я не знаю, что этой мой братец с Оордом приставили тебя за мной «присматривать»?

— Так… вы знали? — удивился Фингар.

— Нет. Не знал, — ответил Дитамар не глядя. — Догадывался. Думал тебя пытать придётся, но ты и сам мне всё выболтал. Так что теперь вот знаю. Они все боятся, как бы я не натворил безумств… Будто твоё присутствие может как-то на это повлиять…

— Отец меня убьёт, — вздохнул Фингар.

— Будешь соблюдать мои простые правила, и я ничего не скажу твоему отцу. Ладно, впереди постоялый двор, там мы задержимся немного, а теперь слушай нашу легенду… И, главное, помни — ты не нарушаешь правил — я тебя не бью. И если я ударю тебя больше тридцати раз, ты едешь домой. Скажи, что ты понял.

— Я понял, милорд.

Первый день пути Фингар раздражал его ужасно. Он трясся, как осиновый лист, боясь получить кнутом, от этого всё время заикался, всё путал и ронял, и очень напоминал Дитамару телёнка в загоне, которого кусают оводы. И когда на постоялом дворе он наступил на хвост кошке и опрокинул кружку с элем на голову одного из постояльцев, Дитамар вывел его во двор и припёр к столбу коновязи.

— Постарайся выглядеть меньшим идиотом, чем ты есть на самом деле. Не нужно привлекать к нам лишнего внимания. Или прямо отсюда отправишься обратно к отцу. Ты хочешь этого?

— Н-нет, милорд, — пробормотал Фингар едва дыша.

— Хорошо. Ладно. Пёс с тобой. Сегодня, что бы ты ни сделал, я тебя больше не ударю. Правило действует до полуночи. Постарайся меня не разочаровать.

— Да, милорд, — мотнул головой его ученик.

— Иди.

Он услал Фингара, а сам направился к реке. Вышел на деревянный мост и облокотился о перила, глядя на воду. Стоял долго. Уже спустилась ночь и похолодало. Где-то в тёмной дали тоскливо завыли волки, и огромная жёлтая луна, уже почти полная, взошла над кромкой гор.

Дитамар смотрел на неё, слушал монотонный шум реки и чувствовал себя странно.

Это было первое полнолуние за все эти годы, которое не вызывало в нём невыносимой жажды крови. Которое не рвало его жилы, не выматывало душу тоской и болью, желанием разорвать кожу на груди, давая возможность Зверю вырваться наружу. Это было первое полнолуние, которое он видел ясно, а не через кровавую пелену тумана. И ему не нужно было бежать в лес, прятаться или приковывать себя цепью в подвале, чтобы потом в итоге провалиться в кровавое забытьё. Проснуться утром с болью в голове и ломотой в костях и… не помнить ничего.

Каждое полнолуние он умирал, а потом рождался заново. И сегодня было так странно… впервые за многие годы остаться живым в эту ночь.

— М-милорд? — негромко раздалось сзади. — Ужинать будете?

Дитамар вздохнул.

— Люблю стоять на мосту. Вода меня успокаивает, — произнёс он, слыша, как его ученик топчется сзади и больше не решается его окликнуть, но и не уходит. — Иногда мне кажется, что она уносит все мои мысли и очищает душу. Жаль только, что здесь нет приличных мостов.

— Мост есть выше по ущелью. Каменный Великан, — ответил Фингар негромко. — Его построил ещё великий Заклинатель Олегер. Очень красивый мост.

Дитамар посмотрел через плечо на тёмную фигуру и спросил с удивлением:

— Ты видел этот мост?

— Нет, что вы! Я не бывал по эту сторону хребтов. Я читал в книгах. А там и гравюра была.

— Хмм, любишь читать?

— Люблю…

— Ладно, — Дитамар оттолкнулся от перил и быстрым шагом направился к дому.

К вечеру следующего дня они оказались на другой стороне хребта Кахиа, проехали долину и снова поднялись в горы. Дитамар не чувствовал погони, но вечером у постоялого двора за Хаабхэйном, им встретился отряд ирдионских рыцарей. Их заметил Фингар и примчался как ужаленный — доложить.

— М-милорд…

Дитамар брезгливо отстранился от его попытки прошептать на ухо важную новость и тут же огрел нерадивого ученика свёрнутым яргом.

— За что, милорд?! — прошипел Фингар хватаясь за плечо. — Я же хотел…

— Да вижу я чего ты хотел. Иди внутрь, — Дитамар затолкал его в дом, и произнёс достаточно громко, чтобы слышали остальные посетители, — сошлю тебя в козопасы, бестолочь. Может тогда обучишься расторопности. Живо принеси мне эля.

Фингар бросился со всех ног за элем, едва не расплескал половину и когда застыл стола с кружкой, как истукан, Дитамар показал ему на место напротив себя и произнёс спокойно:

— Сядь.

А сам неторопливо подвинул к себе кружку и добавил уже тихо, так чтобы точно никто не услышал:

— Ты забыл правило номер три. Овёс, лошади, еда… в этом списке было что-то про рыцарей? Ну, отвечай!

— Нет милорд.

— Правильно. Потому что это — не твоё дело. А не в свои дела ты носа не суёшь.

— Но они же могут заметить…

— Будь я рыцарем, уж я бы точно обратил внимание на тебя — здоровенного приметного детину, который бежит как ужаленный и лезет шептать что-то на ухо своему хозяину. И у которого на лбу написано, что у него в сапоге припрятано три амулета. Мне снова тебя ударить, чтобы ты понял?

— Нет милорд, я понял. Я бестолочь. Но… можно спросить? — Фингар потёр красный лоб и видно было, что он раздосадован собственному промаху.

— Спроси.

— А вы меня не ударите?

— Нет, раз уж ты спросил, — ответил Дитамар покачав головой.

— Кто вас этому научил?

— Чему? — удивился Дитамар.

— Ну вот… всё время причинять другим боль… Вам это нравится?

Дитамар едва не подавился элем. Это был странный вопрос от такого ребёнка, как Фингар. Раньше он бы и не понял его сути. Раньше его бы об этом никто и не спросил. «Безумный Дитамар» — так нередко его называли в Лааре и безумие было вполне обыденным его состоянием. Но с тех пор, как Кайя разорвала его связь со Зверем, он ощущал себя совсем другим человеком, таким, каким был очень много лет назад, только каким-то пустым внутри. Словно покинув его разум и душу Зверь оставил за собой эту пустоту. И Дитамар не знал чем её заполнить.

— У тебя внезапно случился приступ храбрости? — спросил Дитамар, прищурившись.

— Н-нет, я просто…

— Ладно, не бойся, — он пожал плечами и отхлебнул из кружки. — Не думаю, что мне это нравится. Это просто такая необходимость… в нашем с тобой случае уж точно. Я не могу вложить в твою голову весь свой опыт, а времени на то, чтобы заниматься твоим воспитанием у нас попросту нет. А значит, нужно научить тебя беспрекословно понимать и выполнять мои приказы. Это позволит нам выжить и сделать задуманное. Ты должен быть управляем, а с помощью боли человеком очень легко управлять. И вот этому меня научил Зверь, если уж ты хочешь это знать…

— Это было… очень больно? — тихо спроси Фингар. — Превращаться в Зверя?

— Любопытство — это опасная слабость…

Дитамар посмотрел на него и криво усмехнулся. В Лааре об этом у него почти никто не спрашивал. Боялись. Ведь он мог ненароком поделиться своей болью, а кто захочет это чувствовать? Разве что Эйвер, да Оорд, которые это делили с ним. И поэтому он ни с кем не делился рассказами о Звере.

Но мальчишка Фингар беззащитен и любопытен и его вопрос застал Дитамар врасплох. Ему вдруг впервые захотелось ответить, рассказать хоть что-то, словно этот разговор мог заполнить пустоту в его душе.

— Представь, что Зверь это ярг, а я это ты, — ответил Дитамар задумчиво. — Вот я тебя ударил. А теперь умножь эту боль на сто… двести… да на любое число. И не только боль, но и время, которое она будет длиться, если ты сопротивляешься ему. Потом ты в итоге ломаешься и делаешь всё, что он хочет, только бы больше её не испытывать. Ты удовлетворяешь его жажду, и он уходит… на некоторое время. Так что боль — это самый быстрый учитель, — Дитамар отодвинул кружку и добавил резко: — А теперь почисти мои сапоги, купи овса, еды, кедрового масла и иди спать, и чтобы до утра я тебя не видел. Завтра к вечеру мы должны проехать Милгид и пересечь Суру. Береги силы, тебе придётся сосредоточиться на моём лице. От Лисса начинается большой тракт, и мы из горцев должны превратиться в зафаринских ювелиров. Так что эту личину мне придётся сменить на что-то другое, более подходящее.

— А почему вы взяли именно это лицо? — спросил Фингар напоследок.

— Чтобы не выделяться в Предгорье. Все местные похожи один на другого, а этот — самый похожий на них всех. И к тому же он мёртв. А мёртвые лица носить легче всего.

— А если вас кто-то узнает?

— Это вряд ли, — сухо ответил Дитамар, встал и вышел на улицу.

Глава 7. Туман

— Вот, держи, это письмо для леди Карвен в Лиссе. Она даст вам карету. Ну, а уж до Лисса придётся добираться верхом. Ничего, женщину гор не должны смущать такие мелочи, — леди Милгид протянула дочери письмо.

— Меня это и не смущает, — ответила Лея, забирая свиток и натягивая перчатки.

Этим утром они с матерью повздорили.

Из-за камня, из-за поездки, из-за будущего. Матери снова приснился сон, но она не стала рассказывать, что именно видела, а Лея в отместку не стала рассказывать свой. Если леди Милгид говорила нет — это было как приговор. Спорить и умолять бесполезно. Сегодня она вдруг снова стала твердить о том, что, может, Лее не торопиться в Рокну, а стоит пожить немного у Фины в Лиссе, походить по гостям и… поискать себе мужа. Было бы хорошо, если бы сёстры жили в одном городе.

— У тебя хоть и не так много приданого, но ты очень красивая, — увещевала она Лею. — Красивее даже меня в твои годы. Поживёшь у Фины, сошьём тебе несколько новых платьев, по зиме будут балы…

И эта странная перемена в её настроении поставила Лею в тупик. Но на прямой вопрос дочери, в чём же всё-таки дело, леди Милгид отвечать не стала. А Лея не стала слушать её советов. Ещё вчера мать хотела отправить её в Рокну, сегодня в Лисс, а что будет завтра?

Лея надеялась, что после прошлого их разговора в подвале, между ними наконец-то наступило время доверия и откровенности, но она ошиблась. Леди Милгид вела себя так, будто сожалела о том своём порыве. Она снова стала холодной, строгой и справедливой, и, кажется, по отношению к Лее вдвойне.

Поутру приехал один слуг и рассказал, что по дороге на Лисс подмыло опору моста, и починят её не раньше, чем через три дня, поэтому пока что карета там не проедет. А вот верхами можно. И Лея не против была бы спокойно подождать три дня, но леди Милгид велела переложить вещи дочери во вьючные сумки, взять ещё лошадь и не задерживаться с отъездом. Задерживаться и не стали. Но перед этим, втайне от матери, Лея сходила к тайнику на берегу ручья и забрала кулон.

Наверное, это был плохой поступок. Но Лея посчитала его правильным.

По дороге она выбросит кулон в одну из горных рек, и тогда можно будет спать спокойно и не думать о том, что однажды в их дом придёт ирдионский огонь. Лея завернула кулон в кусок бархата и спрятала в сумочку, притороченную к поясу. Конечно, леди Милгид разозлится на неё за это, но со временем она поймёт, что для всех так лучше. И раз это кулон её отца, раз отец считал, что кулон поможет её защитить, ну вот так он её и защитит лучше всего тем, что будет находиться как можно дальше от дома. А в шкатулке она оставила матери записку, в которой попыталась объяснить свой поступок.

Потом, когда уже отъехали от замка на некоторое расстояние, Лея вдруг начала сомневаться в том, правильно ли она сделала. Но возвращаться было бы очень плохой приметой, а в череде последних дней, когда повсюду были сплошь плохие знаки, она решила судьбу не искушать. Что сделано, то сделано, и когда они будут переезжать Суру, она просто выбросит кулон в воду. Недаром же говорят в Предгорьях: «Забрала, как Сура». Своенравная речка никогда не отдаёт своих трофеев, вот бы и кулон этот сгинул в ней раз и навсегда. А вместе с ним эти сны, Зверь и башня со змеем на вершине.

— Эм-манафаар! — пробормотала Рут на зафаринском, и подъехала ближе к Лее. — Миледи? Чуете? Тепло идёт!

Она потянула воздух носом, махнула в сторону горизонта, и Лея ощутила лёгкий ветерок с востока. На смену лаарскому холоду в Предгорья возвращалось тепло из долин.

— Это же хорошо, — ответила она, глядя на озабоченное лицо зафаринки.

— Может, и хорошо, да только нам тогда сегодня Суру не переехать, если станет туман. А при таком тепле он непременно станет. Так что надо поторопиться, чтобы до вечера успеть на ту сторону. Туман на закате пойдёт. Фаар-ханун!

— Рут, ну хватит что ли! Ты тоже веришь в то, что этот туман забирает людей? — усмехнулась Лея. — Это просто туман. На самом деле это просто вода, которая испарилась. В нём не бродят души умерших.

При всём своём бесстрашии Рут боялась призраков и была до смешного суеверной. Зафаринская клятвенная дева — женщина, избравшая путь мужчины и воина, она никогда не носила женского платья, курила трубку, умела драться не хуже любого пса и мастерски владела шемширом. И даже женщиной-то по законам зафаров она не считалась. Она охраняла Лею, как до этого — леди Милгид и барона, и горе тому, кто попытался бы с ней сразиться. Но вот чёрных кошек, призрачного тумана Суры или пустых вёдер, с которыми переходят дорогу женщины, она боялась по-настоящему.

Коннор, пожилой слуга Леи, только покачал головой. Ему тоже не очень понравилась идея скакать галопом до реки, чтобы пересечь её до последней четверти перед закатом.

— Я там сто раз в туман ездил и ничегошеньки не видел, — пробормотал он, глядя на долину в дымке, разбросанные тут и там стога и голые ветви ясеней вдоль дороги. — Да не так уж и тепло.

— Эм-манфаар! Твои старые кости просто не чуют ничего! И нос! А вот нос у Рут — что у кошки, и говорю я тебе, что тепло идёт, а значит, в эту ночь ляжет туман. Может, ты в тумане ничего и не видел, потому что пьян был? — она поцокала языком. — А пьяным всё одно — море по колено. Или, может, пьяных духи не трогают.

— Ну так и ты выпей, — прищурился с усмешкой старый слуга. — А леди Каталея тоже не боится духов.

— Зафары не пьют от страха, — ответила Рут, поглаживая пояс.

— Ещё скажи, что они ничего не боятся…

— Хватит вам уже! — оборвала Лея обычную перепалку своих слуг. — И в самом деле, Рут, это просто туман! Если хочешь, поедем быстро, а успеем или нет — ну, как получится. Может, и успеем.

Не успели.

Чем ниже спускались они в долину, тем теплее становилось. Небо из ярко-синего стало блекло-голубым, и Рут снова забормотала что-то на родном языке. И действительно, она оказалась права: когда подъехали к мосту через Суру, всё уже затянуло густой пеленой. Туман выполз из ущелья длинным белёсым языком и потянулся вниз в долину, растекаясь молоком по прибрежным ивам и стогам сена, и глядя на то, как тают очертания противоположного берега, Рут снова выругалась на зафаринском.

— Фаар-ханун! Так я и думала, что придётся тут заночевать!

Лея взглянула на постоялый двор, который стоял у дороги. Несколько телег, карета, у коновязи с дюжину лошадей. Из приоткрытого окна доносились пьяные мужские голоса.

— Вряд ли тут будет место, — она посмотрела на небо, — Рут, ещё светло, и туман не такой уж и густой, поехали! А если так уж боишься, то первым поедет Коннор, потом ты, а я позади.

— Миледи, я сейчас схожу и всё разузнаю, куда торопиться? Найдём вам место, а я могу и на сеновале поспать, да и Коннор тоже…

— А как же мои старые кости?

Зафаринка стрельнула в него угольно-чёрным взглядом и снова принялась уговаривать свою хозяйку, но та оказалась непреклонна.

Лея смотрела на густую белую шапку, висевшую над мостом, и думала, что туман это даже лучше: никто не увидит, что она выбросила кулон. Всю дорогу она молилась, чтобы им не встретился никто из рыцарей, и уж точно она не собиралась ночевать на постоялом дворе, пока не избавится от этой опасной вещи. Единственное, что её смущало — это недавний сон. Там тоже были мост и туман. И успокаивало только то, что в том сне мост был айяаррский, каменный, в три арки, а здесь всего в одну и сделан каменщиками из Броха.

Рут долго бормотала какие-то свои зафаринские молитвы, на что Коннор покачал головой и вручил ей поводья лошади с поклажей со словами:

— А это чтобы руки были заняты и не тряслись от страха.

На что зафаринка фыркнула, положила другую руку на рукоять шемшира, и выпрямив спину, с застывшим лицом направила свою лошадь к мосту. Лея ехала последней, и когда оказалась в тумане, то чуть попридержала лошадь, чтобы отстать от своих спутников.

Наверное, она остановилась в самой середине моста. Приблизилась к перилам, расстегнула сумочку на поясе и достала кулон. Напоследок ей захотелось взглянуть на эту красивую вещь. Всю дорогу она боролась с желанием забрать кулон с собой в Рокну, изучить и понять, что за камень внутри этого серебряного веретена. Но страх был сильнее, и она развернула бархат.

Камень в кулоне ожил, засиял нежно-голубым светом, и на нём тонкой чертой явственно проступил вертикальный зрачок. Сразу же стало тихо, так тихо, словно вокруг был и не туман вовсе, а белый гусиный пух, который совсем не пропускает звуки. Лея протянула руку вперед — кончики пальцев исчезли в густом молоке. И она поняла, что совершенно не слышит шума реки. В этом месте Сура обычно ревела и рвалась между утесов в долину, как обезумевший зверь, и ее пенные языки временами подлетали до самых перил. Но сейчас было тихо, слишком тихо, как будто кто-то усмирил грозного зверя и остановил течение.

Лошадь под ней вдруг начала дрожать, прядать ушами и дергать удила, и в какое-то мгновенье показалось, что она сейчас сбросит свою всадницу и ринется куда-то в мутную глубину. Лея огляделась, туман сгущался быстро и моста под ногами уже не было видно, нельзя было понять, куда ехать, даже голова лошади стала не видна в этой мгле.

— Не бойся, все хорошо, Лаванда, — она чуть отпустила удила и погладила лошадь по шее, — не бойся, всё хорошо…

Она шептала эти слова, зная, что её голос успокоит животное, которое готово было броситься наугад, не разбирая дороги, а может быть, так она успокаивала сама себя, потому что ей вдруг стало по-настоящему страшно. Вспомнился сон и слова Рут об умерших и призраках, что бродят в этом тумане и сбрасывают в реку тех, кто стоит на мосту…

Лее показалось, что она сейчас задохнется. Туман стал плотным, вязким и как будто живым. Им, казалось, невозможно даже дышать, он был похож на пар, которым лечат больных красной лихорадкой, накрывая плотным пологом над бадьей и бросая горячие камни в настой из меда, трав и горного бальзама. Лея ощутила, как тело покрылось холодным потом, и рука непроизвольно стиснула кулон. Но он сиял всё ярче, и это сияние просачивалось сквозь пальцы, растекаясь в тумане и делая его светлее. А она смотрела на него в каком-то оцепенении. Ей нужно было просто наклониться к перилам и разжать ладонь, а она не могла даже пошевелиться.

Это странное наваждение разорвал цокот копыт, раздавшийся по мосту, и Лея подумала, что это Коннор вернулся за ней. Но вместо того, чтобы выбросить кулон в воду, она медленно, словно во сне, надела его на шею и спрятала под одеждой.

— Коннор? Это ты? — спросила она дрожащим голосом.

Но это был не её старый слуга.

— Кто здесь? Поберегись, а не то зашибу! — раздался громкий мужской голос.

— Осторожнее, милорд! Куда же мы несёмся! Можно и шею свернуть! — послышался другой голос, чуть тоньше.

Из тумана внезапно вынырнула лошадиная голова, а за ней и всадник целиком. Он приблизился так внезапно, что Лея, увидев его лицо, непроизвольно натянула поводья, чувствуя, как сердце сжимается от накатившего ужаса.

— Ройгард?! — воскликнула она сорвавшимся голосом.

Туман разом распался на сгустки. Они начали разлетаться в стороны, как гонимые ветром утиные перья, и шум реки стал нарастать плавным рокотом.

— Миледи! Осторожнее! — воскликнул мужчина на лошади, пытаясь удержать её от столкновения.

Но было уже поздно. Лея так резко дёрнула поводья, что Лаванда, попятившись к перилам, взвилась на дыбы и, сбросив всадницу прямо в бурлящие поток Суры, с диким ржанием умчалась прочь.

Последнее, что Лея запомнила, прежде чем вода ледяными иглами вонзилась ей в кожу, это удивлённо-испуганное лицо всадника. Лицо, которого она никак не смогла бы увидеть, будучи живой. Лицо Ройгарда Лардо.

И подумалось, что Рут была права насчёт призраков.

Глава 8. Девушка в реке

К Суре добрались вечером. Фингар уже явно валился с лошади и всем своим видом намекал, что неплохо бы заехать на постоялый двор, который стоит справа от дороги, но Дитамар был неумолим. Пока светло, нужно перебраться на ту сторону реки и заночевать уже в долине. А то и добраться до Лисса. Каждая задержка в пути его раздражала. Окажись он в Рокне, может уже придумал бы, как добраться до королевы. Его гнала жажда мести и к цели приближал каждый сделан шаг. Поэтому он, не задумываясь направил лошадь в туман и Фингар понуро поплёлся за ним.

На въезде на мост их едва не сшиб всадник, который развернулся, передумав ехать на другую сторону. Он лишь ругнулся коротко и бросил им на ходу:

— Не совался бы я туда милорды. Что-то уж больно густой туман ни с того ни с сего…

Но Дитамар лишь пришпорил лошадь и услышал, как Фингар бормочет о том, что они свернут себе шею.

А ведь и правда свернут…

Туман окутал их плотным густым облаком, Дитамар оглянулся и понял, что не видит абсолютно ничего, даже своего ученика, который следовал прямо за ним. Не только не видит… Как ни странно он не слышал даже шума воды, не ощущал запахов, туман опутал его плотной ватой, заглушая все звуки.

Дитамар совершенно явственно ощутил, что это не просто туман, ползущий по реке, он сгущался вокруг чего-то очень сильного. Чего-то, что было на этом мосту…

Его конь сделал несколько неуверенных шагов и Дитамар наподдал ему пятками.

— Ну же, давай, иди, — пробормотал он, вглядываясь в серое облако перед собой.

Конь начал прядать ушами, и подрагивать шкурой, замедляя шаг, и в этот момент Дитамар увидел, что впереди стало светлеть. Появилось голубоватое сияние и он, не задумываясь направил лошадь туда, ощущая даже кожей холодную силу, идущую от этого сияния.

— Коннор? Это ты? — раздался из тумана высокий женский голос.

— Кто здесь? Поберегись, а не то зашибу! — крикнул Дитамар, предупреждая, и услышал, как сзади снова причитает Фингар.

Но что там восклицал его ученик, Дитамар так и не понял. Он внезапно вынырнул из тумана в круг голубого света, едва не налетев на всадницу, стоящую на мосту.

Нежное сияние окутывало её, словно кокон. Оно мерцало, разгоняя туман, окрашивая его в нереальные переливающиеся цвета. Над девушкой раскинулась радуга, состоящая из всех оттенков сине-голубого. Её тёмные волосы струились по плечам и казалось голубые струи воды стекают по ним вниз на плащ, на круп лошади и оттуда по мосту куда-то в тёмную стремнину Суры. И такого завораживающего зрелища Дитамару видеть прежде не приходилось. Но длилось оно всего лишь какое-то мгновенье. Глаза прекрасной всадницы расширились от ужаса, и она воскликнула сорвавшимся голосом:

— Ройгард?!

И он понял, что она узнала его фальшивую личину.

Когда она летела с моста, Дитамару показалось, что река внизу взбесилась, как дурная лошадь, так неожиданно вернулся рёв воды, разбивающейся о камни, туман разлетелся клочками, закружился словно метель, и через мгновенье его уже не было. Голубой свет исчез и яркое закатное солнце выхватило мутную реку, круто уходящую влево, отвесную каменную стену и мост, который лизали пенные языки воды.

Дитамар буквально скатился с лошади, бросился к перилам жадно следя взглядом за тем, как в стремительном течении мелькнула светлая подкладка плаща девушки и исчезла, а потом появилась снова, уже далеко внизу, и он увидел, что плащ зацепился за корягу у самого поворота реки.

И в этот момент он впервые пожалел, что в нём больше нет силы Зверя, нет его безумия… или… может быть всё ещё есть?

Ему понадобилось мгновенье, чтобы сорвать плащ и куртку, и оказаться на перилах, а оттуда прыгнуть в воду. Это произошло само собой, и кажется, он вообще ничего не успел подумать, и даже понять зачем это сделал. Его обожгла ледяная вода, вошла иглами в мышцы, ударила оглушая и закрутив в водоворот понесла прямо на камни.

Сзади раздался истошный вопль Фингара и ещё крики людей, но они погасли в сознании в тот момент, когда холодная вода накрыла его с головой. Он вынырнул на поверхность, ловя ртом воздух, лёгкие сжались от ледяной воды, не давая вдохнуть. Его ударило о камни, а потом снова и снова, и понесло к тому самому месту, где торчало из воды принесённое бурным потоком дерево. Именно за него и зацепился край плаща волшебной девушки в голубом сиянии. Вода швырнула его прямо на эту корягу, опять выбивая воздух из лёгких, и кажется он распорол руку об острый сук или кусок камня, но всё-таки успел зацепиться, понимая, что времени на спасение незнакомки у него почти нет.

Мокрые завязки плаща затянулись на её шее петлёй и ткань намоталась на корягу. Вода трепала девушку из стороны в сторону, и если она до сих пор ещё не захлебнулась — это будет просто чудом. От холода пальцы задеревенели, но он ухватился за корягу крепко, зацепился ногами и перехватив девушку за талию, вытянул наполовину из воды. Закоченевшие пальцы нащупали рукоять кинжала, и он одним движением перерезал завязки плаща.

Времени почти не оставалось. Дитамар увидел, что впереди река резко уходит влево, и у подмытого берега образовалась небольшая песчаная заводь и у него может быть есть всего один шанс из ста добраться до неё с полумёртвой девушкой на руках. Ему нужны были силы…

— Фингар, чтоб тебя! — прорычал он, зажимая кинжал в зубах, и оттолкнулся от коряги, крепко удерживая свою добычу.

Его потащило на стремнину, но в этот момент он, наконец, смог сбросить фальшивое лицо, и оттолкнулся от камня, ощущая, как ноги налились силой, видимо Фингар наконец вспомнил что он всё-таки Заклинатель, а не пень на мосту. ещё раз ударило о камни плечом, но в этот раз было уже легче, он снова оттолкнулся ногами от гранитной скалы и догрёб по заводи до песка усыпанного обломками деревьев и листьями.

Всё это промелькнуло стремительно, как во сне, как будто это был и не он. Дитамар резко перебросил девушку через колено, буквально вытряхивая из неё воду, потом перевернул обратно на спину. Она не дышала, и он, не задумываясь рванул лиф её блузки, застёгнутой на ряд мелких жемчужных пуговиц. Положил ладони на грудь и надавил, пытаясь заставить биться остановившееся сердце. А потом наклонился к её губам…

Губы были холодными. И на шее отчётливо виднелись следы завязок плаща, ставших для девушки смертельной удавкой.

Он вдыхал в неё воздух, и снова нажимал на грудь, но всё бы бесполезно.

И где-то отдалённо мелькнула мысль, что он никогда и никого не возвращал к жизни, и даже не думал о том, насколько это сложнее, чем убивать. Он повторял одни и те же движения несколько раз, но сердце биться не хотело. Сура не собиралась возвращать свой трофей.

— Проклятье! — он в отчаянии удар кулаком по камню разбивая костяшки в кровь, и камень внезапно откликнулся.

Вода заберёт её. Разорви связь…

Связь? Какую связь?

И в этот момент Дитамар увидел снова голубое свечение там, где ещё недавно удавкой висели завязки плаща. Он провёл ладонью по шее девушки по этому голубому сиянию и нащупал тонкую цепочку. Потянул, рванул её на себя, сгребая в кулак и в его руке оказался серебряный кулон, похожий на острое веретено, которое тут же впилось ему в ладонь острым концом, пройдя едва ли не насквозь.

— Да чтоб тебя! — Дитамар стряхнул его на песок, видя, как внутри него сияет голубым светом какой-то камень. Но сияние тут же угасло, едва только кулон коснулся песка.

Девушка хрипло вдохнула и закашлялась.

Он подхватил её за плечи, приподнял и усадил спиной к камню. Она ничего не понимала, кашляла и хватала ртом воздух, загребая пальцами песок, но она была жива.

Дитамар сжал в кулак окровавленную руку и обессиленно прислонился рядом с ней к камню.

Он идиот.