История Рима от основания Города Ливий Тит

КНИГА XXXII

1. (1) Консулы и преторы, вступившие в должность в мартовские иды1, жребием поделили между собою провинции. (2) Луцию Лентулу досталась Италия, Публию Виллию – Македония, а из преторов Луцию Квинкцию – городская претура, Гнею Бебию – Аримин2, Луцию Валерию – Сицилия, Луцию Виллию – Сардиния. (3) Консулу Лентулу было предписано провести набор новых легионов, а Виллию – принять войско от Публия Сульпиция; для пополнения ему разрешили самому набрать столько воинов, сколько он сочтет нужным. (4) Было решено, что легионы, которыми до тех пор командовал Гай Аврелий, останутся за претором Бебием, пока не прибудет новый консул со свежим войском; (5) когда же он явится в Галлию, все отслужившие воины пусть будут распущены по домам, за исключением пяти тысяч союзников; таких сил вполне достаточно, чтобы защищать провинцию Аримин. (6) Продлена была власть преторам истекшего года: Гаю Сергию3 – чтобы тот позаботился о наделении землей воинов, которые отслужили по многу лет в Испании, Сицилии и Сардинии; (7) Квинту Минуцию – чтобы именно он завершил расследование о заговорах у бруттийцев4, которое он, будучи претором, вел со всей справедливостью и усердием; (8) изобличенных святотатцев, которые прежде, закованные, препровождены были в Рим, теперь надлежало ему отправить в Локры для казни; ему же предстояло позаботиться о возвращении в храм Прозерпины всего, что было оттуда украдено, а равно и об искупительных жертвоприношениях. (9) Латинские празднества по решению понтификов были повторены, поскольку ардейские послы жаловались в сенате, будто во время торжеств на Альбанской горе они не получили положенного им жертвенного мяса5.

(10) Из Свессы6 сообщили, что молния поразила участок городской стены и двое ворот – по ту и другую сторону от него. Формийские и остийские послы доносили, что то же самое произошло в их городах с храмами Юпитера; то же случилось и в Велитерне с храмами Аполлона и Санга7, а в святилище Геркулеса выросли волосы8; (11) из Бруттия пропретор Квинт Минуций писал, что там родился пятиногий жеребенок и три трехногих цыпленка. (12) Тогда же из Македонии от проконсула Публия Сульпиция пришло письмо, в котором среди прочего сообщалось, что на корме военного корабля выросло лавровое дерево. (13) В связи с первыми знамениями сенат велел консулам принести многочисленные жертвы, угодные богам, по поводу же последнего предзнаменования в сенат призвали гаруспиков, и по их совету были назначены всенародные однодневные молебствия, а в храмах перед ложами всех богов совершены были жертвоприношения9.

2. (1) В этот год карфагеняне впервые доставили в Рим то серебро, которое обязались присылать в уплату дани10. (2) Поскольку квесторы для проверки переплавили его и при этом обнаружилась убыль четверти веса, серебро было объявлено недостаточно чистым11. Тогда карфагеняне заняли у Рима денег и ими восполнили недовесок серебра. (3) Затем они обратились в сенат с просьбой о возвращении своих заложников, и сто из них были возвращены, а относительно других даны заверения, что они вернутся, если карфагеняне будут соблюдать договор. (4) Послы просили также перевести оставшихся заложников из Норбы, где жизнь крайне неудобна, куда-нибудь в другое место, и сенат разрешил им переселиться в Сигнию и Ферентин. (5) Гадесцы тоже просили снизойти к ним и не посылать в Гадес префекта, хоть это и было предусмотрено их соглашением с Луцием Марцием Септимом, когда они переходили под римское покровительство12. Их просьба также была удовлетворена. (6) Послы из Нарнии13 жаловались на то, что у них не хватает колонистов и что, воспользовавшись этим, к ним прибились какие-то чужаки. Для разрешения этого дела консулу Луцию Корнелию велено было назначить триумвиров. (7) Назначены были Публий и Секст Элии (прозвание у обоих было то же самое: Пет) и Гней Корнелий Лентул. Нарнийцам позволили увеличить число колонистов, но жители Козы14, просившие о том же, получили отказ.

3. (1) Когда были закончены неотложные дела в самом Риме, консулы отбыли к своим провинциям. (2) Публий Виллий, приехав в Македонию, застал там солдатский мятеж, вспыхнувший еще до того и не подавленный сразу с должной решительностью. (3) Это были две тысячи воинов, отправленные после поражения Ганнибала из Африки в Сицилию, а оттуда примерно через год – в Македонию, как бы по собственной воле15. Сами они утверждали, что никогда не изъявляли такого желания, что военные трибуны посадили их на корабли вопреки протестам; (4) как бы то ни было, срок их службы – принудительной или добровольной – уже все равно истек: должен же хоть когда-нибудь наступить ей конец! (5) Они твердили, что уже долгие годы не видели Италии, что, сражаясь в Сицилии, Африке и Македонии, успели состариться; что они измучены всяческими работами, обессилели от бесчисленных ран! (6) Консул сказал, что сама причина, по которой они требуют отставки, была бы вполне основательна, если бы они просили о ней скромно, – но мятежу оправданий нет, чем бы он ни был вызван. (7) Итак, если они согласны оставаться в строю и повиноваться приказам, он готов обратиться к сенату по поводу их отставки – кротостью они легче добьются желаемого, нежели упрямством.

4. (1) Тем временем Филипп16 всеми средствами осаждал Тавмаки, возводя насыпи и строя плетеные навесы. Он уже намеревался подвести к стене таран, (2) но ему помешало внезапное прибытие этолийцев под водительством Архидама. Пройдя в город между македонскими заставами, они принялись ежедневно и еженощно совершать бесконечные вылазки, нападая то на караулы македонян, то на осадные их сооружения. Сама местность была им в помощь. (3) Человек, идущий к Тавмакам горной областью через Ламию, со стороны Пил и Малийского залива, видит этот город на высоте, нависающим над тою частью Фессалии, что зовется Лощиной17. (4) И когда ты, проходя по каменистым уступам, по заросшим труднопроходимым местам, по дорогам, что вьются, послушные изгибам рек, подойдешь к этому городу, перед тобою внезапно, будто бескрайнее море, откроется во всю ширь равнина, такая, что не видно конца расстилающимся внизу просторам. (5) Из-за этого чуда город и назван Тавмаки18. И защищен он не только возвышенным положением, но и тем, что скала, на которой стоит он, со всех сторон круто обрывается вниз. (6) Трудности осады, даже успех которой никак не вознаграждал бы столь великих трудов и опасностей, заставили Филиппа отказаться от своего намерения. (7) Кроме того, уже приближалась зима – царь отступил от города и повел войска в Македонию на зимние квартиры.

5. (1) Покуда другие отдыхали душой и телом, сколь бы краткой ни была передышка, (2) Филиппа не оставляли заботы: чем меньше держали его в напряжении битвы и переходы, тем больше он думал об общем исходе войны; его страшил не только противник, теснивший и с суши, и с моря, (3) но и настроения союзников, а подчас даже соотечественников: союзники могли отвернуться от него в надежде на дружбу римлян, и среди самих македонян назревала смута. (4) Поэтому он отправил в Ахайю послов, чтобы привести ахейцев к присяге (ибо они условились ежегодно приносить клятву верности Филиппу19), и при этом вернуть им Орхомен, Герею и Трифилию, отнятую у элейцев, (5) а мегалополитанцам – Алиферу20, так как они утверждали, что Алифера никогда не относилась к Трифилии, но должна быть возвращена им, поскольку входила в число городов, которые по решению аркадцев приняли участие в основании Мегалополя. (6) Так Филипп укрепил союз с ахейцами, (7) а поскольку он понял, что ненависть к нему македонян имела главной причиной дружбу его с Гераклидом, то обвинил этого человека во множестве преступлений и бросил в тюрьму, к великой радости соотечественников. (8) Филипп приступил к обучению македонян и наемников, готовясь к войне так тщательно, как, пожалуй, никогда раньше. (9) В начале весны он, отдав все вспомогательные силы союзников и все легковооруженные отряды в распоряжение Атенагора, отправил их через Эпир в Хаонию, чтобы занять ущелье, находящееся близ Антигонии21 (греки называют его Стэны). (10) Сам же царь выступил несколькими днями позже во главе тяжеловооруженного войска; разведав характер местности, он счел за лучшее укрепиться выше реки Аой. (11) Она течет между горами, одну из которых местные жители называют Мероп, а другую Аснай, по узкой впадине, где можно пройти лишь по неудобной тропе по-над берегом. Царь приказал Атенагору закрепиться со своими легковооруженными отрядами на горе Аснай, а сам разбил лагерь на Меропе. (12) Там, где скалы были отвесны, он оставлял лишь немногочисленные караулы, а менее надежные места укреплял где рвами, где валом, а где башнями. (13) Кроме того, в подходящих местах было установлено множество метательных машин, чтобы держать противника на большом расстоянии. Царский шатер Филипп поставил на самом заметном возвышении, перед валом, рассчитывая своей уверенностью внушить ужас врагам и надежду своим.

6. (1) От эпирца Харопа консул узнал о том, какие теснины занял царь со своим войском. Сам он, перезимовав на Коркире, с приходом весны поспешил переправиться на континент и двинулся на врага. (2) Когда до царского лагеря оставалось около пяти миль, Виллий оставил легионы в укрепленном месте, а сам с легким отрядом отправился вперед, чтобы осмотреть местность. На следующий день он созвал военный совет, чтобы обсудить две возможности: (3) либо попробовать прорваться через занятое врагом ущелье (несмотря на то, что огромные трудности и опасность такого предприятия были очевидны), либо идти с войском в обход той дорогой, по которой годом раньше вторгся в Македонию Сульпиций22. (4) Совет длился уже много дней, когда к Виллию прибыл гонец с известием о том, что избранный консулом Тит Квинкций получил по жребию провинцию Македонию и, спешно двинувшись в путь, уже переправился на Коркиру23.

(5) Валерий Антиат24 пишет, будто Виллий тут же вступил в ущелье и, поскольку идти напрямик было невозможно – царь перекрыл весь проход, – прошел долиной реки Аой; (6) поспешно соорудив мост, он переправился на тот берег, где находился царский лагерь, и завязал бой; царь был разбит и обращен в бегство, а его лагерь разграблен; (7) в этом сражении погибло двенадцать тысяч врагов, в плен попали две тысячи двести; было захвачено сто тридцать два знамени и двести тридцать лошадей, а во время битвы дан был обет возвести в случае успешного исхода дела храм Юпитеру. (8) Однако другие писатели, как греческие, так и латинские, по крайней мере те, чьи летописи я читал, утверждают, что Виллий не совершил ничего, достойного упоминания, и что следующий консул Тит Квинкций принял у него командование еще до начала военных действий.

7. (1) Пока все это происходило в Македонии25, другой консул, Луций Лентул, задержался в Риме, и провел выборы цензоров. (2) Этой должности домогались в тот год [199 г.] многие знаменитые мужи, но избраны были Публий Корнелий Сципион Африканский и Публий Элий Пет. (3) В полном согласии между собой они без единого замечания26 утвердили список сенаторов, сдали на откуп торговые пошлины в Капуе и Путеолах, а также учредили таможню в Кастрах, где теперь город27. Туда же они вывели триста поселенцев (такое число их установил сенат) и продали капуанские земли под горой Тифатой.

(4) Примерно в это же время Луций Манлий Ацидин вернулся из Испании28. Он добивался у сената разрешения вступить в Рим с овацией, но народный трибун Публий Порций Лека воспротивился этому, и он вошел в город как частное лицо; в казну им было внесено тысяча двести фунтов серебра и примерно тридцать фунтов золота.

(5) В этом же году Гней Бебий Тамфил, приняв от консула предыдущего года Гая Аврелия провинцию Галлию, опрометчиво вторгся в пределы галлов-инсубров и попал там в окружение почти со всей армией. Погибло свыше шести тысяч семисот воинов. (6) Вот сколь ужасное поражение довелось испытать в войне, которая уже перестала было внушать опасения. (7) Это событие вынудило консула Луция Лентула поспешно выступить из Города. Прибыв в охваченную смятением провинцию и приняв командование над перепуганным войском, он всячески разбранил опозорившегося претора и приказал ему оставить провинцию и убираться в Рим. (8) Но и сам консул не совершил ничего, достойного упоминания, поскольку был отозван в Рим, чтобы провести выборы. Этому старались помешать народные трибуны Марк Фульвий и Маний Курий, не желавшие, (9) чтобы Тит Квинкций Фламинин домогался консульской должности сразу после квестуры29. (10) Они говорили, что знать уже гнушается эдильской и преторской должностями; знатные не желают подниматься по ступеням почестей шаг за шагом, постепенно доказывая таким образом свою пригодность, но рвутся прямо к консульству, перескакивая через должности и шагая от подножия прямо к вершине. (11) На Марсовом поле30 спор не был решен, и дело перешло в сенат. Сенаторы сочли, что народ вправе предложить любую должность своему избраннику, если тот имеет на нее законное право31. (12) Трибуны подчинились суждению сената. Консулами были избраны Секст Элий Пет и Тит Квинкций Фламинин. (13) Затем состоялись выборы преторов. Избраны были Луций Корнелий Мерула, Марк Клавдий Марцелл, Марк Порций Катон и Гай Гельвий. Катон и Гельвий были плебейскими эдилами: они справили Плебейские игры, по случаю которых был дан пир Юпитеру32. (14) А курульные эдилы Гай Валерий Флакк – тот, что был фламином Юпитера, – и Гай Корнелий Цетег с великой роскошью провели Римские игры33. (15) В этом же году умерли понтифики Сервий и Гай Сульпиции Гальбы – их заместили дополнительно избранные понтифики Марк Эмилий Лепид и Гней Корнелий Сципион.

8. (1) Секст Элий Пет и Тит Квинкций Фламинин, вступив в должность, собрали сенат на Капитолии34. Сенаторы постановили, чтобы консулы поделили между собой провинции Македонию и Италию либо по взаимному соглашению, либо жеребьевкой; (2) тому из них, кто получил бы Македонию, предстояло набрать для пополнения легионов три тысячи пехотинцев и триста всадников среди римлян, а сверх того пять тысяч пехотинцев и пятьсот конников среди союзников и латинов. (3) Второму же консулу предстояло набрать целиком новое войско. Консулу предыдущего года Луцию Лентулу продлили власть и запретили покидать провинцию или уводить оттуда старое войско, прежде чем прибудет новый консул с новыми легионами. (4) Консулы поделили провинции жеребьевкой: Элию выпала Италия, Квинкцию – Македония. (5) Среди преторов Луцию Корнелию Меруле досталась городская претура, Марку Клавдию – Сицилия, Марку Порцию – Сардиния, Гельвию – Галлия. (6) Потом начался набор. Речь шла не только о войсках консулов, предписано было провести набор и преторам: (7) Марцеллу для Сицилии предстояло набрать четыре тысячи пехотинцев и триста всадников из латинских союзников, Катону – для Сардинии две тысячи пехотинцев и двести всадников – (8) с тем, чтобы оба этих претора, прибыв в свои провинции, распустили старослужащих пехотинцев и всадников.

(9) Затем консулы представили сенату послов царя Аттала. Те расписывали, как царь служит римскому делу и на суше, и на море – и флотом своим, и всеми боевыми силами; как он вплоть до сего дня ревностно и беспрекословно выполнял все, что бы ни приказывали ему римские консулы. (10) Но, продолжали послы, он опасается, что отныне препятствием в этом будет ему царь Антиох, который вторгся в царство Аттала, оставшееся без защиты как на море, так и на суше. (11) Поэтому царь Аттал просит отцов-сенаторов послать ему помощь для обороны царства, если они хотят использовать его флот и его силы в македонской войне. Если же они на это не согласны, пусть разрешат ему возвратиться с флотом и прочими силами для защиты своих владений. (12) Послам было велено ответить вот что: сенат благодарен царю Атталу за помощь, которую тот оказал римским военачальникам как флотом, так и иными средствами, (13) однако римляне не собираются посылать Атталу подкрепления против Антиоха, союзника и друга народа римского; не станут и задерживать войска самого Аттала долее, чем царь сочтет это полезным для себя; (14) римский народ неизменно исходит в чужих делах из чужих решений, и тот, кто хочет своими средствами оказать военную помощь римлянам, властен определять, когда ему начать это дело и когда окончить. (15) А к Антиоху сенат отправил послов, дабы возвестить, что римский народ пользуется услугами Аттала, его кораблей и воинов, в борьбе против общего их врага Филиппа; (16) Антиох окажет услугу сенату, если оставит в покое царство Аттала и прекратит войну: ведь справедливо, чтобы союзные и дружественные римскому народу цари между собою тоже сохраняли бы мир.

9. (1) Консул Тит Квинкций, набирая солдат, брал в свое войско предпочтительно тех, кто уже воевал в Испании или Африке, показал свою доблесть и заслужил награду. Квинкций торопился в провинцию, но был задержан в Риме знамениями, требовавшими умилостивительных обрядов. (2) В Вейях молния ударила в общественную дорогу, площадь и в храм Юпитера Ланувийского, в Ардее поразила храм Геркулеса, в Капуе – стены, башни и храм, который называется Белым. В Арреции видели пламя на небе. (3) В Велитрах земля на площади трех югеров35 просела в громадную яму. Сообщали, что в Свессе Аврункской родился ягненок с двумя головами, а в Синуэссе – поросенок с человечьей головой. (4) По случаю этих знамений было проведено однодневное молебствие. Уделив внимание священным делам и умилостивив богов, консулы отправились в провинции. (5) Элий вместе с претором Гельвием прибыл в Галлию и передал тому полученное от Луция Лентула войско, которое должен был распустить. Сам же Элий намеревался вести войну силами новых легионов, приведенных им с собой. Ничего достопамятного он, впрочем, не совершил.

(6) Второй консул Тит Квинкций, отплыв из Брундизия раньше, чем это обычно делали консулы, переправился на Коркиру36, имея при себе восемь тысяч пехоты и восемьсот всадников. (7) Оттуда он на квинквереме приплыл к эпирскому берегу и большими переходами поспешил в римский лагерь. (8) Отослав Виллия, он промедлил там несколько дней, ожидая прибытия войска с Коркиры. Затем он собрал совет, чтобы решить, пытаться ли ему силой проложить себе дорогу прямо через вражеский лагерь (9) или же отказаться от столь многотрудного и опасного предприятия, а идти вместо этого через страну дассаретиев и через Линк и вторгнуться в Македонию безопасной окольной дорогой. (10) Консул выбрал бы второе, но опасался, что, удалившись от моря, он выпустит противника из рук: ведь если царь, как и прежде, предпочтет скрыться в пустошах и лесах, лето опять будет потрачено впустую. (11) Итак, было решено, что бы ни случилось, наступать на врага именно здесь, в этом столь неудобном месте. Однако, сколь ни был он тверд в своих намерениях, ему не виделось никакого способа их осуществить.

10. (1) Сорок дней прошло, но римляне продолжали стоять в виду неприятеля, ничего не предпринимая. Тогда у Филиппа зародилась надежда, что с помощью эпирцев удастся завязать переговоры о мире. (2) На совещании для этого были избраны претор Павсаний и начальник конницы Александр37, которые свели консула и царя для переговоров в том месте, где река Аой всего теснее зажата между отвесными берегами. (3) Суть требований консула сводилась к следующему: царь должен вывести свои гарнизоны из соседних городов, а кроме того, возместить ущерб за разоренные поля и города. Об остальном же пусть будет решено по справедливости. (4) Филипп ответил, что города находятся в разном положении: он готов освободить те из них, которые захватил сам, но не откажется от законного наследственного владения землями, что достались ему от предков; (5) если же те города, с которыми он воевал, жалуются на причиненный войной ущерб, то он согласен на третейский суд – пусть они для этого выберут любой из народов, находящихся в мире с обеими сторонами. (6) Консул сказал, что здесь нет нужды ни в посреднике, ни в судье: ведь виноват, как всякому очевидно, тот, кто взялся за оружие первым: на Филиппа никто не нападал – он первым прибег к силе. (7) Далее, когда речь зашла о том, какие города следует освободить, консул назвал первым делом все фессалийские. Тут царь в негодовании воскликнул: «Да ты и побежденному не предъявил бы мне более суровых условий, Тит Квинкций!» (8) – и с тем ушел прочь с переговоров. Стороны едва удержались от того, чтобы тут же не пустить в ход хотя бы дротики: ведь их разделяла река. (9) На следующий день начались вылазки и многочисленные мелкие стычки между караулами – сначала на равнине, предоставлявшей для этого достаточно места; (10) но затем, когда царские воины стали отходить на скалистые кручи, римляне в пылу схватки проследовали и туда. (11) На их стороне были воинский порядок и выучка, боевое снаряжение, надежно прикрывавшее тело; на стороне противника – сама местность, а также катапульты и баллисты, расставленные почти на всех скалах, словно на стенах. (12) С обеих сторон было много раненых, были даже убитые, словно в настоящем сражении. Битва прервалась с наступлением ночи.

11. (1) Вот как обстояли дела, когда к консулу был приведен некий пастух, посланный эпирским вождем Харопом. (2) Он рассказал, что всегда пасет скот в ущелье, которое теперь занято царским лагерем, и знает в тех горах каждый уступ, каждую тропку. (3) Если консул захочет отрядить с ним несколько человек, он проведет их удобной и не слишком опасной дорогой прямо над головами врагов. (4) Выслушав пастуха, консул послал к Харопу спросить, можно ли, по его мнению, довериться простому селянину в деле такой важности. Хароп велел ответить, пускай доверится, но себя во власть ему не вверяет. (5) Консул, хоть и желал верить обещанию, долго не мог отважиться; радость в его душе мешалась со страхом. Наконец, положившись на слова Харопа, он решился попытать счастье. (6) Чтобы враги не заподозрили его намерений, Квинкций в течение двух следующих дней непрерывно беспокоил их, обложив войсками со всех сторон и заменяя уставших бойцов свежими. (7) Затем он передал военному трибуну четыре тысячи отборных пехотинцев и триста всадников. Конницу было приказано вести до тех пор, пока это позволит местность; если она окажется непроходимой для всадников, то коней придется оставить где-нибудь на поляне. Пехоте было велено идти той дорогой, какую укажет проводник. (8) Оказавшись, как тот обещал, над головою противника, они должны будут подать знак дымом, а лишь только по ответному знаку поймут, что битва внизу началась, поднять крик. (9) Консул приказал двигаться по ночам (ночи как раз были лунные), а дневное время использовать для еды и отдыха. Проводнику он надавал самых заманчивых обещаний, если тот сдержит слово, однако передал его трибуну связанным. (10) Когда этот отряд двинулся в путь, римляне с удвоенным упорством стали со всех сторон наседать на врага, захватывая заставы.

12. (1) Между тем, на третий день дымом был подан знак, что римский отряд достиг той вершины, к которой стремился, и удерживает ее. Тогда-то консул, разделив свои силы на три части, сам с отборным войском двинулся серединой долины, а левый и правый фланги бросил против лагеря. Македоняне столь же решительно выступили навстречу противнику, (2) и, пока они сражались вне своих укреплений, покинутых в пылу битвы, римские воины имели очевидное преимущество благодаря своей доблести, опыту и вооружению. (3) Но после того, как царские воины, потеряв многих убитыми и ранеными, отошли в укрепленные или защищенные природой места, положение переменилось – теперь в опасности были римляне: безрассудно наступая, они оказались на невыгодных позициях, в теснинах, из которых обратной дороги не было. (4) И они дорого поплатились бы за свою отчаянную дерзость, не раздайся в тылу у противника внезапный крик. Тотчас же там завязался бой, и от неожиданности и страха царские воины совсем потеряли голову. (5) Часть из них обратились в бегство, а те, которые остались в строю (не из-за готовности драться, а скорей потому, что ущелье и так было запружено беглецами), оказались окружены римлянами и с переднего края, и с тыла. (6) Все войско врага могло быть уничтожено, если бы победители стали преследовать бегущих: (7) но конницу сдерживали теснины и неровности местности, а пехоту – тяжесть собственного вооружения. (8) Сам царь сначала опрометью пустился в бегство, но через пять миль сообразил, что в таких неудобных местах противник все равно не сможет его преследовать (как оно в действительности и получилось). Филипп остановился на каком-то холме и разослал своих людей повсюду – по горам и долинам, – чтобы собрать разбредшихся воинов. (9) Выяснилось, что в его войске погибло не более двух тысяч человек, а все остальное полчище, словно по поданному им знаку, собралось воедино и сомкнутым строем двинулось в Фессалию. (10) Римляне, пока это было возможно, преследовали их, убивая и снимая доспехи с убитых. Разорили они и царский лагерь, который, даже оставленный защитниками, был все-таки труднодоступен. Эту ночь римляне провели в своем лагере.

13. (1) На другой день консул двинулся за неприятелем по тому ущелью, где река петляет между теснинами. (2) В первый день преследования царь прибыл в Пирров лагерь – так называется местность в Трифилии, в землях Молоттиды. На следующий день он поспешил к горам Линкон38 – подобный переход казался бы непосильным для войска, но страх подхлестывал. (3) Эти горы находятся в Эпире, разделяя Македонию и Фессалию: склон, обращенный к Фессалии, смотрит на восток, северный обращен к Македонии. Горы там поросли густым лесом, на самых высоких местах – луга и непересыхающие источники. (4) Стоя там лагерем несколько дней, Филипп колебался, возвратиться ли ему сразу в свое царство или сначала отправиться в Фессалию. (5) Наконец он решил спуститься с армией в Фессалию и кратчайшей дорогой двинулся на Трикку, а затем быстро прошел через другие города, попадавшиеся ему по пути39. (6) Он угонял с собой всех, способных передвигаться, а города сжигал. Жителям разрешено было взять из имущества столько, сколько они могли с собой унести, – остальное становилось добычей солдат. (7) И враг не мог причинить более страшного зла, чем фессалийцам довелось претерпеть от союзников. (8) Даже Филиппу было горько делать такое, но земля эта скоро должна была достаться его врагам, он хотел забрать оттуда по крайней мере самих людей, что раньше были его союзниками. (9) Так были опустошены города Факий, Иресии, Евгидрий, Эретрия, Палефарсал. Но когда Филипп подошел к Ферам, город закрыл перед ним ворота, и, поскольку осада отняла бы время, которого у царя не было, он отказался от этой затеи и ушел в Македонию. Ведь ко всему еще разнеслась молва о приближении этолийцев, (10) которые, прослышав о битве на реке Аой, тотчас разорили окрестности Сперхий и так называемой Макры Комы40. Оттуда они перешли в Фессалию41 и с первого же натиска овладели Кименами и Ангеями, (11) но были отброшены от Метрополя горожанами, собравшимися для защиты стен, пока этолийцы опустошали поля. Затем этолийцы подошли к Каллифере, где горожане предприняли такую же вылазку: (12) когда горожан отогнали под защиту стен, этолийцы удовольствовались этой победой и ушли, поскольку не надеялись овладеть городом. После этого они захватили и разорили деревни Тевма и Келафара; (13) этолийцам сдались Ахарры, (14) в Ксиниях подобный же страх заставил жителей бежать, бросив свои дома. Снявшись с насиженных мест и двигаясь в беспорядке, они наткнулись на караульный отряд, который был послан к Тавмакам42, чтобы обезопасить заготовку продовольствия. Нестройная многолюдная толпа безоружных и небоеспособных была перерезана вооруженными солдатами. Покинутые Ксинии были разграблены. Затем этолийцы взяли Киферы, удобную крепость, господствовавшую над Долопией. (15) Все это было проделано этолийцами внезапно, в течение нескольких дней. Но и Аминандр с афаманами, прослышав об удачном для римлян сражении, не сидели сложа руки.

14. (1) Впрочем, Аминандр, не слишком доверяя собственным воинам, попросил консула о небольшом подкреплении. Он направился к Гомфам, но сначала взял приступом Феку – город, расположенный между Гомфами и тем узким ущельем, что отделяет Фессалию от Афамании. (2) Затем он подступил к Гомфам: их жители в течение нескольких дней всеми силами защищали свой город, и только когда к его стенам были уже приставлены лестницы, страх принудил их к сдаче. (3) Падение Гомфов повергло фессалийцев в великий ужас. После этого сдались Аргенты, Фериний, Тимар, Лигины, Стримон, Лампс и с ними другие безвестные крепости. (4) Итак, македонская опасность была устранена, но чужой победой воспользовались к своей выгоде афаманы и этолийцы: теперь Фессалию опустошали уже целых три войска, так что невозможно было понять, где враг, где союзник. (5) А консул двинулся в земли Эпира, поскольку бегство врага открыло ему дорогу через ущелье. Он хорошо понимал, чью сторону держали эпирцы, за исключением их предводителя Харопа. (6) В том, как усердно эпирцы выполняют приказы, консулу виделось их стремление загладить свою вину; считая, что надо судить о них по нынешним, а не прошлым поступкам, он завоевал их расположение на будущее уже тем, как легко простил их. (7) Затем он отправил гонцов на Коркиру с приказанием, чтобы грузовые суда плыли в Амбракийский залив, а сам небольшими переходами двинулся вперед и на четвертый день разбил лагерь на горе Керкетий. Туда он вызвал Аминандра с его вспомогательным войском, (8) нуждаясь не столько в военной силе, сколько в проводниках в Фессалию. Того же ради приняты были во вспомогательные части и многочисленные добровольцы из эпирцев.

15. (1) Первым фессалийским городом, на который он напал, была Фалория. Ее гарнизон состоял из двух тысяч македонян, которые поначалу оказали ожесточенное сопротивление, используя как стены, так и оружие. (2) Но консул продолжал осаду, не прерывая ее ни днем, ни ночью, поскольку был уверен, что если первый же город не устоит перед римской мощью, то это сразу скажется на настроениях остальных фессалийцев. И ему удалось преодолеть упорство македонян. (3) Когда пала Фалория, явились посланцы от Метрополя и Киерия, извещая о сдаче этих городов и моля о прощении, которое им и даровали. Фалория же была подожжена и разграблена. (4) Затем консул пошел к Эгинию43, но убедился, что благодаря своему неприступному положению этот город может оставаться в безопасности даже с небольшим гарнизоном. Тогда, метнув лишь несколько дротиков в сторону ближайшей заставы, Квинкций повернул с войском в окрестности Гомфов. (5) К тому времени как римляне спустились в доля Фессалии, у них уже вышли все припасы, поскольку консул не велел трогать поля эпирцев. Разузнав сначала, где стоят грузовые суда, в Левкаде или в Амбракийском заливе, он стал посылать по очереди когорты в Амбракию за продовольствием44. (6) Из Гомфов к Амбракии есть путь, но он столь же краток, сколь тернист и труден. И вот, поскольку с моря к тому времени было подвезено продовольствие, через несколько дней в лагере стало всего в избытке. (7) Затем консул пошел к Атраку, расположенному примерно в десяти милях от Ларисы45, что стоит над рекой Пеней. (8) Жители ее ведут происхождение из Перребии. (9) Фессалийцы не слишком испугались первого появления римлян. Что касается Филиппа, то сам он не решался вступить в Фессалию и, разбив лагерь в Темпейской долине46, от случая к случаю посылал подмогу туда, где появлялся враг.

16. (1) В то же примерно время, когда консул впервые стал лагерем напротив Филиппа, в эпирском ущелье47, (2) брат консула Луций Квинкций, которому сенат поручил заботиться о флоте и морском побережье, с двумя квинкверемами прибыл на Коркиру. Узнав, что флот уже покинул остров, (3) он решил тотчас плыть к Саме. Отослав Ливия, своего предшественника48, он (4) медленно поплыл оттуда к Малее, таща за собой суда с продовольствием. (5) У Малеи он приказал остальным следовать за ним, поспешая, как смогут, а сам с тремя легкими квинкверемами, обогнав их, ушел к Пирею. Там он принял корабли, оставленные легатом Луцием Апустием для защиты Афин. (6) Тогда же из Азии49 пришли два флота: один – царя Аттала (там было двадцать четыре квинкверемы), а другой – родосский во главе с Агесимбротом – из двадцати крытых судов. (7) Эти флоты, соединившись у острова Андрос, через узкий пролив переплыли оттуда на Евбею. (8) Первым делом они опустошили поля каристийцев50, но затем, когда выяснилось, что Карист усилен подоспевшим из Халкиды гарнизоном, двинулись к Эретрии. (9) Туда же, узнав о прибытии царя Аттала, поплыл и Луций Квинкций с пирейскими кораблями; отбывая, он оставил приказ, чтобы прибывающие корабли его флота немедленно отправлялись на Евбею. (10) Осада Эретрии пошла полным ходом: ведь корабли трех соединившихся флотов несли на себе всевозможные метательные орудия и осадные машины, а вокруг было вдоволь древесины для новых сооружений. (11) Сперва горожане бдительно охраняли стены, но потом, измучившись и потеряв многих ранеными, решили сдаться, когда осадные машины противника разрушили часть стены. (12) Однако гарнизон состоял из македонян, которых жители боялись не меньше, чем римлян, а царский префект Филокл прислал из Халкиды весть, что вскорости подоспеет, если они еще продержатся. (13) И так, колеблясь между страхом и надеждой, эретрийцы тянули время дольше, чем хотели и чем могли. (14) Но потом, узнав, что Филокл разбит и в страхе бежал в Халкиду, они тотчас отправили к Атталу послов умолять о прощении и заступничестве. (15) В надежде на заключение мира горожане стали небрежнее выполнять воинские обязанности – вооруженные караулы они выставили лишь там, где обрушилась часть стены, а другие ее участки оставлены были без охраны. И вот Квинкций, ночью приставив лестницы там, где этого меньше всего ожидали, приступом захватил город. (16) Все горожане, с женами и детьми, бежали в крепость и затем сдались. (17) Золота и серебра захвачено было не очень много, но изваяний, картин древней работы и всяких украшений такого же рода – больше, чем можно было ожидать исходя из размеров города и скромности прочих его богатств.

17. (1) Затем Луций Квинкций с союзниками вернулся к Каристу, все население которого бежало в крепость, покинув город еще прежде, чем войска начали высадку с кораблей. (2) Оттуда к римлянам явились послы с просьбой о покровительстве. Горожанам были тотчас обещаны жизнь и свобода, а македонянам разрешили уйти, если они заплатят по триста нуммов51 за каждого и сдадут оружие. (3) Выкупившись за эту цену, они безоружными ушли в Беотию. А морские силы, овладевшие в течение нескольких дней двумя знаменитыми городами Евбеи, обогнули Суний, мыс аттической земли, и направились к Кенхреям52, торговой гавани коринфян.

(4) Консул тем временем53 вел осаду Атрака, которая превзошла все ожидания своей длительностью и ожесточенностью. Враги оказали сопротивление там, где Тит Квинкций меньше всего этого ожидал. (5) Он был уверен, что самое трудное – это разрушить стену, а уж если его воинам откроется путь в город, то останется только догонять и избивать врагов, как обычно бывает при взятии городов. (6) Но случилось иначе: когда часть стены была разрушена таранами и через проломы в город ворвались солдаты, то оказалось, что борьбу опять пришлось начинать как бы заново. (7) В гарнизоне было много македонян, отборных воинов, которые делом славы своей считали защищать город оружием и доблестью, а не только стенами. (8) Завидев перелезающих через развалины римлян, они встретили их глубоким, во много рядов, строем и, напав на врагов среди развалин, затруднявших отступление, отбросили их. (9) Консул с горечью воспринял эту неудачу: постыдная для римлян, она, как считал он, не просто задерживала осаду одного города, но влияла и на судьбу всей войны, зависящую подчас от ничтожнейших обстоятельств. (10) Итак, расчистив завалы, убрав обломки полуразрушенной стены, он двинул на врага высоченную башню в несколько этажей, несшую в себе множество воинов, и стал посылать под ее прикрытием когорту за когортой: (11) в боевом строю под знаменами, сменяя друг друга, они должны были приложить все старания, чтобы силой пробиться сквозь клин македонян, который те сами именуют фалангой. (12) Однако пролом в стене оказался чересчур узким, а неприятельское вооружение и способ сражаться – более подходящими. (13) Когда македоняне, сомкнувшись, выставили вперед копья необычайной длины и, плотно сдвинув щиты, образовали подобие «черепахи»54, римляне тщетно кидали в них дротики, а когда обнажили мечи, (14) то не смогли ни сойтись врукопашную, ни перерубить копья врага; если же и удавалось обрубить или сломать какое-нибудь копье, то обломленное древко, само острое, как бы заполняло брешь в частоколе невредимых копий. (15) Вдобавок нетронутая часть стены надежно защищала македонян с обоих флангов. Римлянам не хватало места ни для отступления, ни для атаки, а ведь именно из-за этого обычно нарушается стройность рядов. (16) И еще одно случайное обстоятельство воодушевило противника: земля, насыпанная римлянами для подтаскивания башни, была недостаточно уплотнена, (17) и одно колесо, увязши в глубокой колее, сильно накренило всю башню; врагам показалось, что она падает, а стоявшие на ней воины потеряли голову от страха.

18. (1) Поскольку сравнение двух боевых выучек, двух видов вооружения было явно не в пользу римлян, консул совсем не желал продолжать это состязание. (2) К тому же он полагал, что раз нет твердой надежды овладеть городом, то и зимовать вдали от моря, в местах, опустошенных бедствиями войны, не имеет смысла. (3) Осада была прекращена. Поскольку на всем акарнанском и этолийском побережье не нашлось гавани, способной принять сразу все грузовые суда, подвозившие припасы войску, и предоставить зимние квартиры для легионов, (4) консул счел наиболее подходящей Антикиру55. Этот фокидский город, лежащий у Коринфского залива, (5) находился недалеко от Фессалии и занятых неприятелем областей, а с противоположной стороны лишь ничтожной полоской моря отделен был от Пелопоннеса; сзади располагались Этолия и Акарнания, а по бокам – Локрида и Беотия56. (6) Вступив в Фокиду, консул с первого натиска без боя овладел Фанотеей. Немного времени отняла и осада Антикиры. Затем были взяты Амбрис и Гиамполь, (7) но Давлиду, стоявшую на высоком холме, захватить не удавалось: не помогали ни лестницы, ни осадные приспособления. (8) Тогда осаждающие принялись донимать защитников города дротиками, потом, выманив их на вылазки и то отступая, то преследуя, то затевая легкие безрезультатные стычки, они добились того, что враги исполнились презрения. Они стали вести себя небрежно, и римляне в конце концов ворвались в ворота на плечах отступающих. (9) Прочие же безвестные крепостцы Фокиды были взяты скорее благодаря наведенному на всех страху, нежели силой оружия. Однако Элатея57 закрыла ворота, и только силой представлялось возможным принудить жителей этого города принять в свои стены римского полководца или его войско.

19. (1) Пока консул осаждал Элатею, у него появилась надежда на большее: отвратив от союза с царем, склонить ахейское племя к дружбе с римлянами. (2) Ахейцы изгнали Киклиада58, возглавлявшего приверженцев Филиппа; претором стал Аристен, стремившийся связать свой народ с римлянами. (3) Римский флот вместе с Атталом и родосцами стоял в Кенхреях; все вместе они готовились к осаде Коринфа. (4) Поэтому они почли за лучшее, прежде чем браться за дело, отрядить к ахейцам послов, обещая воссоединить Коринф с древним Ахейским союзом, если ахейцы покинут царя и перейдут на сторону римлян. (5) Послов к ахейцам, по предложению консула, отправили его брат Луций Квинкций, Аттал, родосцы и афиняне. (6) Совещание с ними было назначено в Сикионе, однако для ахейцев принять решение было совсем не просто. Они боялись лакедемонянина Набиса, врага опасного и неотступного; боялись и римского оружия; (7) македонянам они были обязаны многими благодеяниями, как давнишними, так и недавними, но к самому царю относились с подозрением из-за его жестокости и вероломства: (8) они полагали, что о Филиппе не следует судить исходя из того, что он делает в угоду обстоятельствам, ибо после войны его господство станет еще более тяжким.

(9) Они не только не знали, как должен каждый из них говорить в сенате собственного города или на собраниях всего союза, (10) но даже сами с собой не могли рассудить, чего хотят, что предпочитают. Вот этим-то совершенно растерявшимся людям и были представлены послы. (11) Им дали говорить, первым выступил римский посланец Луций Кальпурний, затем послы царя Аттала, после них – родосцы. (12) Потом слово получили послы Филиппа; последними были выслушаны афиняне, чтобы они могли опровергнуть доводы македонян. Афиняне и обрушились на царя с самыми ожесточенными нападками, ибо никто другой не претерпел от него стольких и столь страшных бед. (13) Таким образом, этот день прошел в нескончаемых посольских речах; с закатом солнца собрание было распущено.

20. (1) На следующий день собрался совет. Когда должностные лица через глашатая, как принято у греков, предложили желающим высказываться, никто не вышел, чтобы говорить. Долго царило молчание, все посматривали друг на друга. (2) Да и немудрено: они и сами с собой так долго обдумывали все сложности и противоречия дела, что их умы как будто оцепенели, а тут еще их совсем сбили с толку: целый день перед ними произносили речи – обе стороны старались их убедить, без конца толкуя о трудностях, связанных и с тем, и с другим решением. (3) Наконец заговорил претор ахейцев Аристен59: «Где же, о ахейцы, те душевные порывы, которые на пирушках или просто в тесном кругу доводили вас чуть что не до кулаков, стоило лишь кому-нибудь упомянуть Филиппа и римлян? (4) А теперь, на совете, созванном специально по этому делу, выслушав послов обеих сторон, вы онемели, хотя должностные лица докладывают вам о деле, а глашатай призывает высказываться! (5) Если уж не заботит вас общее благо, так неужели хотя бы пристрастие, склоняющее вас к той или другой стороне, не выжмет из вас ни слова? (6) И ведь нет среди вас такого глупца, который не мог бы понять, что сейчас, пока мы еще ничего не решили, каждому предоставляется случай высказать и разъяснить свои пожелания и предпочтения. Но как только решение будет принято, каждому придется отстаивать его правильность и полезность, пусть даже раньше оно ему и не нравилось». (7) Но и это преторское увещание не только никого не подвигло высказаться – многолюдная, собранная из столь многих городов сходка не ответила ни малейшим шумом или ропотом.

21. (1) Тогда вновь заговорил претор Аристен: «Не скудны вы разумом, вожди ахейские, – не больше, чем даром речи, просто никто не хочет на свой страх подать совет в общем деле. Будь я частным лицом, возможно, и я промолчал бы. Но теперь мне, претору, ясно видно, что следовало или вовсе не назначать совещание с послами, или уж не отпускать их отсюда без ответа. (2) Но как я могу что-либо отвечать без вашего решения? И поскольку никто из вас, приглашенных на этот совет, не хочет или не дерзает высказаться ни в чью пользу, давайте вместо ваших мнений оценим выслушанные вчера речи послов, (3) как если бы это были не своекорыстные требования, а советы, внушенные заботой о нашей выгоде. (4) Римляне, родосцы и Аттал ищут дружбы и союза с нами и считают, что нам следовало бы помочь им в войне, которую они ведут против Филиппа. (5) Царь же напоминает о союзе и клятве, которую мы ему принесли, и то требует, чтобы мы стояли на его стороне, а то говорит, что удовольствуется нашим отказом от участия в войне. (6) Неужто никто не задумался, отчего это тот, кто еще не стал союзником, требует большего, чем тот, кто им уже является? Тут, ахейцы, дело не в скромности Филиппа и не в бесстыдстве римлян: (7) самоуверенность просителей и растет, и убывает сообразно с их успехами. О Филиппе нам не напоминает ничто, кроме его посла, а римский флот стоит в Кенхреях, выставляя напоказ добычу от евбейских городов; мы видим, как консул и его легионы свободно разгуливают по Фокиде и Локриде, и нас разделяет лишь ничтожная полоска моря. (8) Удивительно ли, что посол Филиппа Клеомедонт не слишком настойчиво требует от нас браться за оружие и воевать с римлянами во имя царя? (9) Если бы на основании того же договора и клятвы, святостью которой он нас теперь заклинает, мы бы у него попросили, чтобы Филипп защитил нас от Набиса с лакедемонянами, и от римлян, то он не нашел бы не только гарнизона нам для защиты, но даже слов для ответа. (10) Клянусь, ничуть не больше помог нам тот же Филипп в прошлом году; обещая начать войну против Набиса, он старался выманить нашу молодежь отсюда на Евбею, (11) но, убедившись, что мы ни отряда не посылаем, ни в войну с римлянами ввязываться не хотим, он забыл о том союзе, на который сейчас ссылается, и предоставил Набису с лакедемонянами заниматься разбоем и грабежами. (12) И мне кажется, в речи Клеомедонта не сходятся концы с концами. Он умалял опасность войны с римлянами, утверждая, что ее исход будет таким же, как в предыдущей войне, которую те вели с Филиппом. (13) Так почему же царь издалека просит нашей помощи вместо того, чтобы здесь, на месте, защищать нас, своих давних союзников, сразу и от Набиса, и от римлян? Да что говорить про нас! Ведь царь стерпел взятие Эретрии и Кариста! Снес падение стольких городов Фессалии! Отдал Фокиду и Локриду! (14) А теперь мирится с осадой Элатеи! Почему он ушел из эпирских ущелий? Принуждение ли, страх ли или собственная воля выгнали его из тех неприступных твердынь над рекою Аой? Почему удалился он в глубь своего царства, покинув занятое им ущелье? (15) Если по своей воле оставил Филипп стольких союзников на разграбленье врагам, кто посмеет отрицать, что и союзники могут руководствоваться собственной выгодой? Если из страха, то пусть он и нам простит нашу боязливость. (16) Если же он отступил, побежденный оружием, то неужто, Клеомедонт, мы, ахейцы, сдержим римский натиск, которого не сдержали вы, македоняне? Ты пытаешься убедить нас, будто у римлян в нынешней войне сил и средств не больше, чем раньше, – взглянем, однако, на существо дела: (17) тогда они оказывали этолийцам помощь флотом, а ни полководец в консульском звании, ни консульское войско в боях не участвовали60; из союзников Филиппа лишь приморские города пребывали в смятении и страхе, а внутренние области были настолько ограждены от римского оружия, что этолийцы тщетно просили у римлян помощи, когда Филипп опустошал их земли. (18) Однако теперь римляне покончили с Пунической войной, от которой на протяжении шестнадцати лет страдало, можно сказать, самое чрево Италии: и вот уже они не просто посылают помощь воюющим этолийцам, но, сами начав войну, нападают на Македонию сразу и с суши, и с моря. (19) Уже третий консул ведет эту войну с полным напряжением сил. Сульпиций, столкнувшись с царем в самой Македонии, разбил его и обратил в бегство, а богатейшую часть его царства опустошил. (20) Ныне Квинкций выгнал царя из собственного его лагеря – а ведь в руках Филиппа находились эпирские теснины, и он был уверен в их неприступности, в своих укреплениях и войске. Но царь бежал в Фессалию, а консул, преследуя его, захватил царские заставы и союзные ему города почти что у него на глазах.

(21) Допустим, все ложь, что здесь говорил афинский посол о жестокости, алчности и любострастии царя; допустим, нас не касаются преступления, совершенные царем против горних и подземных богов в Аттике, – (22) все это не сравнится с тем, что претерпели жители отдаленных от нас Кеоса и Абидоса. Давайте, если хотите, забудем и о наших собственных ранах, (23) об убийствах и грабежах, учиненных царем в Мессене – в сердце Пелопоннеса, о гостеприимце царя в Кипариссии Харителе, убитом прямо на пиру, вопреки всем божеским и людским правам61 и обычаям, об Аратах из Сикиона, отце и сыне, умерщвленных царем. А ведь он несчастного старца отцом величал! (24) У сына же похоти ради увез жену в Македонию!62 Не будем вспоминать прочие надругательства над девами и матронами. (25) Допустим, что мы имеем дело и не с Филиппом, чьей жестокости вы так боитесь, что все онемели. Ведь какая еще может быть причина для молчанья у созванных на совет? Предположим теперь, что мы обсуждаем свои дела с Антигоном, кротчайшим и справедливейшим царем, оказавшим нам всем множество услуг63: неужто он потребовал бы от нас делать невыполнимое?

(26) Пелопоннес есть полуостров, лишь узким перешейком Истма64 связанный с континентом; ни для чего он не открыт и не удобен в такой степени, как для морской войны. (27) Если сто крытых судов, да пятьдесят более легких открытых, да тридцать исских ладей начнут разорять приморские области и нападать на беззащитные города побережья, то мы, понятно, спасемся в городах, лежащих внутри страны, – как будто война, проникшая вглубь, не сжигает уже наши недра! (28) Когда Набис с лакедемонянами будет теснить нас с суши, а римский флот с моря, – откуда тогда взывать мне к союзнической помощи царя и македонской защите? Может быть, мы сами, своими силами будем оборонять осажденные города от римского врага? То-то мы хорошо отстояли Димы в прошлой войне65! (29) Разве мало мы видим чужих несчастий, чтобы умножать их еще и своим примером? (30) Римляне по своей воле ищут нашей дружбы – не вздумайте пренебречь тем, чего вам самим следует желать и к чему всеми силами нужно стремиться. (31) Уж не думается ли вам, что они от страха прибегают к союзу с вами, что, застигнутые в чужой стране, желают укрыться под сенью вашего покровительства, дабы их принимали в ваших гаванях и снабжали вашим продовольствием? (32) В их распоряжении море; в какие бы земли они ни приходили, все тотчас подчиняется их власти: того, о чем они просят, им по плечу добиться и силой. Только из сострадания они не позволяют вам совершить непоправимое. (33) Ибо то, что Клеомедонт представлял вам как умеренный и самый безопасный путь – оставаться в бездействии и не браться за оружие, – это в действительности не средний и вообще не путь. (34) Не говоря уж о том, что нам все равно нужно либо принять, либо отвергнуть союз с римлянами – чем, как не добычей победителя, станем мы, не заручившись нигде надежной поддержкой и ожидая исхода дела, рассчитывая присоединить свое решение к решению судьбы? (35) Не пренебрегайте тем, что вам предложили по доброй воле, но о чем следовало молить всех богов. Сегодня вам позволено сделать выбор, но не всегда это будет так. Не часто и не долго будет у вас такая возможность. (36) Уже давно вы более хотите, чем смеете освободить себя от Филиппа. А теперь вам не нужно терпеть ни трудов, ни опасностей: те, кто вернет вам свободу, приплыли из-за моря с большим флотом и войском. (37) Если вы отвергнете этих союзников, значит, вы лишились рассудка, ибо не миновать вам встретиться с римлянами, если не как с соратниками, то как с врагами».

22. (1) После речи претора поднялся шум. Одни ее одобряли, другие сурово бранили одобряющих, (2) и уже не только отдельные люди, но и целые города спорили между собой; должностные лица союза – их называют «дамиурги» и избирают числом десять человек66 – тоже вступили в перепалку ничуть не менее горячую, чем толпа. (3) Пятеро говорили, что они внесут предложение о союзе с римлянами и поставят его на голосование; пятеро других утверждали, что закон запрещает должностным лицам ставить на голосование, а собранию принимать решение против союза с Филиппом. Так в перебранках прошел еще один день. (4) Последний, третий, день остался собранию для принятия законного решения. К этому времени страсти накалились до того, что отцы с трудом удерживались от расправы над сыновьями. (5) У пелленца Писия был сын дамиург по имени Мемнон, из тех, что противились принятию решения и опросу мнений. (6) Писий долго умолял сына, чтобы тот позволил ахейцам позаботиться об общем благе и своим упрямством не толкал к гибели целый народ. (7) Когда мольбы не подействовали, он поклялся, что будет считать его не сыном, а врагом и убьет собственной рукой. (8) Этим отец добился того, что на следующий день сын присоединился к тем, кто стоял за голосование. Поскольку они оказались в большинстве, а почти все города не колеблясь одобряли предложение и открыто заявляли, какое решение они примут, (9) то жители Дим, мегалополитанцы и некоторые из аргосцев, прежде чем было принято решение, поднялись и покинули собрание, чему никто не удивился и не попенял. (10) Дело в том, что мегалополитанцы еще на памяти их дедов67 были изгнаны с родины лакедемонянами; вернул же их обратно Антигон. Димы были недавно захвачены и разграблены римским войском, а Филипп приказал выкупить их жителей, где бы они ни томились в рабстве, и вернул им не только свободу, но и родину. (11) Аргосцы же помимо того, что верили, будто от них ведут свой род македонские цари, в большинстве своем к тому же были связаны с Филиппом узами гостеприимства и семейной дружбы. (12) Потому-то все они и покинули собрание, которое склонялось к решению о союзе с римлянами. Поскольку на них лежал долг за столь великие и недавние благодеяния, им простили этот уход.

23. (1) Остальные общины ахейцев, когда началось голосование, срочным декретом утвердили союз с Атталом и родосцами. (2) Союз с римлянами не мог быть утвержден без согласия народа римского68, и его отложили до того времени, когда появится возможность отправить послов в Рим. (3) Пока что постановили отрядить трех послов к Луцию Квинкцию, а все ахейское войско двинуть к Коринфу, поскольку Квинкций, захватив Кенхреи, осаждал уже и сам город69.

(4) Ахейцы расположились лагерем подле тех ворот, что ведут к Сикиону; римляне осаждали часть города, обращенную к Кенхреям; Аттал перевел войско через Истм и вел осаду со стороны Лехея – гавани у другого моря70. Сперва они вели дело медленно, надеясь, что внутри города начнется распря между горожанами и царским гарнизоном. (5) Но там, напротив, все были одушевлены единым порывом: македоняне защищали Коринф так, будто это была и их родина, а коринфяне принимали власть начальника гарнизона Андросфена, словно он был их согражданином, избранным на должность голосованием. (6) Поэтому союзникам оставалось надеяться на силу, на оружие, на осадные сооружения. Со всех сторон к стенам были подведены насыпи, хотя подходить туда было нелегко. (7) С той стороны, откуда вели осаду римляне, таран разрушил часть стены; поскольку это место оказалось не защищенным укреплениями, македоняне бросились туда, чтобы оборонить его оружием, – между ними и римлянами вспыхнула ожесточенная битва. (8) И сначала благодаря численному перевесу они с легкостью отбросили римлян, но затем, когда подоспели подкрепления от ахейцев и Аттала, силы сторон сравнялись, и стало ясно, что союзники легко оттеснят отсюда македонян и греков. (9) Там было великое множество италийских перебежчиков; частью из войска Ганнибала – они пошли за Филиппом, страшась наказания от римлян, – частью же из моряков: те, что недавно бежали из флота и перешли к врагу в надежде на более почетный род службы71. В случае победы римлян им не оставалось надежды на спасение, но отчаяние воспламеняло в них скорее ярость, чем храбрость. (10). Напротив Сикиона есть выдающийся в море мыс, это мыс Юноны, которую называют Акрея72. Расстояние оттуда до Коринфа – почти семь миль73. (11) Царский префект Филокл привел туда через Беотию тысячу пятьсот воинов. Наготове были посланные из Коринфа ладьи, которые, приняв это войско, перевезли его в Лехей. (12) Аттал предложил сжечь осадные сооружения и немедленно прекратить осаду; упорнее настаивал на своем замысле Квинкций, но и он, увидев царские передовые части перед всеми воротами, понял, что не сможет выдержать натиск врага в случае вылазки, и согласился с предложением Аттала. (13) Итак, предприятие оказалось тщетным: отпустив ахейцев, союзники вернулись на корабли. Аттал отправился в Пирей, а римляне – на Коркиру.

24. (1) Пока флот был занят всем этим74, консул разбил лагерь в Фокиде у Элатеи. Сперва он попытался решить дело, вступив в переговоры со старейшинами элатейцев, (2) и лишь когда получил ответ, что от них ничего не зависит и что царские воины многочисленнее и сильней горожан, он напал на город сразу со всех сторон, с оружием и осадными приспособлениями. (3) К стене подведен был таран – когда с ужасным шумом и грохотом рухнула стена между двумя башнями, римская когорта немедленно ринулась в открывшийся проход. (4) Покинув свои посты, македоняне из всех частей города бросились к тому месту, где наступал неприятель. (5) Римляне тем временем перелезали через обрушившуюся стену, а к другим приставляли лестницы. И пока взоры и внимание защитников были обращены в одну сторону, во многих местах вооруженные воины, вскарабкавшись по лестницам, захватили стену и перебрались в город. (6) Услыхав шум, враги в страхе покинули место, которое обороняли сомкнутым строем, и все бежали в крепость. За ними туда последовала толпа безоружных. (7) Так консул овладел городом. Разграбив его, он послал в крепость вестников, которые обещали царским воинам жизнь, если те согласятся уйти безоружными, а элатейцам свободу. Соглашение было заключено, и консул через несколько дней занял крепость.

25. (1) В остальном же, с прибытием в Ахайю царского префекта Филокла не только Коринф был освобожден от осады, но и Аргос ему предался. Зачинщиками тут выступили некоторые из знати, разузнав сперва настроения черни. (2) У аргосцев был обычай, чтобы в первый день народных собраний преторы возглашали имена Юпитера, Аполлона и Геракла как бы для доброго предзнаменования. Позднее закон добавил к этому перечню имя царя Филиппа. (3) Но коль скоро уже был заключен союз с римлянами, глашатай на сей раз его не помянул. (4) Из-за этого в толпе сначала поднялся ропот, а потом стали выкрикивать имя Филиппа и требовать узаконенной почести. Наконец царское имя было возглашено при всеобщем одобрении. (5) Полагаясь на это изъявление чувств, Филокла призвали в город – ночью он захватил холм, над ним господствующий (эту крепость называют Лариса), и расположил там гарнизон. На рассвете он в полной боевой готовности начал спускаться к форуму, который находится у подножия крепости. Навстречу ему вышел отряд, построенный к сражению. (6) То был недавно поставленный ахейский гарнизон – около пятисот юношей из всех городов. Командовал им Энесидем из Дим. (7) Царский префект послал к ним вестника с повелением уйти из города: ведь сил у них не хватит даже на одних горожан, сочувствующих македонянам, а ведь к ним присоединились и сами македоняне, против коих не устояли даже римляне под Коринфом. Сначала этот приказ не стронул с места ни командира, ни воинов, (8) но вскоре они увидели, как с другой стороны приближается большой отряд вооруженных аргосцев. Однако было ясно, что, даже понимая неизбежность гибели, они приняли бы любую участь, будь предводитель их более упрям. (9) Но чтобы вместе с городом не был потерян и цвет ахейского юношества, Энесидем договорился с Филоклом, что им будет разрешено уйти. Сам же он не ушел, а с немногими преданными ему людьми75 остался с оружием в руках там, где стоял. (10) Филокл послал узнать, чего он хочет. Тот стоял недвижимо, выставив перед собой щит. Ему вверена оборона города, и он умрет с оружием в руках – таков был ответ. Тогда фракийцы по приказу префекта, метнув свои копья, убили всех. (11) Итак, даже после заключения союза между ахейцами и римлянами два знаменитейших города, Аргос и Коринф, оставались во власти царя. (12). Вот какие деяния совершили этим летом римляне в Греции на суше и на море.

26. (1) В Галлии консул Секст Элий не совершил ничего, достойного упоминания. (2) У него в провинции находились две армии – одну он, вопреки предписанию, не распускал (раньше ею командовал проконсул Луций Корнелий, но сам консул поставил во главе ее претора Гая Гельвия); вторую же привел в провинцию Элий76. (3) Почти весь год он побуждал кремонцев и плацентийцев вернуться в колонии, откуда они разбежались из-за бедствий войны.

(4) Если Галлия в тот год вопреки ожиданиям оставалась спокойна, то около Города чуть не вспыхнул мятеж рабов. (5) Карфагенских заложников содержали под стражей в Сетии77. Поскольку то были дети знатных людей, вместе с ними там было множество рабов. (6) Их число увеличивалось еще и оттого, что сами сетийцы скупили немало рабов того же племени из добычи недавней африканской войны. (7) Они составили заговор, и сперва отправили кого-то из своих к тем, которые находились в полях вокруг Сетии, а затем в округу Норбы и Цирцей – подстрекать рабов. Когда все уже было готово, они решили напасть на народ, как только тот отвлечется на зрелище во время игр, которые должны были состояться в Сетии в скором времени. (8) Думая внезапным мятежом и резней захватить Сетию, они намеревались затем овладеть Норбой и Цирцеями78. Об этом чудовищном замысле донесли в Рим, городскому претору Луцию Корнелию Лентулу79: (9) затемно к нему явились двое рабов и по порядку изложили все, что произошло и что было замыслено. (10) Приказав сторожить их в его доме, претор собрал сенат и поведал о том, что узнал от доносчиков. Получив приказ расследовать и подавить этот заговор, (11) он отправился в путь с пятью легатами. Всех, кого встречал по дороге, он заставлял принести присягу и с оружием следовать за ним. (12) И с этим наскоро собранным войском он прибыл в Сетию, имея при себе две тысячи человек, из которых никто не знал, куда он направляется. (13) Там зачинщики заговора были немедленно схвачены, а рабы бросились бежать из города. Затем по полям были разосланы люди выслеживать беглецов. (14) Вот какую великую службу сослужили два раба-доносчика и один свободный. Сенаторы повелели даровать ему сто тысяч тяжелых ассов, а рабам по двадцать пять тысяч и свободу; а цену их господам выплатили из казны. (15) Через некоторое время было получено известие, что рабы из прежних участников того же заговора собираются занять Пренесту80. (16) Отправившись туда, претор Луций Корнелий казнил почти пятьсот человек, виновных в этом замысле. Граждане опасались, что все подстроено пунийскими заложниками и пленными. (17) Поэтому в Риме по всем кварталам выставили охрану, а проверять караулы было приказано младшим должностным лицам; триумвиры тюремной каменоломни81 получили приказ усилить охрану; (18) претор разослал по латинским городам письмо, чтобы заложники содержались под стражей в частных домах и им бы не дозволяли появляться в общественных местах, а пленники имели бы на себе оковы не легче десяти фунтов и содержались бы под стражей непременно в городских тюрьмах.

27. (1) В том же году [198 г.] послы от царя Аттала возложили на Капитолии золотой венок в двести сорок шесть фунтов и принесли сенату благодарность, так как Антиох, уважая заступничество римских послов, вывел войско из пределов царства Аттала.

(2) Этим же летом к войску, которое было в Греции, было послано от царя Масиниссы двести всадников, десять слонов и двести тысяч модиев82 пшеницы. С Сицилии и Сардинии также было послано много продовольствия и одежды для войска. (3) Сицилией управлял Марк Марцелл, Сардинией – Марк Порций Катон, муж благочестивый и беспорочный, но выказавший сугубую суровость в пресечении ростовщичества: (4) ростовщики с острова были изгнаны, а расходы, которые обычно несли союзники на содержание преторов, сокращены или отменены.

(5) Консул Секст Элий, вернувшись из Галлии в Рим для проведения выборов, объявил консулами Гая Корнелия Цетега и Квинта Минуция Руфа. (6). Через два дня состоялись выборы преторов: в тот год впервые было избрано шесть преторов, ибо число провинций росло и держава расширялась83. (7) Выбраны же были следующие: Луций Манлий Вольсон, Гай Семпроний Тудитан, Марк Сергий Сил, Марк Гельвий, Марк Минуций Руф, Луций Атилий. Из них Семпроний и Гельвий были перед тем плебейскими эдилами. (8) Курульными эдилами выбрали Квинта Минуция Терма и Тиберия Семпрония Лонга. Римские игры в этом году повторялись четырежды.

28. (1) В консульство Гая Корнелия и Квинта Минуция [197 г.] прежде всего был рассмотрен вопрос о консульских и преторских провинциях. Сперва было покончено дело с преторами, поскольку здесь смогли обойтись жеребьевкой84. (2) Городские судебные дела достались Сергию, дела чужеземцев – Минуцию. Сардиния выпала Атилию, Сицилия – Манлию, Ближняя Испания – Семпронию, а Дальняя – Гельвию. (3) Но когда консулы приготовились метать жребий об Италии и Македонии, этому воспротивились народные трибуны Луций Оппий и Квинт Фульвий; они говорили, что Македония – провинция далекая (4) и до того дня ничто не оказывалось такой помехой войне, как отозвание прежнего консула, когда он только-только приступал к делу и как раз начинал вести боевые действия. (5) Ведь уже четвертый год, как объявлена война Македонии, но Сульпиций потратил большую часть года на поиски царя и его войска; Виллий был отозван, не доведя ничего до конца, как раз когда столкнулся с врагом; (6) Квинкция большую часть года удерживали в Риме священные обязанности85, и тем не менее он взялся за дело так, что наверняка мог бы довести войну до конца, появись он в провинции раньше или наступи зима позже. (7) И теперь, придя на зимние квартиры, он, говорят, так усердно готовится к войне, что, по всей видимости, завершит ее ближайшим летом, если ему не помешает преемник. (8) Подобными речами народные трибуны добились того, что консулы заявили о своей готовности предоставить решение сенату, если то же самое сделают и трибуны. Поскольку и та и другая сторона согласились на свободное обсуждение, сенаторы постановили отдать провинцию Италию обоим консулам, (9) а Титу Квинкцию продлить власть до прибытия преемника, назначенного сенатом; каждому консулу было назначено по два легиона, с тем чтобы они вели войну с предальпийскими галлами, отложившимися от римского народа. (10) Квинкцию в Македонию решили послать подкрепления: шесть тысяч пехоты, триста всадников, три тысячи моряков. (11) Начальствование над флотом было поручено тому же Луцию Квинкцию Фламинину, который им и прежде командовал. Преторам в обе Испании было назначено по восемь тысяч пехоты из числа союзников и латинов, а также по четыреста конников, чтобы отпустить оттуда старослужащих воинов; преторам было также приказано разграничить дальнюю и ближнюю провинции; (12) в Македонию дополнительно назначили легатами Публия Сульпиция и Публия Виллия, которые в прежние годы были в этой провинции консулами.

29. (1) Прежде чем консулы и преторы отправились бы в провинции, следовало искупить знамения, поскольку в Риме молния поразила храмы Вулкана и Суммана86, а во Фрегеллах – стену и ворота; во Фрузиноне посреди ночи воссиял свет; (2) в Эфуле родился двухголовый ягненок о пяти ногах; в Формиях два волка вошли в город и растерзали несколько прохожих, а в Риме волк проник не просто в город, но даже на Капитолий.

(3) Народный трибун Гай Атиний внес предложение о выводе пяти колоний на морское побережье: двух в устья рек Вултурна и Литерна, одной в Путеолы, одной в Салернскую крепость; (4) к ним был добавлен Буксент87. В каждую колонию было приказано отправить по триста семей. Триумвирами, которым предстояло заниматься выведением колоний, были назначены Марк Сервилий Гемин, Квинт Минуций Терм и Тиберий Семпроний Лонг с полномочиями на три года.

(5) Когда был произведен набор и завершены другие дела, божественные и человеческие, в которых обязаны участвовать оба консула88, они отправились в Галлию. (6) Корнелий двинулся прямой дорогой89 на инсубров, которые, объединившись с ценоманами, пребывали в боевой готовности. Квинт Минуций, отклонившись влево, пошел по Италии к Нижнему морю90; выведя войско к Генуе, он начал войну с лигурийцами. (7) Два лигурийских города, Кластидий и Литубий, а также две общины того же племени, Келаты и Кердекиаты, сдались ему. Таким образом, вся страна по сю сторону Пада, за исключением галльских бойев и лигурийских ильватов, оказалась под властью римлян91. (8) Говорили, что сдалось пятнадцать городов с населением двадцать тысяч человек. Затем консул повел легионы в землю бойев.

30. (1) Незадолго до этого войско бойев перешло Пад и соединилось с инсубрами и ценоманами, (2) поскольку они сочли, что раз консулы будут действовать, соединив легионы, то и им следует объединить силы. (3) Когда же пришла весть, что один из консулов сжигает поля бойев, немедленно пошли распри: бойи требовали, чтобы все помогали попавшим в беду, а инсубры отказывались оставить свою землю. (4) Итак, силы разделились: в то время как бойи поспешили на защиту своих полей, инсубры с ценоманами остались на берегу реки Минций. (5) Консул Корнелий разбил лагерь на той же реке, двумя милями ниже по течению. (6) Отправив оттуда посланцев в селения ценоманов и в Бриксию92, главный город этого племени, он узнал, что молодежь вооружилась, не получив одобрение старейшин, и что ценоманы присоединились к мятежу инсубров не по решению общины. (7) Тогда консул вызвал к себе вождей и начал убеждать их и настаивать, чтобы ценоманы отложились от инсубров и, подняв знамена, либо вернулись домой, либо перешли на сторону римлян. (8) Но этого добиться он и не смог; консулу были лишь даны заверения в том, что во время сражения ценоманы или будут бездействовать, или, если представится случай, помогут римлянам.

(9) Инсубры не знали об этом уговоре, но как-то почувствовали, что их союзники ненадежны. Поэтому, когда стали выстраиваться к бою, инсубры решили не поручать ценоманам ни того, ни другого крыла, чтобы их коварство, буде они отступят, не погубило всего дела, и расположили их в запасе, за своими боевыми порядками. (10) Перед сражением консул дал обет, что возведет храм Юноне Спасительнице93, если в этот день враги будут разбиты и обращены в бегство. Тут воины подняли крик, что они порадеют о выполнении консульского обета – и ударили на врага. (11) Инсубры не выдержали первого же столкновения. Некоторые утверждают, что и ценоманы в разгар сражения вдруг напали на инсубров с тыла, удвоив смятение. В окружении было перебито тридцать пять тысяч врагов, а две с половиной тысячи захвачено живыми, (12) среди них вождь пунийцев Гамилькар94, который послужил причиной этой войны. Было взято сто тридцать боевых знамен и свыше двухсот повозок. (13) Многие галльские города, которые последовали за инсубрами в их мятеже, сдались римлянам.

31. (1) Консул Минуций сперва обошел все пределы бойев, сея кругом разорение, но затем, когда их войско, покинув инсубров, вернулось для защиты родных очагов, он вернулся в лагерь, намереваясь встретиться с врагом в открытом сражении. (2) Бойи также готовы были бы драться, если бы весть о разгроме инсубров не сломила их дух. Бросив лагерь и полководца, бойи рассыпались по селениям; каждый теперь собирался защищать свое имущество, а это заставляло и противника изменить способ ведения войны. (3) Отчаявшись решить дело одним сражением, консул вновь начал разорять поля, жечь дома и захватывать поселки. (4) В эти же дни был сожжен Кластидий. Оттуда Минуций повел легионы к лигурийцам-ильватам, которые одни еще не покорились. (5) Но, услышав, что инсубры разбиты в сражении, а бойи так напуганы, что не отважились на решительное сражение, – сдалось и это племя. (6) Письма от обоих консулов о счастливом исходе дел в Галлии пришли в Рим почти одновременно. Городской претор Марк Сергий прочитал их сначала в сенате, а потом, с одобрения отцов-сенаторов, – народу. Были назначены четырехдневные молебствия.

32. (1) К этому времени уже наступила зима95. Когда Тит Квинкций, захватив Элатею96, расположился на зимних квартирах в Фокиде и Локриде, возникла распря в Опунте97. (2) Одна сторона призывала этолийцев, которые были ближе, другая – римлян. (3) Этолийцы подоспели первыми, однако состоятельные горожане, закрыв перед ними ворота и послав вестника к римскому полководцу, удерживали город до его прибытия. (4) Но городская крепость охранялась царским гарнизоном, и ни угрозы опунтцев, ни величие римского командующего не могли заставить его уйти оттуда. (5) С осадой крепости дело замедлилось, поскольку от царя прибыл посланец с просьбой назначить место и время для переговоров. (6) Квинкций, хотя и неохотно, согласился на предложение царя, и не то чтобы он не желал выглядеть человеком, который сам – где силой оружия, где переговорами – довел до конца войну; (7) но ведь он еще даже не знал, будет ли прислан на смену ему один из новых консулов, или же ему будут продлены полномочия (добиваться чего всеми силами он поручил своим друзьям и близким). (8) Однако такие переговоры казались ему выгодными, поскольку давали возможность повернуть дело и к войне (если он останется командующим), и к миру (если будет отозван). (9) Было выбрано место на берегу Малийского залива возле Никеи. Царь прибыл туда от Деметриады с пятью ладьями и одним военным кораблем. (10) С ним были знатные македоняне и ахейский изгнанник, знаменитый Киклиад. (11) С римским командующим были царь Аминандр, Дионисодор, посланник Аттала, Агесимброт, начальник родосского флота, Феней, вождь этолийцев, и двое ахейцев, Аристен и Ксенофонт. (12) Вместе с ними римлянин вышел к самой кромке берега, в то время как царь появился на носу стоявшего на якоре судна. (13) «Удобнее было бы, – сказал Квинкций, – если бы ты сошел на землю. Тогда бы мы и говорили, и слушали друг друга, стоя лицом к лицу». Царь отказался это сделать. «Да кого же ты боишься?» – спросил Квинкций, (14) на что тот с царским высокомерием ответил: «Я-то никого не боюсь, разве что бессмертных богов. Но не всем я доверяю из тех, кого вижу вокруг тебя, и менее всего этолийцам». – (15) «Переговоры с врагом равно опасны для всех, если стороны друг другу не доверяют», – сказал римлянин. (16) «Однако, Квинкций, коль свершится клятвопреступление, то неравной наградой за вероломство будут Филипп и Феней, – произнес царь.– Ведь македонянам подыскать на мое место царя было бы труднее, чем этолийцам другого претора».

33. (1) Затем наступило молчание, ибо римлянин считал, что первым следует говорить просившему о переговорах, а царь – что первое слово принадлежит тому, кто диктует условия мира, а не тому, кто их принимает. (2) Тогда заговорил римлянин: его речь, сказал он, будет проста, он ведь лишь перечислит те условия, без которых мирный договор невозможен. (3) Царь должен вывести гарнизоны из всех греческих городов; выдать союзникам римского народа пленных и перебежчиков; возвратить римлянам те области Иллирика, которые царь захватил после заключения Эпирского мира98; (4) вернуть царю Египта Птолемею города, захваченные после смерти Птолемея Филопатора99. Таковы условия его собственные и римского народа, однако справедливо будет выслушать также и требования союзников. (5) Посол царя Аттала просил вернуть корабли и пленных, захваченных в морской битве у Хиоса, а также восстановить в целости Никефорий100 и храм Венеры, которые Филипп разграбил и разорил. (6) Родосцы требовали назад Перею – это область на суше напротив Родоса, издревле находившаяся под их властью101; еще они настаивали на выводе гарнизонов из Иаса, Баргилий, Еврома, а на Геллеспонте из Сеста и Абидоса; (7) кроме того, они хотели, чтобы византийцам был на прежних правах возвращен Перинф и чтобы были освобождены все торговые города и гавани Азии. (8) Ахейцы требовали назад Коринф и Аргос; претор этолийцев Феней настаивал на том же, на чем и римляне: чтобы была освобождена Греция, а этолийцам возвращены города, некогда подчинявшиеся их законам и власти102. (9) Тут его речь подхватил знатный этолиец Александр, слывший среди них краснобаем. (10) Он заявил, что уже давно молчит, но не потому, чтобы полагал эти переговоры ведущими к чему бы то ни было, а лишь из нежелания прерывать кого-нибудь из союзников; Филипп ведь никогда ни о мире честно не договаривался, ни войн по-настоящему доблестно не ведет. (11) При переговорах он строит козни и ловчит, а на войне не встречается с врагом в открытом поле и не бьется лицом к лицу, но, убегая, жжет и грабит города, а, побежденный, истребляет добычу победителей. (12) Нет, не таковы были древние цари македонские, у них было в обычае воевать в строю, города же по возможности щадить, чтобы держава македонян становилась богаче. (13) Что толку уничтожать то, из-за чего и ведется война? Ведь тот, кто это делает, не оставляет себе самому ничего, кроме самой войны. (14) В прошлом году Филипп разорил больше союзнических фессалийских городов, чем все враги, когда-либо бывшие у Фессалии. (15) Да и у этолийцев он больше отнял, когда был их союзником, чем когда воевал с ними. Он захватил Лисимахию103, выгнав оттуда претора и этолийский гарнизон. (16) И подвластный ему город Киос104 он тоже разграбил и разорил дочиста. Столь же вероломно захватил он Фивы Фтиотийские105, Эхин, Ларису, Фарсал.

34. (1) Распаленный речью Александра, Филипп приказал передвинуть корабль поближе к берегу, чтобы его было слышно. (2) Когда начал он говорить, особенно нападая на этолийцев, его резко прервал Феней, заявивший, что дело не в речах: следует либо побеждать в войне, либо подчиняться более сильному. (3) «Ну, это-то ясно и слепому», – ответил Филипп, труня над Фенеевыми больными глазами, – от природы он был насмешливее, чем это пристало царю, и не упускал случая позабавиться даже в серьезном деле. (4) Затем он с негодованием заговорил о том, что этолийцы, как и римляне, требуют, чтобы он ушел из Греции, а сами даже не могут сказать, каковы ее, Греции, границы. Ибо даже в самой Этолии земли агреев, аподотов и амфилохийцев, составляющие ее очень большую часть, не принадлежат к Греции106. (5) «Вот этолийцы жалуются, – продолжил Филипп, – что я не стал щадить их союзников. Справедливо ли это, если у них самих древний обычай, разрешавший молодежи воевать (правда, без согласия государства) против собственных их союзников, приобрел силу закона? Разве не случается сплошь и рядом, что в каком-нибудь сражении обе воюющие стороны пользуются помощью этолийских отрядов? (6) И Киос я не захватил, но лишь помог Прусию107, своему союзнику и другу, в его осаде. И Лисимахию я от фракийцев спас, но навязанная мне нынешняя война отвлекла меня от защиты этого города, и теперь им владеют фракийцы. (7) Таков мой ответ этолийцам. Атталу же и родосцам я по справедливости ничего не должен: ведь это их вожди начали войну, а не я. (8) Впрочем, из уважения к римлянам я верну родосцам Перею, а Атталу – корабли с пленными, какие удастся разыскать. (9) А что касается требований о восстановлении Никефория и храма Венеры, то ответ у меня один: (10) поскольку нету другого способа восстановить срубленный лес или рощу, то расходы и заботу о посадках я уж возьму на себя, коль скоро царям вздумалось договариваться и о таких вещах». (11) А в конце речи он обрушился на ахейцев: начав с Антигона, он затем перечислил и свои заслуги перед их племенем, велел прочитать их о нем постановления, в которых собраны были все божеские и человеческие почести. (12) Наконец был прочтен их самый последний декрет, в котором объявлялось об отложении от царя. Резко порицая ахейцев за клятвопреступление, (13) он все же обещал вернуть им Аргос, а относительно Коринфа, сказал он, ему предстоит рассудить с римским командующим, а заодно и узнать, должен ли, по мнению римлян, он, Филипп, уйти из тех городов, которые захватил сам и которыми владеет по праву войны, или даже из тех, которые получил от своих предков.

35. (1) Ахейцы и этолийцы приготовились ответить на это, но поскольку солнце уже заходило, переговоры были отложены на следующий день, и Филипп вернулся на стоянку, с которой приплыл, а римляне и союзники – в лагерь. (2) На другой день Квинкций в условленное время прибыл к Никее, ибо именно это место было ими оговорено. Но в течение нескольких часов не появлялся ни сам Филипп, ни вестник от него. Когда уже совсем отчаялись его дождаться, внезапно появились корабли. (3) Царь объяснил, что ему были предъявлены столь суровые и постыдные условия, что он не знал, как быть, и потратил на обдумывание целый день. (4) Однако все сочли, что он умышленно затянул дело до вечера, чтобы у ахейцев и этолийцев не оставалось времени для ответа. (5) Это мнение укрепил и сам царь, попросив, чтобы ему было дозволено переговорить с самим римским командующим без посторонних: чем тратить время в препирательствах, лучше как-нибудь завершить дело. (6) Сперва предложения не приняли, дабы не казалось, что союзники устранены от переговоров. (7) Но поскольку Филипп продолжал настаивать, то остальные по общему решению удалились, а римский командующий с военным трибуном Аппием Клавдием подошел к кромке берега. (8) Царь с теми двумя, кто сопровождал его накануне, сошел на землю. Там они некоторое время беседовали с глазу на глаз. Что Филипп сообщил об этом разговоре своим – неизвестно; (9) Квинкций же доложил союзникам, что царь уступает римлянам все побережье Иллирика, возвращает перебежчиков и пленных, какие найдутся; Атталу – корабли и захваченных с ними моряков; (10) родосцам он вернет область, называемую Переей, но Иаса и Баргилий не уступит; (11) этолийцам возвратит Фарсал и Ларису, но Фив не отдаст; ахейцам же уступит не только Аргос, но и Коринф. (12) Такое решение царя о том, что именно он уступит, а что нет, не понравилось союзникам. При этих условиях они больше потеряли бы, чем выиграли. (13) Союзники считали, что причины войн не будут устранены, пока царь не уберет из Греции все гарнизоны.

36. (1) Так, перебивая друг друга, восклицали все союзники, и крики их донеслись даже до Филиппа, стоявшего в отдалении. (2) Тогда он попросил у Квинкция отложить все на следующий день: завтра он уже наверняка либо сам убедит остальных, либо даст убедить себя. Для переговоров был выбран берег у Трония108. (3) Все сошлись туда вовремя. Филипп сначала принялся умолять и Квинкция, и всех присутствующих не лишать себя надежды на мир, (4) а затем попросил дать ему время, чтобы он мог отправить послов в Рим, к сенату: он примет мирный договор или на условиях, о которых шла речь, или на любых других, какие предложит сенат. (5) Остальным это отнюдь не понравилось: они усмотрели здесь лишь стремление промедлить и выиграть время для стягивания сил. (6) Но Квинкций возразил, что такое сомнение было бы справедливо, будь теперь лето и время военных действий, а сейчас стоит зима, и они ничего не теряют, назначив срок для отправки послов; (7) притом сенату все равно предстояло бы рассматривать и утверждать любой договор, который они заключили бы с царем, а тут можно выяснить мнение сената, пока зима и так предоставляет необходимый для этого перерыв в войне.

(8) С этим согласились и остальные предводители союзников. Было объявлено перемирие на два месяца; союзники решили, что каждый из них сам отправит послов к сенату для разъяснений, чтобы коварный царь не ввел сенат в заблуждение. (9) К соглашению о перемирии было сделано добавление, что царские гарнизоны должны уйти из Фокиды и Локриды немедленно. (10) Сам Квинкций для придания посольству веса отрядил вместе с союзническими послами афаманского царя Аминандра, а также Квинта Фабия (он был сыном сестры жены Квинкция), Квинта Фульвия и Аппия Клавдия.

37. (1) По прибытии в Рим первыми были заслушаны послы союзников, а не царя. Почти вся речь их была посвящена нападкам на Филиппа, (2) но более всего они произвели впечатление на сенат, объясняя расположение суши и моря в этой области, (3) дабы для всех сделалось очевидным, что Греция не может быть свободна, покуда царь удерживает Деметриаду в Фессалии, Халкиду на Евбее, Коринф в Ахайе; (4) сам Филипп более всерьез, чем в шутку, называет их оковами Греции. (5) Затем впустили посланцев царя. Когда они было завели длинную речь, их прервали коротким вопросом, собирается ли Филипп уйти из этих трех городов; тут они заявили, что по поводу этих именно городов у них нет полномочий, – тем речь и закончилась. Так царские представители отосланы были без соглашения о мире, а Квинкцию была предоставлена свобода действий в вопросах мира и войны. (6) Сам же он, вполне убедившись, что сенату война не прискучила, отказался в дальнейшем от переговоров с Филиппом и объявил, что примет только такое посольство, которое возвестит о готовности царя уйти из всей Греции. Квинкций жаждал не мира, но победы.

38. (1) Царь, понимая, что спор придется решать оружием и что ему надлежит отовсюду стягивать силы, всего более беспокоился за удаленные от него ахейские города, причем за Аргос больше, чем за Коринф. (2) И он почел за благо передать их лакедемонскому тирану Набису как бы на сохранение, с тем, чтобы в случае царской победы тот вернул их, в противном же случае оставил себе. Царь написал Филоклу, который начальствовал над Коринфом и Аргосом, чтобы тот договорился с тираном. (3) Помимо того что и сама эта передача являлась подарком, Филокл добавил, что царь готов соединить браком своих дочерей с сыновьями Набиса в залог его будущей дружбы с тираном. (4) Сначала тот отказывался взять город иначе, как по приглашению самих аргосцев, если они решат призвать его на помощь. (5) Но затем, когда он узнал, что горожане на многолюдной сходке не только отвергли, но и прокляли имя тирана, это показалось ему подходящим поводом для того, чтобы их обобрать. Он велел Филоклу передать ему город, когда тот пожелает. (6) Ночью тиран тайно от всех был впущен в Аргос; на рассвете он овладел всеми господствующими позициями и запер ворота. (7) Лишь немногим из числа знати в первый миг замешательства удалось выскользнуть из города. В их отсутствие имущество их было разграблено. У оставшихся же отняли золото и серебро, а также потребовали от них очень больших денег. (8) Те, кто незамедлительно выплатил требуемое, были отпущены без глумления и истязаний; заподозренные же в утайке или сокрытии чего-либо, подвергались, подобно рабам, истязаниям и пыткам. (9) Собрав затем сходку, Набис обнародовал два законопредложения: одно об отпущении долгов, а другое – о подушном перераспределении земли. Тем, кто жаждал мятежей, были вручены сразу два факела, чтобы распалять чернь против знати109.

39. (1) Овладев городом аргосцев, тиран мгновенно забыл, от кого и на каких условиях принял город, – (2) отрядив послов в Элатею к Квинкцию, и к Атталу, зимовавшему на Эгине, он оповестил их, что Аргос в его власти, и если Квинкций прибудет туда на переговоры, они, несомненно, обо всем договорятся. (3) Квинкций, чтобы лишить Филиппа и этой опоры, обещал приехать и послал к Атталу, чтобы тот, отплыв с Эгины, встретился с ним в Сикионе. (4) Сам же он, покинув Антикиру, с десятью квинкверемами, которые в эти самые дни привел с зимней стоянки на Коркире его брат Луций Квинкций, прибыл в Сикион. (5) Аттал был уже там. Он убедил Квинкция не ходить в самый Аргос, ибо следует тирану идти к римскому полководцу, а не наоборот. (6) Недалеко от города было место под названием Микеника: сговорились встретиться там. (7) Квинкций явился с братом и несколькими военными трибунами, Аттал – с царской свитой, ахейский претор Никострат – с немногими воинами. (8) Тиран ждал их там со всем своим войском. Вооруженный, в окружении вооруженных же спутников, он вышел почти на середину поля, разделявшего стороны; безоружный Квинкций вышел с братом и двумя военными трибунами. Аттала, тоже безоружного, обступили претор ахейцев и один из придворных. (9) Тиран начал свою речь с извинений, что он прибыл на переговоры вооруженным, в сопровождении вооруженной свиты, а римский командующий и царь, как он видит, безоружны: он, Набис, не их-де боится, но аргосских изгнанников. (10) Затем, когда зашла речь об условиях дружбы, римлянин потребовал двух вещей: (11) во-первых, прекратить войну с ахейцами и, во-вторых, послать ему вспомогательные части против Филиппа. Помощь он послать обещал, а с ахейцами вместо мира было заключено перемирие впредь до окончания войны с Филиппом.

40. (1) По почину царя Аттала возник спор об Аргосе: он утверждал, что тиран силой удерживает город, преданный в его руки коварством Филокла. Тот возражал, что сами аргосцы позвали его для защиты. Царь потребовал собрать сходку аргосцев, чтобы выяснить это, – тиран не возражал. (2) Но, настаивал царь, сходка должна быть свободной, она призвана без вмешательства лакедемонян решить, чего хотят аргосцы, а для этого следует вывести из города гарнизон. (3) Тиран отказался вывести войска. Спор кончился безрезультатно. (4) В итоге переговоров тиран дал римлянам шестьсот критян; между ахейским претором Никостратом и лакедемонским тираном было заключено перемирие на четыре месяца.

(5) Оттуда Квинкций отправился к Коринфу и подошел к воротам с критской когортой, дабы показать начальнику города Филоклу, что тиран отложился от Филиппа. (6) Филокл и сам вышел на переговоры к римскому командующему, и когда тот стал побуждать его немедленно уйти, передав им город, ответил словами, из которых не следовало, что он отказывается, но скорее, что хочет отложить это дело. (7) Из Коринфа Квинкций переплыл в Антикиру и оттуда послал брата разузнать, как настроены акарнанцы. (8) Аттал же из Аргоса приплыл в Сикион110. (9) Там государство прибавило к прежде оказанным царю почестям новые, а царь, помимо того, что он некогда выкупил для сикионцев за огромные деньги священное Аполлоново поле, и на сей раз не обошел союзный и дружественный город своей щедростью, подарив ему десять талантов серебра и десять тысяч медимнов пшеницы. С тем он вернулся в Кенхреи к кораблям.

(10) А Набис, оставив в Аргосе сильный гарнизон, вернулся в Лакедемон. Если сам он обирал мужчин, то для ограбления женщин он послал в Аргос свою жену. (11) Приглашая к себе то одну, то другую знатную женщину, то нескольких, связанных между собой родством, она увещеваниями и лестью, а когда и угрозами отобрала у них не только золото, но в конце концов даже одежду и все женские украшения.

КНИГА XXXIII

1. (1) Вот что произошло зимой. А с началом весны Квинкций вызвал Аттала в Элатию и, желая подчинить своей власти племя беотийцев, которые все еще колебались в нерешительности, двинулся через Фокиду: лагерь он разбил в пятидесяти милях от Фив, главного города Беотии. (2) Оттуда он на следующий день двинулся к городу с одним манипулом1. С ним был Аттал и посольства, во множестве прибывавшие отовсюду. Гастатам2 легиона (их было две тысячи) он приказал следовать за собой на расстоянии мили. (3) Почти на половине дороги его встретил претор беотийцев Антифил, а горожане со стен глядели на приближение римского командующего с царем. (4) Им казалось, что вооруженных воинов при них немного – ведь гастатов, следовавших позади, не было видно из-за изгибов дороги, петляющей по долинам. (5) Уже приблизившись к городу, Квинкций замедлил свой ход, как будто приветствуя вышедшую ему навстречу толпу. На самом же деле он задержался, чтобы подоспели гастаты. (6) А горожане, которые толпою шли перед ликтором, заметили следовавшую позади колонну воинов не прежде, чем подошли к отведенному для командующего дому. (7) Тут все оцепенели, как будто город коварством претора Антифила был предан неприятелю и будет им взят. Стало ясно, что собрание беотийцев, назначенное на следующий день, не сможет принять независимого решения. (8) Но они скрыли печаль, которую обнаруживать было бы и бесполезно, и небезопасно.

2. (1) На собрании первым стал говорить Аттал. Начав с заслуг своих предков и перечислив собственные заслуги как перед всей Грецией вообще, так и в особенности перед беотийцами, он вдруг запнулся и рухнул навзничь. (2) Аттал был слишком стар и дряхл, чтобы выдержать усилие, потребное для произнесения речи. (3) У него отнялись ноги, и пока его относили домой, собрание ненадолго прервалось. (4) Затем говорил ахейский претор Аристен, выслушанный с тем большим вниманием, что он внушал беотийцам то же самое, что уже внушил ахейцам3. (5) Сам Квинкций добавил немного, он превозносил в своей речи более римскую честность, нежели силу оружия или мощь державы. (6) Потом Дикеарх из Платей4 внес и прочитал предложение о союзе с римлянами. Поскольку противоречить никто не осмелился, все беотийские общины, проголосовав, постановили принять это предложение и ввести его в силу. (7) После роспуска собрания Квинкций задержался в Фивах ровно настолько, насколько того требовало происшедшее с Атталом несчастье. (8) Когда стало видно, что сейчас болезнь не угрожает жизни, но лишь расслабила тело, он оставил его для необходимого лечения, а сам вернулся в Элатию. (9) Таким образом, беотийцы, как раньше ахейцы, были вовлечены в союз, а Квинкций, обезопасив и замирив свой тыл, обратил все помыслы на Филиппа и на то, как завершить войну.

3. (1) Ранней весной, когда послы вернулись из Рима, ни о чем не договорившись, Филипп объявил набор по всем городам царства. Но молодых людей сильно недоставало, (2) так как беспрерывные войны истребили уже многие поколения македонян. (3) Даже в царствование самого Филиппа очень многие пали в морских войнах против родосцев и Аттала, в сухопутных – против римлян. (4) Итак, он стал записывать в войско новобранцев шестнадцати лет; под знамена были призваны и дослужившие до отставки ветераны, сохранившие хоть немного сил. (5) Пополнив таким образом войско, царь после весеннего равноденствия стянул силы к Дию5. Там он разбил постоянный лагерь и поджидал врага, ежедневно упражняя воинов. (6) А Квинкций, примерно в те же дни покинув Элатию, миновал Троний и Скарфею и прибыл к Фермопилам. (7) Там, в Гераклее, он застал собрание этолийцев, совещавшихся, с какими силами сопровождать на войну римского командующего. (8) Узнав, чторешили союзники, Квинкций на третий день перебрался из Гераклеи в Ксинии и, расположив лагерь на границе меж энианами и фессалийцами, стал поджидать вспомогательные этолийские войска. (9) Этолийцы не замешкались: шестьсот пехотинцев и четыреста всадников пришли под командованием Фенея. Чтобы не вызывать недоумения задержкой, Квинкций тут же снялся с лагеря. (10) По переходе во Фтиотиду к нему присоединились пятьсот гортинцев с Крита под водительством Киданта и триста аполлонийцев, все одинаково вооруженные6, а через некоторое время – Аминандр с тысячей двумястами афаманскими пехотинцами.

(11) Узнав о выступлении римлян из Элатии, Филипп почувствовал, что решительная битва близка, и счел нужным подбодрить воинов; (12) в своей речи он сначала долго распространялся о доблестях предков, о военной славе македонян и лишь потом перешел к тому, что внушало тогда наибольший страх, но могло пробудить и некоторую надежду.

4. (1) Да, сказал он, македоняне потерпели поражение в теснинах у реки Аой – но ведь македонская фаланга трижды опрокидывала римлян под Атраком7. (2) Да и в том, что не удержали эпирского ущелья, виноваты были сначала те, кто плохо стоял на страже, (3) а затем, во время самого сражения, легковооруженные воины и наемники. Фаланга же македонян и тогда выстояла, и всегда будет непобедима на ровной местности и в правильном сражении.

(4) Теперь в фаланге было собрано шестнадцать тысяч воинов, вся боевая мощь Македонского царства, а кроме них – две тысячи воинов с легкими щитами (их называют пелтастами); фракийцев и иллирийцев (это их племя именуется траллы) было поровну – по две тысячи, (5) да еще почти полторы тысячи разноплеменных наемников, да две тысячи конницы. С такими вот силами царь поджидал врага. (6) У римлян было примерно столько же, и лишь в коннице они имели перевес благодаря приходу этолийцев.

5. (1) Когда Квинкций придвинул свой лагерь к Фтиотийским Фивам8, он понадеялся, что глава общины Тимон предаст город. Квинкций подошел к стенам с несколькими легковооруженными и всадниками. (2) Но надежда оказалась настолько тщетной, что римляне даже были вынуждены вступить в бой с совершившими вылазку горожанами, и дело бы кончилось скверно, не подоспей из лагеря срочно вызванные пехотинцы и всадники. (3) Когда из этой опрометчивой затеи ничего не вышло, Квинкций отказался пока от дальнейших попыток взять город. (4) Он был достаточно осведомлен о том, что царь уже в Фессалии, но не знал еще, куда он направился. И вот, разослав воинов по полям, он приказал рубить лес и готовить жерди для частокола.

(5) Македоняне и греки тоже ставили частоколы, но их жерди не были удобны для переноски и не обеспечивали прочности самого укрепления: (6) деревья они срубали слишком большие и слишком ветвистые, так что нести их вместе с оружием воины не могли. Когда же этим частоколом обносили лагерь, то разрушить такую изгородь было очень легко. (7) Дело в том, что редко расставленные стволы больших деревьев возвышались над прочими, а за многочисленные и крепкие сучья было удобно браться прямо руками, (8) так что двое, много трое, юношей, напрягшись, могли вытащить один ствол, и вот уже в частоколе, как распахнувшиеся ворота, зияла дыра, которую нечем было тут же закрыть.

(9) Римляне же срубают легкие жерди, по большей части раздваивающиеся, с тремя-четырьмя, не более, ветками, чтобы воину удобно было, повесив оружие за спину, нести их сразу по нескольку. (10) Римляне так тесно вбивают колья и переплетают ветки, что невозможно разобрать, где какого ствола ветка. (11) Концы веток настолько заострены и так между собою перепутаны, что не остается места протиснуть руку (12) и не за что ухватиться, не за что потянуть. Переплетенные ветви крепко держат друг друга, и даже если вдруг удастся вытащить одну жердь, то откроется лишь небольшой просвет и заменить вынутую жердь будет совсем легко9.

6. (1) На другой день Квинкций снялся с места; воины несли колья с собой, чтобы разбить лагерь в любом месте. (2) Пройденный путь был невелик, и, остановившись примерно в шести милях от Фер, командующий послал разведать, в какой части Фессалии находится неприятель и что он затевает. Царь был около Ларисы. (3) Он уже знал, что римляне от Фив двинулись к Ферам. Горя желанием как можно скорее решить дело боем, Филипп и сам пошел на врага. Он разбил лагерь в четырех милях от Фер.

(4) Назавтра легковооруженные отряды обеих сторон отправились занять холмы, господствующие над городом. Они заметили друг друга, находясь на равном расстоянии от возвышенности, которой должны были овладеть. (5) Оба отряда остановились и послали каждый в свой лагерь гонцов с известием, что вопреки ожиданиям наткнулись на неприятеля и спрашивают, что предпринять. В ожидании ответа они бездействовали (6) и были в тот день отозваны в свои лагери, так и не начав битвы. На следующий день вокруг тех же холмов произошло конное сражение, в котором царская конница была обращена в бегство и отогнана в лагерь, не в малой мере благодаря этолийцам. (7) Обеим сторонам сильно мешало поле, густо заросшее деревьями, и сады, какие бывают в пригородах, а также дороги, огороженные плетнями и кое-где прегражденные. (8) Поэтому и тот и другой полководец решили уйти из этой местности, и оба, словно по уговору, двинулись к Скотусе10: Филипп надеялся пополнить там запасы провианта, а римлянин – прийти первым и оставить неприятеля без продовольствия. (9) Целый день оба войска шли, не видя друг друга за разделявшей их цепью холмов. (10) Римляне разбили лагерь у Эретрии во Фтиотиде, а Филипп – над рекой Онхестом. (11) Даже на другой день, когда Филипп стал лагерем у так называемого Меламбия, в скотусских землях, а Квинкций – у Фетидия в фарсальской земле, ни те ни другие твердо не знали, где находится неприятель. (12) На третий день сперва хлынул ливень, а затем сгустился туман и стало темно – римляне из страха перед засадами остались в лагере.

7. (1) Филипп, торопившийся в путь, (2) не убоялся туч, спустившихся на землю после дождя: он приказал поднять знамена. Однако густой мрак и туман настолько затмили свет дня, что знаменосцы не видели дороги, а воины – знамен. Войско двигалось по неизвестно чьим крикам, словно заблудившееся ночью, походный строй смешался. (3) Перевалив через холмы, которые называются Киноскефалы11, македоняне разбили лагерь и выставили сильную охрану из пехотинцев и всадников. (4) Хотя римлянин оставался в том же лагере у Фетидия, он все-таки послал десять турм конницы и тысячу пехотинцев на разведку, наказав им стеречься засады, какую в ненастный день легко устроить даже на открытом месте12. (5) Когда этот отряд наткнулся на занявшего холмы неприятеля, обе стороны застыли на месте, испугавшись друг друга, а потом послали гонцов в свои лагеря к полководцам и, когда прошло первое потрясение от неожиданности, не стали долее уклоняться от битвы. (6) Она завязалась сначала между немногими вырвавшимися вперед дозорами, потом сражавшихся стало больше – на помощь оттесненным стали приходить подкрепления. Римляне оказались малочисленней, они слали к командующему гонцов одного за другим, сообщая, что их одолевают. (7) Квинкций спешно двинул на выручку пятьсот всадников и две тысячи пехоты, по большей части этолийцев, под началом двух военных трибунов. Это поправило ухудшившееся было положение римлян, (8) и вот уже с переменой счастья македоняне принялись, терпя неудачу, через гонцов просить у царя подкреплений. Но так как он из-за павшего на землю тумана совсем не ожидал сражения в этот день, немалая часть солдат и союзников разосланы были за продовольствием. Некоторое время Филипп в страхе не ведал, на что решиться. (9) Но гонцы продолжали настаивать, а туман на горной гряде между тем уж рассеялся, и стало видно, что македоняне оттеснены на самый высокий из окружающих холмов, (10) где их защищают скорее выгоды местоположения, чем оружие. И тогда наконец Филипп решился послать навстречу опасности все свои силы, лишь бы не жертвовать теми, кто остался без защиты. (11) Он послал туда предводителя наемников Афинагора со всеми вспомогательными частями, кроме фракийских, а также с македонской и фессалийской конницей. (12) С их появлением римляне были согнаны с гряды и остановились не раньше, чем достигли равнины. (13) Главная заслуга в предотвращении повального бегства принадлежала этолийским конникам. В те времена это была лучшая конница в Греции, но в пехоте этолийцы уступали своим соседям.

8. (1) Все новые и новые гонцы возвращались к царю из сражения с преувеличенно радостными известиями, крича, что римляне в страхе бегут; и в конце концов это побудило царя выстроить к бою все войска, (2) хоть он и не желал этого, хоть и медлил, твердя, что все делается опрометчиво, что ему не нравится ни место, ни время сражения. (3) Так же поступил и римский военачальник, подвигнутый более неизбежностью битвы, чем удачным стечением обстоятельств. Правое крыло он оставил в запасе, выстроив слонов впереди знамен, а сам c левым крылом, включавшим все легковооруженные отряды, двинулся на врага. (4) При этом он ободрял воинов, напоминая, что они будут биться с теми самыми македонянами, которых, преодолев суровость природы, отбросили и разбили в эпирских ущельях, окруженных горами и реками, (5) с теми, которых еще раньше победили под водительством Публия Сульпиция, когда те заняли проход в Эордею13. Македонское царство держится одной только славой – не мощью, но теперь и слава эта померкла.

(6) Как раз в это время римляне добрались до своих, которые стояли в глубине долины, – с появлением войска и полководца они возобновили битву и, перейдя в наступление, обратили врага вспять. (7) А Филипп с пелтастами14 и правым крылом пехоты – лучшей частью македонского войска, которую называют фалангой, – чуть не бегом приближался к неприятелю; (8) Никанору, одному из своих приближенных, он приказал следовать прямо за ним с остальными силами.

(9) Вначале, взойдя на кряж, царь нашел там оружие (его было немного) и тела врагов, он увидел, что тут была битва, что римляне отсюда отброшены и теперь сражение идет возле неприятельского лагеря; Филипп воспрял было от охватившей его радости, (10) но вскоре, когда страх перекинулся на его воинов и они побежали, он встревожился. На миг у него возникло сомнение, не вернуть ли войско в лагерь. (11) Однако противник приближался, истребляя бегущих, и спасти их можно было, лишь придя им на помощь; да и для самого царя отступление не было бы безопасным. (12) Вынужденный вступить в решающую схватку, когда часть его сил еще не подоспела, царь расположил конницу и легковооруженные отряды на правом фланге; (13) пелтастам и македонской фаланге он приказал отложить копья, длина которых стала помехой, и сражаться мечами. (14) А чтобы строй труднее было прорвать, царь снял половину воинов с переднего края и удвоил число рядов так, чтобы построение сделалось скорее глубоким, чем развернутым вширь. При этом он приказал сдвинуть ряды, чтобы воин соприкасался с воином, оружие с оружием.

9. (1) Квинкций принял в свой строй тех, кто был до этого в деле, пропустив их между знаменами и боевыми порядками, и тотчас трубач подал знак к сражению. (2) Рассказывают, что битва началась таким криком, какой редко случается услышать: оба войска издали клич одновременно, и не только те, кто был в строю, но даже оставленные в запасе и те, кто как раз вступил в бой. (3) На правом фланге местность благоприятствовала царю: он занимал высоты и в сражении одерживал верх. На левом фланге наступило полное замешательство, когда стала приближаться та часть фаланги, которая была в хвосте. (4) Середина строя (она была смещена к правому флангу) оставалась только зрителем битвы, словно не имевшей к ней отношения. (5) Подоспевшая фаланга, выстроенная скорей для похода, чем для сражения, едва вышла на кряж. (6) Квинкций и направил удар именно против фаланги, не выстроившейся еще к бою, хоть видел, что на правом фланге римляне отступали. Вперед он пустил слонов, рассчитывая, что, если побежит часть врагов, она увлечет за собой и остальных. (7) Расчет оказался верен: напуганные животными македоняне сразу же повернули назад. (8) Остальные устремились за ними; тут один из военных трибунов, действуя сообразно обстоятельствам, оставил в строю столько воинов, сколько требовалось для верной победы, а сам с двадцатью знаменами15 совершил быстрый обход и зашел в тыл правому крылу врага. (9) Никакой строй не сохранит порядок от замешательства, подвергшись удару с тыла, но тут неизбежное смятение усугублялось еще и тем, (10) что тяжелая и неуклюжая македонская фаланга не могла развернуться, да этого и не допустили бы те римляне, которые только что отступали от ее лобового удара, а тут принялись наседать на врага, перепуганного нападением с другой стороны16. (11) К тому же теперь против македонян была и сама местность, ибо, гоня неприятеля вниз по склону17, они тем самым отдали кряж противнику, зашедшему с тыла. Недолгое время македонян избивали с двух сторон, а потом они почти все, побросав оружие, пустились в бегство.

10. (1) Филипп с немногими пехотинцами и конниками сперва поднялся на самый высокий холм, чтобы взглянуть, какая судьба постигла его левое крыло, (2) но затем, увидев там повальное бегство, а на всех высотах – сверкание римских знамен18 и оружия, он и сам покинул поле битвы. (3) Квинкций теснил отступающих, как вдруг заметил, что македоняне поднимают копья; не понимая их намерений, он несколько придержал воинов, озадаченный необычным зрелищем. (4) Затем, сообразив, что такой у македонян способ сдаваться в плен, он решил дать пощаду побежденным. (5) Но воины не поняли ни того, что враги сдаются, ни того, что именно хочет командующий, – они набросились на противника; после первых убитых остальные бежали врассыпную. (6) Царь потеряв голову умчался к Темпейской долине. Там он остановился на день в Гонне, чтобы собрать уцелевших после сражения. Римляне победителями ворвались во вражеский лагерь, рассчитывая на добычу, но обнаружили, что большая ее часть уже разграблена этолийцами. (7) В тот день было перебито восемь тысяч врагов, а пять тысяч взято в плен. Победители потеряли около семисот человек. (8) Если верить Валерию19, безмерно преувеличивающему все на свете числа, то врагов в тот день пало сорок тысяч, а в плен взято (здесь вымысел более скромный) пять тысяч семьсот человек да двести сорок девять знамен. (9) Клавдий20 также пишет о гибели у неприятеля тридцати двух тысяч и пленении четырех тысяч трехсот человек. (10) Мы же здесь не то чтобы предпочли самое меньшее число, но последовали за Полибием, писателем, который надежен во всем, что касается римской истории вообще и в особенности тех ее событий, которые развертывались в Греции21.

11. (1) А Филипп собрал беглецов, что, разбросанные превратностями битвы, шли по его следам, и отступил в Македонию. В Ларису он послал гонцов с приказом сжечь царские архивы, чтобы они не попали в руки врага. (2) Квинкций же, часть пленных и добычи продав, а часть предоставив воинам, двинулся в Ларису, не зная толком, куда ушел царь и что у него на уме. (3) Туда прибыл царский гонец. Предлогом к этому была просьба о перемирии, необходимом для погребения павших в битве. На самом же деле царь просил дозволения отправить к нему послов. (4) Римлянин согласился и на то, и на другое; мало того, он передал царю, что велит ему не унывать. Более всего это задело этолийцев, которые уже начали беспокоиться, жалуясь, что победа изменила командующего: (5) до битвы он имел за правило делиться с союзниками всем, и большим, и малым, – а сейчас их отстранили от любых совещаний, и он решает все сам, по собственному разумению. (6) Вот он уже ищет дружеских отношений с Филиппом; пусть все тяготы и невзгоды войны вынесли на себе этолийцы, выгоды и плоды мира римлянин присвоит себе22. (7) Они и в самом деле были уже не в прежней чести, но не знали, почему ими пренебрегают, и были уверены, будто Квинкций, муж неподкупный, алчет царских даров. (8) А он по заслугам сердился на этолийцев и за их ненасытную жадность к добыче, и за надменность, с которой они приписывали себе славу победителей, (9) и за вздорную похвальбу, оскорблявшую всеобщий слух; кроме того, он считал, что в случае устранения Филиппа и крушения македонского могущества этолийцы сделаются хозяевами Греции. (10) По этим-то причинам он и вел потихоньку к тому, чтобы их ценность и вес в глазах прочих падали.

12. (1) С неприятелем было заключено перемирие на пятнадцать дней, а с самим царем назначены переговоры. Перед их началом Квинкций собрал союзников на совещание (2) и предложил им высказываться об условиях мира. Афаманский царь Аминандр кратко выразил свое мнение: нужен такой договор, чтобы Греция даже в отсутствие римлян была в силах отстаивать и мир, и свою свободу. (3) Еще более суровым было суждение этолийцев: в краткой речи они воздали скупую хвалу справедливости и последовательности римского полководца, который с теми советуется об условиях мира, кого называл союзниками во время войны; (4) однако, сказано было дальше, он кругом обманывается, если думает, что можно достичь прочного мира для римлян или свободы для Греции, пока Филипп не убит или не лишен царства. А ведь сделать и то и другое легко – стоит лишь воспользоваться удачей. (5) На это Квинкций отвечал, что этолийцы забывают и римский обычай, и свои собственные суждения: (6) сами же они на всех предшествующих советах и переговорах всегда рассуждали об условиях мира, а не о войне на уничтожение; (7) а римляне издревле склонны щадить побежденных: недавно они согласились на мир даже с Ганнибалом и карфагенянами, явив тем выдающийся пример кротости. (8) Но даже если оставить в стороне карфагенян, – сколько раз союзники шли на переговоры с самим Филиппом, ни разу речь не шла о том, чтобы ему отречься от престола. Ужель они станут неумолимы только оттого, что он проиграл битву? (9) С вооруженным врагом надобно быть безжалостным, но с побежденным всего важнее великодушие. (10) Македонские цари представляют собой угрозу свободе греков; но если уничтожить их царство, их народ, то в Македонию, в Грецию хлынут племена дикие и неукротимые – фракийцы, иллирийцы, галлы. (11) Как бы союзники, заботясь об устранении ближайшей угрозы, не открыли дверь для несчастий куда как страшнейших! (12) Тут его прервал Феней, претор этолийцев. Он ручался, что Филипп немедленно возобновит войну, если сейчас удастся ему ускользнуть. (13) «Перестаньте раздорить там, где надлежит совещаться!– отрезал Квинкций.– Мир будет заключен на таких условиях, что он не сможет вновь начать войну».

13. (1) На другой день после совета царь прибыл на место переговоров в ущелье, ведущее к Темпейской долине23, (2) и на третий день состоялась его встреча с собравшимися в большом числе римлянами и союзниками. (3) Филипп весьма благоразумно решил, что лучше ему по собственной воле отказаться от того, без чего мира все равно не добиться, чем уступать после долгих препирательств, – (4) он заявил, что отдает все, чего требовали от него римляне, все, чего добивались союзники на прошлых переговорах, а в остальном доверяется сенату. (5) Казалось, этим своим ходом он заставил замолчать даже самых лютых недругов, однако среди всеобщего молчания подал голос этолиец Феней: (6) «Так что же, Филипп, вернешь ли ты наконец Фарсал, и Ларису Кремасту, и Эхин, и Фтиотийские Фивы?» (7) Филипп отвечал, что союзники могут занять их незамедлительно. Тут между римским военачальником и этолийцами возник спор из-за Фив: (8) Квинкций утверждал, что они принадлежат римскому народу по праву войны: ведь когда, еще не начавши враждебных действий, он подошел к городу с войском, предлагая дружбу, они, имея полную возможность отложиться от царя, предпочли союз с ним союзу с римлянами24. (9) Феней же говорил, что справедливость требует вернуть этолийцам то, чем они владели до войны, хотя бы за их помощь в этой войне; (10) да и в первом соглашении25 было оговорено, что вся военная добыча и все, что можно унести или увезти, достанется римлянам, а земля и захваченные города – этолийцам. (11) «Вы сами, – возразил ему Квинкций, – нарушили условия того договора, когда без нас заключили мир с Филиппом. (12) Но даже если бы тот договор оставался в силе, данное условие касалось лишь захваченных городов, а общины Фессалии перешли под нашу власть добровольно»26. (13) С его словами согласились все союзники, этолийцам же они причинили непреходящую обиду и вскоре стали для них даже причиной войны и вызванных ею великих бедствий27.

(14) С Филиппом было договорено, что он даст в заложники своего сына Деметрия и некоторых из числа друзей, а также выплатит двести талантов; относительно всего прочего ему предстояло отправить в Рим послов, для чего заключалось перемирие на четыре месяца. (15) Было решено, что, если сенат отвергнет мирные предложения, заложники и деньги будут Филиппу возвращены. Говорят, что самая важная причина, побудившая римского полководца спешить с заключением мира, крылась в Антиохе: стало известно, что тот готовит войну и собирается переправляться в Европу.

14. (1) Тогда же, а как передают некоторые, даже в тот самый день, ахейцы в правильном сражении разбили под Коринфом царского полководца Андросфена. (2) Собираясь использовать этот город как оплот в борьбе против греческих городов, (3) царь захватил в заложники его старейшин – он вызвал их к себе, будто бы для переговоров о том, сколько конников могли бы выставить для войны коринфяне. (4) Помимо уже находившихся там пятисот македонян и еще восьмисот разноплеменных воинов из всех родов вспомогательных войск, Филипп послал туда тысячу македонян, да тысячу двести иллирийцев и фракийцев, да восемьсот критян (эти сражались в обоих станах). (5) К ним добавили тысячу беотийцев, фессалийцев и акарнанцев (все со щитами) и еще семьдесят юношей из числа самих коринфян, так что в общей сложности получалось шесть тысяч воинов. Все это внушало Андросфену уверенность в исходе сражения. (6) Претор ахейцев Никострат с двумя тысячами пехоты и сотней конников находился в Сикионе, но, видя превосходство противника и в численности, и в родах войск, не покидал стен. (7) Царские пехотинцы и конники во множестве рыскали по округе, грабя земли Пеллены, Флиунта и Клеон. (8) Затем они перешли в пределы сикионцев, попрекая врагов трусостью. Грабили они также и все ахейское побережье, плавая вокруг него на кораблях. (9) При этом враги распыляли силы и, как всегда бывает при излишней самонадеянности, вели себя беспечно. И вот Никострат вознадеялся напасть на них неожиданно (10) и разослал по окрестным городам гонцов оповестить тайно, какие силы от каждой общины и когда должны собраться в Апелавр – это место в Стимфальской земле28. (11) Когда в условленный день все было готово, он выступил оттуда и стремительным броском через пределы Флиунта прибыл ночью в Клеоны, причем никто не догадывался о его замысле. (12) А было у него пять тысяч пехоты, из них <...> легковооруженных, и триста конников. С этим войском он стал выжидать, послав лазутчиков следить за передвижением неприятеля.

15. (1) Ничего не подозревавший Андросфен оставил Коринф и поставил свой лагерь у Немеи, реки, протекающей между землями Коринфа и Сикиона. (2) Там он разделил войско пополам: одну половину отпустил, а другую разбил на три части и приказал ей вместе со всей конницей двинуться в разные стороны для одновременного грабежа пелленских, сикионских и флиунтских полей. (3) И вот эти три отряда разошлись в разные стороны. Как только это стало известно Никострату в Клеонах, он тотчас выслал сильный отряд наемников, чтобы занять ущелье, ведущее в коринфскую землю. (4) А сам он поставил перед знаменами конницу, которой предстояло идти впереди, и двинулся прямиком за нею с двойным отрядом. (5) Одну его часть составляли легковооруженные наемники, другую тяжеловооруженные пехотинцы29 – главная сила в войсках этих племен. (6) И пехота, и конница находились уже недалеко от неприятельского лагеря; тут некоторые из фракийцев напали на врагов, рассеявшихся и разбредшихся по полям. Весь лагерь мгновенно был охвачен страхом. (7) Испугался и Андросфен: ему случалось видеть неприятеля, лишь когда тот разрозненными небольшими отрядами появлялся на холмах перед Сикионом, не осмеливаясь спуститься строем в открытое поле. И уж во всяком случае полководец никогда не поверил бы, что противник появится со стороны Клеон. (8) Он велел трубой созывать в лагерь разбредшихся воинов, а оставшимся приказал спешно разобрать оружие. Выведя этот неполный строй за ворота лагеря, он выстроил его к бою на высоком берегу реки. (9) Поскольку остальные не смогли ни собраться, ни построиться, то и эти не сумели выдержать первого же натиска. (10) В наибольшем числе явились к знаменам македоняне, и благодаря им исход боя долго оставался неясен. (11) Но затем из-за повального бегства всех прочих македоняне остались в одиночестве; когда их с разных сторон стали теснить уже два неприятельских отряда (легковооруженные с фланга, а щитоносцы с пелтастами в лоб), то и они, видя, что дело плохо, (12) сперва начали шаг за шагом отступать, а затем не выдержали натиска и обратились в бегство. Побросав оружие, не надеясь более удержать лагерь, они устремились к Коринфу. (13) Преследовать их Никострат отрядил наемников, а конницу и вспомогательные фракийские части наслал на тех, которые грабили Сикионские поля. Там тоже произошло великое избиение, едва ли не большее, чем в самом сражении. (14) Между тем разорители пелленских и флиунтских полей нестройной толпой возвращались в лагерь. Некоторые из них, ни о чем не догадываясь, подошли к неприятельским караулам, будто к своим, (15) а другие, заметив там суету и заподозрив неладное, разбежались. Этих, блуждавших по полям окружили тамошние поселяне. (16) В тот день неприятель потерял тысячу пятьсот человек убитыми и триста попали в плен. Вся Ахайя была избавлена от великого страха.

16. (1) Еще до битвы у Киноскефал Луций Квинкций вызвал на Коркиру видных людей из Акарнании30, которая одна во всей Греции оставалась в союзе с македонянами. Там он положил некоторое начало возмущению. (2) Но два обстоятельства удерживали акарнанцев в дружбе с царем; первое – это отличающая их племя верность; второе – вражда к этолийцам, смешанная со страхом. (3) В Левкаде должно было состояться собрание. Туда съехались акарнанцы не из всех городов, да и собравшиеся не были едины. Но двое видных людей и должностное лицо добились того, что было принято частное постановление о союзе с римлянами. (4) Все, кто тогда отсутствовал, восприняли это враждебно. При общем негодовании посланцы Филиппа, видные акарнанцы Андрокл и Эхедем, (5) добились не только отмены постановления о союзе с римлянами, но и довели дело до того, что собрание осудило за предательство обоих его виновников – видных людей Архелая и Бианора, а претора Зевксида, внесшего предложение, отрешило от должности. (6) Будучи осуждены, они отважились на предприятие опасное, но принесшее им успех. Хотя друзья уговаривали их уступить обстоятельствам и бежать к римлянам на Коркиру, (7) они все же решили предстать перед народом и либо тем самым смягчить его гнев, либо принять свою судьбу. (8) Когда они появились на многолюдном собрании, вначале поднялся ропот и гул изумления, а затем воцарилась тишина – тут оказало себя как уважение к их прежнему достоинству, так и жалость к нынешней их злосчастной доле. (9) Им позволили говорить, и они начали весьма смиренно. Но дальше, когда они по ходу речи дошли до предъявленных им обвинений и стали их опровергать, их слова обрели ту уверенность, какую дает сознание невиновности. (10) В конце концов они настолько осмелели, что принялись корить и бранить сограждан за несправедливость по отношению к ним. Их речь так поразила собрание, что оно большинством голосов отменило все принятые против них решения, но тем не менее сочло нужным вернуться к союзу с Филиппом и отвергнуть дружбу с римлянами.

17. (1) Это и постановлено было в Левкаде. Она была главным городом Акарнании, и туда собирались на совет все общины. (2) Итак, когда легат Фламинин31 на Коркире узнал о внезапной этой перемене, он тотчас прибыл к Левкаде и бросил якорь у так называемого Герея. (3) Оттуда он со всевозможными осадными приспособлениями и орудиями для взятия городов подступил к стенам, рассчитывая первым же устрашением сломить дух защитников. (4) Но не увидев склонности к замирению, легат принялся готовить навесы и башни; к городским стенам был подведен таран.

(5) Акарнания вся целиком расположена между Этолией и Эпиром, будучи обращена к западу и Сицилийскому морю32. (6) Левкадия33 теперь являет собой остров, отделенный от Акарнании мелководным проливом, делом человеческих рук. Тогда же это был полуостров, узким перешейком связанный с западной частью Акарнании. (7) Длина перешейка составляла около пятисот футов, а ширина – не более ста двадцати. В этих теснинах и расположена Левкадия, она лепится к горе34, обращенной на восток, к Акарнании. (8) Нижняя часть города на плоском месте, она лежит у моря, отделяющего Левкадию от Акарнании. Так что город уязвим и с суши, и с моря: тамошнее мелководье напоминает скорее лужу, чем море, а ровное место удобно для осадных работ. (9) Итак, подкопанные и расшатанные таранами стены рухнули сразу в нескольких местах. Но сколь открыт был для приступа сам город, столь же неприступен дух его защитников. (10) Днем и ночью они не покладая рук чинили поврежденные стены, заделывали проходы, открывавшиеся там, где стена обрушилась, храбро вступали в битву: скорее они защищали стены, чем стены – их. (11) Эта осада продлилась бы дольше, чем рассчитывали римляне, если бы какие-то жившие в Левкаде италийцы-изгнанники не впустили воинов в город со стороны крепости. (12) Оттуда, сверху, они с громким шумом ринулись вниз – левкадяне, выстроившись на форуме, завязали с ними правильное сражение и какое-то время выдерживали их натиск, (13) но римляне между тем захватили стены, приставив к ним множество лестниц, и прошли в город через развалины и каменные завалы. (14) И вот уже сам легат с большим отрядом обошел неприятеля с тыла. Часть врагов была перебита в окружении, а часть, бросив оружие, сдалась победителю. (15) Через несколько дней, когда разнеслась весть о битве при Киноскефалах, все акарнанские общины подчинились власти легата.

18. (1) В те же дни, когда военное счастье повсюду склонялось в ту же самую сторону, также и родосцы пожелали отвоевать у Филиппа Перею – расположенную на материке область, которая принадлежала их предкам. (2) Для этого ими послан был претор Павсистрат, который привел восемьсот ахейских пехотинцев и почти тысячу девятьсот воинов, собранных из различных вспомогательных войск. (3) В этом отряде были галлы, писветы, нисветы, тамианы и ареи из Африки35, а также лаодикейцы из Азии. (4) С ними Павсистрат овладел Тендебом, городом в Стратоникейской области36, очень выгодно расположенным. Царские воины, находившиеся в Тере, даже того не заметили. (5) А вызванное сюда ради этого дела подкрепление (тысяча ахейских пехотинцев и сотня всадников под командованием Теоксена) подоспело вовремя. (6) Царский префект Динократ, желая вернуть крепость, сначала передвинул свой лагерь к самому Тендебу, а затем – к другой крепости (тоже в Стратоникейской области), которая называется Астрагон. (7) Вызвав к себе воинов всех гарнизонов, разбросанных по самым разным местам, а также – из самой Стратоникеи – вспомогательный отряд фессалийцев, префект двинулся к Алабандам37, где находился неприятель. (8) Не уклонялись от битвы и родосцы. Поставив лагеря по соседству друг с другом, стороны стали строиться к сражению. (9) Динократ расположил на правом крыле пятьсот македонян, на левом – агрианов38, а в центре – сводный отряд из гарнизонов разных крепостей, состоявший по большей части из карийцев. Фланги он усилил конницей и вспомогательными отрядами критян и фракийцев. (10) У родосцев правое крыло составляли ахейцы, левое – пехотный отряд из отборных наемников, в центре же стояли вспомогательные части, собранные из множества племен; (11) конница и все легковооруженные были расположены на флангах39.

(12) Оба войска весь день простояли друг против друга на берегах речки, быстрой, но тогда обмелевшей, и вернулись в лагерь, пустив лишь по нескольку дротиков. Назавтра обе армии выстроились точно так же. Тут и произошло сражение, оказавшееся более упорным, чем можно было ожидать, исходя из числа бойцов. (13) Ведь с каждой стороны в нем участвовало не больше чем по три тысячи пехоты и примерно по сотне всадников. (14) Впрочем, не только численность и вооружение были у противников одинаковы: с равным воодушевлением, с равным упованием ринулись в бой и те и другие. Ахейцы, первыми перейдя через речку, напали на агрианов, (15) а затем и все войско преодолело ее чуть ли не бегом. Сначала битва долго шла с переменным успехом. (16) Затем ахейцы, пользуясь численным превосходством (их была тысяча человек), отогнали противостоявших им четыреста воинов. Левое крыло врага было тем самым смято, и все устремились на правый фланг. (17) До тех пор пока македоняне сохраняли сомкнутый строй своей фаланги, они стояли неколебимо, (18) но когда левое крыло обнажилось и они попытались развернуть свои копья против неприятеля, наступавшего с фланга, ряды их тотчас нарушились. Сначала между македонянами произошло смятение, потом они стали покидать поле боя и наконец, побросав оружие, все кинулись в безоглядное бегство. (19) Беглецы бросились к Баргилиям40, туда же бежал и Динократ. Родосцы преследовали врага до темноты и вернулись в лагерь.

Совершенно ясно, что победители смогли бы без боя захватить и Стратоникею, устремись они к ней немедленно. (20) Однако они упустили эту возможность, тратя время на овладение крепостями и деревнями Переи. (21) Между тем к гарнизону Стратоникеи вернулось мужество, а вскорости туда вступил Динократ с уцелевшими в сражении силами. (22) После этого уже ни осадой, ни приступом ничего добиться не удалось, и вернули город только позднее при помощи Антиоха41. Описанные события в Фессалии, в Ахайе и в Азии произошли почти одновременно.

19. (1) Преисполнившись презрения к поколебленному Македонскому царству42, дарданы перешли границу и опустошали северные его области. (2) Казалось, что весь мир ополчился на Филиппа, что сама судьба повсеместно преследует и его, и македонян. (3) И тем не менее царь, услыхав об этом, решил, что уступить владения в самой Македонии будет горше смерти. Проведя по городам поспешный набор, он затем с шестью тысячами пехоты и пятьюстами всадниками внезапно напал на неприятеля у Стобов в Пеонии43. (4) Множество врагов было перебито в сражении, но еще больше – по полям, куда они разбрелись, алкая добычи. А те, что могли искать спасения в бегстве, даже не попытавши удачи в битве, воротились в свои пределы. (5) Одним этим походом, успешным не в пример прочим недавним его предприятиям, Филипп возвратил македонянам уверенность в себе и вернулся в Фессалонику44.

(6) В свое время Пуническая война закончилась как раз вовремя, чтобы не пришлось одновременно воевать и с Филиппом; но еще удачнее вышло, что Филипп был уже побежден к тому моменту, как в Сирии начал войну Антиох. (7) Во-первых, врагов и вообще легче одолевать поодиночке, чем когда они соберут силы воедино, а во-вторых, в то время грозно поднялась на войну еще и Испания.

(8) Предыдущим летом Антиох завладел всеми городами Келесирии45, отняв их из-под власти Птолемея, и ушел зимовать в Антиохию. Но зима прошла у него не менее напряженно, чем лето: (9) он собрал всю боевую мощь своего царства, подготовил к войне неисчислимые силы, как сухопутные, так и морские, и с наступлением весны [197 г.] выслал вперед себя сухим путем двух своих сыновей, Ардия и Митридата, (10) приказав им с войском дожидаться его в Сардах, а сам двинулся во главе флота из ста крытых кораблей и двухсот более легких судов, керкир и челнов, (11) чтобы попытаться захватить прибрежные города Киликии, Ликии и Карии46, находившиеся под властью Птолемея, и в то же время помочь сухопутным войском и флотом Филиппу, тогда еще не побежденному.

20. (1) Много выдающихся подвигов на суше и на море совершили родосцы во имя верности римскому народу, ради общего дела греков. (2) Но лучше всего они себя показали, когда, не убоявшись громады грозящей войны, отрядили к царю послов с требованием не заплывать далее Хелидония – это киликийский мыс, получивший известность благодаря древнему договору афинян с царями персов47. (3) Родосцы заявили, что если Антиох не удержит свой флот и войско на этом рубеже, то они выступят против него, причем не из какой-нибудь ненависти, но чтобы он не соединялся с Филиппом и не стал помехою римлянам в их деле освобождения Греции. (4) Антиох тогда осаждал Коракесий48. Он уже захватил Зефирий, Солы, Афродисиаду, Корик, а затем, миновав Анемурий (это тоже мыс в Киликии49), овладел Селинунтом. (5) И когда все эти, да и другие прибрежные крепости без боя покорились его власти, кто из страха, а кто добровольно, Коракесий вопреки ожиданиям запер ворота и задерживал его. (6) Там и были выслушаны родосские послы. Хотя посольство такого рода могло рассердить царя, (7) он сдержал гнев и ответил, что намерен отправить на Родос послов: ему угодно возобновить старинные договоренности, что некогда упрочили его собственные и предков его отношения с родосцами, и внушить родосцам, чтобы те не боялись прихода царя – никакого вреда им не причинят, никакое коварство не грозит им, также как и их союзникам. (8) Доказательством тому, что он не собирается разорвать дружбу с римлянами, служит его недавнее к ним посольство, их учтивый ответ ему и постановление сената50. (9) А по случайности как раз в это именно время вернулись из Рима послы Антиоха, которых там благосклонно выслушали и отпустили, как того требовали обстоятельства, – ведь исход войны против Филиппа оставался еще неясен. (10) Когда царские послы излагали все это на сходке родосцев, прибыл вестник с сообщением о победе при Киноскефалах. Получив эту весть, родосцы решили, что раз нет нужды далее бояться Филиппа, то не стоит и выступать с флотом против Антиоха. (11) Однако они не оставили заботы о свободе союзных с Птолемеем общин, коим грозила война со стороны Антиоха. (12) Одним они помогли подкреплениями, другим – проницательными советами и предупреждением об умыслах врага. Родосцам и обязаны своей свободой кавнийцы, миндийцы, галикарнасцы, самосцы51. (13) Не стоит здесь прослеживать все приключившееся в этих местах – у меня едва достает сил даже на то, что имеет непосредственное касательство к войне, которую вели сами римляне.

21. (1) Тем временем царь Аттал, больным привезенный из Фив в Пергам, скончался на семьдесят втором году жизни, процарствовав сорок четыре года. (2) Судьба не дала этому мужу ничего, что позволяло бы надеяться на царствование, кроме богатств; но он, распорядившись ими и осмотрительно, и с блеском, добился того, чтобы сначала сам он, а потом и другие увидели в нем достойного царя. (3) Он принял это звание после того, как одним ударом разгромил галлов, племя, внушавшее тогда всей Азии трепет внезапным своим появлением52, и всегда стремился поставить свой дух вровень с величием царского имени. (4) Подданными правил он с высшей справедливостью, союзникам выказывал редкостную верность, был кроток с женой и детьми (из них выжили четверо), (5) нежен и щедр к друзьям. Царство он оставил столь прочное и крепкое, что его потомки до третьего колена владели им53.

(6) Таково было положение дел в Азии, Греции и Македонии, однако, едва закончилась война с Филиппом и пока еще не был заключен прочный мир, началась великая война в Дальней Испании. (7) Этой провинцией управлял Марк Гельвий – его-то письмо и известило сенат о том, что два царька, Кульха и Луксиний, взялись за оружие. (8) Кульху поддержали семнадцать городов, Луксиния – сильные города Кармон и Балдон; на побережье к мятежу соседей готовы были присоединиться малакины, сексетаны и вся Бетурия54, а также прочие, не обнаружившие еще своих намерений. (9) Письмо это было прочитано претором Марком Сергием, в чье ведение входили тяжбы между гражданами и иноземцами55. Сенаторы постановили, что по проведении преторских выборов тот новоизбранный, кому достанется управлять Испанией, в ближайшее время доложит сенату об испанской войне.

22. (1) Тогда же консулы прибыли в Рим и собрали в храме Беллоны заседание сената56, испрашивая для себя триумф за удачно проведенную войну. (2) Народные трибуны Гай Атиний и Гай Афраний со своей стороны потребовали, чтобы вопрос о триумфе каждого из консулов решался отдельно: они, мол, не потерпят общего для обоих решения, чтобы не была присуждена равная почесть за неравные заслуги. (3) Квинт Минуций твердил, что они оба получили по жребию провинцию Италию и что он с коллегой вели дела в полном согласии и по общему замыслу; (4) Гай Корнелий присовокупил, что бойи, ополчившись против него, собирались перейти Пад, чтобы помочь инсубрам и ценоманам, но когда его коллега стал разорять их села и поля, вынуждены были вернуться для защиты собственных владений. (5) Трибуны признали выдающиеся военные заслуги Гая Корнелия и заявили, что скорее можно усомниться в почестях, оказываемых бессмертным богам, чем в триумфе для него. (6) И все же ни он, ни кто-либо другой из граждан не обладают таким весом и таким влиянием, чтобы, испросив заслуженного триумфа для себя, даровать ту же почесть своему сотоварищу, бесстыдно добивающемуся ее без всяких оснований. (7) Квинт Минуций, сказали они, дал в Лигурии лишь несколько малозначительных мелких сражений, не заслуживающих упоминания, а в Галлии потерял множество воинов; (8) упомянуты даже были военные трибуны четвертого легиона Тит Ювентий и Гней Лигурий, которые в проигранном сражении пали вместе со многими другими храбрыми мужами из граждан и из союзников. (9) Сдались Минуцию лишь несколько городов и сел, да и то притворно – на время и без какого бы то ни было залога57. (10) Препирательства между консулами и трибунами длились два дня, и наконец консулы, уступая настойчивости трибунов, доложили порознь, каждый о своем деле поврозь.

23. (1) Гаю Корнелию триумф присужден был при общем согласии. Благосклонность к нему еще возросла благодаря плацентийцам и кремонцам, (2) которые благодарили его, напоминая, что это он вызволил их из осады, а многих даже из рабства, поскольку они были захвачены врагом. (3) Но когда попытался доложить о себе Квинт Минуций, выяснилось, что весь сенат настроен против него. Тогда он заявил, что по праву консульской власти и по примеру многих знаменитых мужей справит триумф на Альбанской горе58. (4) Гай Корнелий, не слагая с себя власти, справил триумф над инсубрами и ценоманами: несли множество важных знамен, на захваченных у врага повозках везли множество галльских доспехов, (5) перед триумфальной колесницей провели знатных галлов, среди которых, как пишут некоторые, был также и пунийский полководец Гамилькар59. (6) Но главное внимание привлекла толпа кремонских и плацентийских посланцев, которые в колпаках отпущенников следовали за колесницей60. (7) В этом триумфе было пронесено двести тридцать семь тысяч пятьсот медных ассов и семьдесят девять тысяч серебряных денариев61. Воинам роздали по семьдесят медных ассов, всадникам и центурионам – вдвое больше62. (8) Консул Квинт Минуций справил триумф над лигурийцами и галлами-бойями на Альбанской горе. Этот триумф, хоть и был менее почетен – и по месту своего проведения и по славе военных подвигов, а также потому, что расходы на него, как все знали, не были оплачены из казны, – тем не менее примерно сравнялся с триумфом коллеги числом знамен, колесниц и доспехов. (9) Да и денежные суммы были почти равны: тут пронесли двести пятьдесят четыре тысячи медных ассов и пятьдесят три тысячи двести серебряных денариев, а воинам, центурионам, всадникам Минуций роздал по стольку же, что и его сотоварищ.

24. (1) После триумфа были проведены выборы консулов. Избраны были Луций Фурий Пурпуреон и Марк Клавдий Марцелл63. (2) На следующий день преторами были назначены Квинт Фабий Бутеон, Тиберий Семпроний Лонг, Квинт Минуций Терм, Маний Ацилий Глабрион, Луций Апустий Фуллон и Гай Лелий.

(3) Почти на исходе года пришло письмо от Тита Квинкция, сообщавшего, что он сразился с царем Филиппом в Фессалии, что вражеское войско разбито и обращено в бегство64. (4) Сперва это письмо было прочитано в сенате претором Сергием, а затем, по решению сената, – и в народном собрании. По случаю успешного хода дел были назначены пятидневные молебствия. (5) Вскоре прибыли послы и от Тита Квинкция, и от царя Филиппа. Македоняне были препровождены за город, в общественное здание на Марсовом поле65, где им было предоставлено помещение и содержание. Сенат принял их в храме Беллоны; (6) обсуждение было немногословным, поскольку македоняне заявили, что царь согласится с любым мнением сената. (7) По обычаю предков было выбрано десять послов, которым предстояло решить, какие условия мира предпишет Филиппу полководец Тит Квинкций. Кроме того, предусматривалось, что в числе послов будут Публий Сульпиций и Публий Виллий, которые в свое время как консулы были командующими в Македонии66.

(8) В этот же день посланцы из Козы просили увеличить число поселенцев в их городе67. (9) Велено было дополнительно внести в списки тысячу человек, при условии, что среди них не окажется никого из тех, кто перекинулся к врагам после консульства Публия Корнелия и Тиберия Семпрония68.

25. (1) Курульные эдилы Публий Корнелий Сципион и Гней Манлий Вульсон устроили в тот год [218 г.] Римские игры, цирковые и сценические69. Они были проведены более пышно и встречены публикой более радостно, чем когда-либо раньше, благодаря счастливому исходу войны. Все представления повторялись трижды. (2) Плебейские игры повторялись семь раз; устроили их Маний Ацилий Глабрион и Гай Лелий, (3) они же на средства от денежных пеней поставили три медных статуи Церере, Либеру и Либере70.

(4) Когда зашла речь о полномочиях новых консулов, Луция Фурия и Марка Клавдия Марцелла, сенат решил обоим назначить Италию, но они потребовали, чтобы в жеребьевку была включена и Македония. (5) Особенно жаждал получить провинцию Марцелл. Твердя, что царь согласился на мир лишь для отвода глаз и немедленно возобновит войну, стоит только убрать оттуда войска, он заронил в сенаторов сомнение. (6) И пожалуй, консул добился бы желаемого, если бы народные трибуны Квинт Марций Ралла и Гай Антиний Лабеон не пригрозили правом запрета, если сперва не запросят народ, желает ли он, повелевает ли он, чтобы был мир с царем Филиппом. (7) Этот запрос к народу был сделан на Капитолии. Все тридцать пять триб ответили утвердительно. (8) Повсеместная радость по поводу замирения с Македонией была тем больше, что прибыло печальное известие из Испании. (9) Было обнародовано письмо, сообщавшее, что проконсул Гай Семпроний Тудитан потерпел поражение в Ближней Испании, что его войско разбито и обращено в бегство, что много знаменитых мужей пало в бою, а сам Тудитан, с тяжелым ранением вынесенный из схватки, вскоре скончался.

(10) Было решено обоим консулам назначить провинцией Италию с теми легионами, которые ранее были у предыдущих консулов; кроме того, предписывалось набрать четыре новых легиона, два для Города и два для отсылки по усмотрению сената. (11) А Тит Квинкций Фламинин получил приказ с его прежним войском оставаться в провинции; власть же ему, как сочли сенаторы, была по существу продлена уже прежде71 и новых постановлений не требовалось.

26. (1) Затем по жребию получили свои провинции преторы. Луцию Апустию Фуллону достались судебные дела в Городе, Манию Ацилию Глабриону тяжбы между гражданами и иностранцами, (2) Квинту Фабию Бутеону – Дальняя Испания, Квинту Минуцию Терму – Ближняя, Гаю Лелию – Сицилия, Тиберию Семпронию Лонгу – Сардиния. (3) Было предусмотрено, чтобы консулы отдали по одному, на их выбор, из четырех новонабранных легионов, (4) а также по четыре тысячи пехоты и по триста конников из числа союзников и латинов Квинту Фабию Бутеону и Квинту Минуцию, которым достались провинции Испании. Им приказано было как можно скорее отправиться к месту назначения. (5) Пять лет назад эта война – одновременно с Пунической – уже было закончилась, но вот возобновилась.

(6) Прежде чем названные преторы выступили на войну – можно сказать новую, ибо тогда испанцы впервые взялись за оружие сами, без всякого пунийского войска или полководца, – или прежде чем сами консулы двинулись из Города, им было предписано искупить по обычаю те предзнаменования, о которых стало известно. (7) Публий Виллий, римский всадник, направлявшийся в Сабинию, был, как и его конь, убит молнией; в Капенской области молния ударила в храм Феронии72; (8) в храме Юноны Монеты73 воспламенились наконечники двух копий; (9) в Эсквилинские ворота проник волк, который, пробежав через самую многолюдную часть Города на форум, а затем по Тускской улице и Цермалу, почти беспрепятственно ушел через Капенские ворота74. Эти знамения были искуплены жертвоприношениями крупных животных.

27. (1) В те же дни Гней Корнелий Блазион75, управлявший Ближней Испанией до Гая Семпрония Тудитана, вступил в Город с овацией, которая ему была предоставлена постановлением сената. (2) Перед ним несли тысячу пятьсот пятнадцать фунтов золота, двадцать тысяч – серебра, чеканного серебра тридцать четыре тысячи пятьсот сорок денариев. (3) Луций Стертиний76 из Дальней Испании, даже не прося о триумфе, внес в казну пятьдесят тысяч фунтов серебра (4) и из добычи возвел две арки на Бычьем форуме перед храмами Фортуны и Матери Матуты77, а еще одну – в Большом цирке; на арках он поставил золоченые статуи. (5) Вот что произошло зимой.

Тем временем Тит Квинкций зимовал в Элатее, и союзники постоянно обращались к нему с просьбами, а беотийцы требовали вернуть им тех из их соплеменников, которые воевали на стороне Филиппа. (6) Фламинин легко согласился на это, не потому чтобы счел требование справедливым, но чтобы снискать расположение к римлянам в греческих городах, так как поведение царя Антиоха стало уже подозрительным. (7) Как только эти люди были возвращены, сразу стало ясно, что никакой благодарности добиться от беотийцев не удалось: ибо, во-первых, они отправили к Филиппу послов с изъявлением ему признательности за возвращенных соотечественников, как будто эта услуга была оказана им самим, а не Квинкцию и римлянам78. (8) Во-вторых, на ближайших выборах, обойдя Зевксиппа, Писистрата и прочих сторонников союза с римлянами, беотархом79 избрали некоего Брахилла – (9) по той единственной причине, что он в свое время был начальником беотийцев, воевавших на стороне царя. (10) Приверженцы римлян восприняли это назначение болезненно, но особое беспокойство оно внушало на будущее: если уж такое происходит при стоящем у ворот римском войске, (11) то что же будет, когда римляне уйдут в Италию, а Филипп, находящийся по соседству, станет подбадривать своих сторонников и угрожать тем, кто против него?

28. (1) И вот они решили устранить царского споспешника Брахилла, пользуясь тем, что римское войско пока еще рядом. (2) Было выбрано время, когда он пьяный возвращался домой после торжественного обеда в сопровождении женоподобных мужей, которые для забавы гостей участвовали в этом людном пиршестве. (3) Шестеро вооруженных людей (трое италийцев, трое этолийцев) окружили его и убили80. Сопровождающие разбежались, крича о помощи; по всему городу бегали люди с факелами; убийцы ускользнули через ближайшие ворота. (4) На рассвете в театре собралась сходка такая многолюдная, будто ее назначили заранее либо объявили через глашатая. (5) Вслух все утверждали, что префект убит собственной свитой и теми распутниками, но в душе считали, что это дело Зевксиппа. (6) Было решено схватить и допросить тех, кто тогда был при Брахилле. (7) Пока шел допрос, в собрание явился Зевксипп: уверенный в себе, он хотел быть вне подозрений. Он сказал, что заблуждаются те люди, которые связывают столь страшное убийство с теми полумужчинами. (8) В обоснование такого мнения Зевксипп привел много разных убедительных доводов, и кое-кто поверил, что, будь его совесть нечиста, он ни за что не явился бы перед народом и не заговорил бы об этом злодеянии – ведь ничто его не заставляло. (9) Но другие не сомневались, что Зевксипп, бесстыдно идя навстречу опасности, пытается этим отвратить подозрение от себя. Вскоре невиновные свидетели были подвергнуты пытке и, хотя сами они ничего не знали, но следуя общему мнению, указали на Зевксиппа и Писистрата; ничего, что позволяло бы видеть, откуда им это известно, они не добавили. (10) И все же Зевксипп с неким Стратонидом бежал ночью в Танагру, боясь скорей собственной совести81, чем показаний людей, ни о чем не знающих. (11) Писистрат же, презрев эти показания, остался в Фивах. У Зевксиппа был раб, который служил посредником и помощником во всем этом деле. Такого свидетеля Писистрат боялся и этою самой боязнью довел его до доноса. Писистрат написал Зевксиппу, что надо уничтожить раба, который так много знает; (12) он, мол, годится на то, чтобы делать дело, а не на то, чтобы его скрывать. Гонец имел распоряжение поскорей передать письмо Зевксиппу, (13) но поскольку не мог встретиться с ним немедленно, то вручил послание этому самому рабу, которого считал самым верным у господина, добавив, что письмо от Писистрата по делу, близко касающемуся Зевксиппа. (14) Раб заверил, что немедленно передаст послание, а сам, мучимый совестью, вскрыл его и прочел – тут же в страхе бежал он в Фивы и донес обо всем властям. Зевксиппа встревожило бегство раба, и он перебрался в Антедон, полагая его более безопасным местом для изгнанника82. (15) Что же касается Писистрата и остальных, то они были допрошены под пыткой и казнены.

29. (1) Это убийство привело в бешенство как фиванцев, так и всех беотийцев: они воспылали смертельной ненавистью к римлянам, будучи уверены, что знатный беотиец Зевксипп не решился бы на это без ведома римского командующего. Для мятежа у них не было ни сил, ни предводителя – (2) и они обратились к разбою, который был ближе всего к войне. (3) На некоторых солдат нападали по постоялым дворам, на других – когда они во время зимовок разъезжали по разным надобностям. На кого-то устраивались засады в потаенных местах прямо у дорог, иных хитростью заманивали в заброшенные пристанища и убивали там. (4) В конце концов эти преступления стали совершаться уже не только из ненависти, но и просто из жажды наживы, поскольку, занимаясь торговлей, отпускные солдаты имели с собой в кошельках83 много денег. (5) Когда стали недосчитываться людей, сперва понемногу, а затем со дня на день все в большем числе, то Беотия приобрела дурную славу, и солдаты стали бояться выходить из лагеря – это было еще страшнее, чем в неприятельской стране. (6) Тогда Квинкций разослал по городам легатов для расследования этого разбоя. Было установлено, что больше всего убийств произошло вокруг Копаидского озера84: там вырыли из ила и вытащили из болота трупы, к которым были привязаны камни или амфоры, чтобы тянуть их на дно. Раскрылось множество преступлений, совершенных в Акрефии и Коронее. (7) Квинкций распорядился выдать ему виновных и потребовал с беотийцев пятьсот талантов – по числу убитых воинов. (8) Ни то ни другое выполнено не было: города ограничились словесными извинениями, отговариваясь тем, что ничто не было сделано с одобрения государства. Тогда полководец отрядил послов в Афины и в Ахайю, чтобы заверить союзников в том, что война против беотийцев, которую он начинает, будет законной и справедливой85; (9) он послал Аппия Клавдия с частью войска против Акрефии, а сам во главе другой части осадил Коронею после того, как оба войска, выступившие из Элатеи разными дорогами, по пути опустошили поля. Все вокруг было охвачено повальным бегством – (10) потрясенные этим бедствием, беотийцы отрядили послов. Когда их не допустили в лагерь, явились ахейцы и афиняне. (11) Более веской оказалась просьба ахейцев, которые постановили, что они, если не удастся добиться мира для беотийцев, будут воевать вместе с ними. (12) У тех же ахейцев беотийцы получили возможность прийти и переговорить с командующим. Тот приказал им выдать виновников и собрать в качестве пени тридцать талантов. На этих условиях был заключен мир и снята осада.

30. (1) Через несколько дней прибыли из Рима десять послов, и по их представлению Филиппу дарован был мир на следующих условиях: (2) все греческие города как в Европе, так и в Азии должны быть свободными и пользоваться собственными законами; из тех городов, которые находились под властью Филиппа, он должен вывести свои гарнизоны, а сами города передать римлянам до Истмийских игр. (3) Также должен он вывести войска из азиатских городов: Эврома, Педиасов, Баргилий, Иаса, Мирины, Абидоса, Фасоса и Перинфа – все они тоже должны были стать свободными. (4) О решении сената и десяти легатов касательно свободы для хиосцев Квинкций должен написать вифинскому царю Прусию86. (5) Филиппу вменялось в обязанность вернуть римлянам пленных и перебежчиков, а также выдать все крытые корабли, кроме пяти, да еще царского корабля, приводимого в движение шестнадцатью рядами весел и такого громадного, что он еле поворачивался. (6) Царю предписывалось иметь не более пяти тысяч воинов и ни одного слона; без разрешения сената он не имел права вести войну за пределами Македонии87. (7) Римскому народу он обязывался выплатить тысячу талантов – половину суммы немедленно, а половину с рассрочкой на десять лет. (8) Валерий Антиат передает, что на царя была наложена дань по четыре тысячи фунтов серебра в течение десяти лет, – Клавдий же утверждает, что по четыре тысячи двести фунтов в течение тридцати лет, да еще двадцать тысяч фунтов немедленно. (9) Он же пишет, что в дополнительном специальном условии оговаривался запрет воевать с Эвменом, сыном Аттала, – новым в то время царем. (10) Для обеспечения этого были взяты заложники, и среди них сын Филиппа Деметрий. Валерий Антиат добавляет, что отсутствовавшему Атталу заочно был подарен остров Эгина и все слоны88, а (11) родосцам – Стратоникея и другие города Карии, принадлежавшие ранее Филиппу, афинянам были отданы Парос, Имброс, Делос и Скирос.

31. (1) Все города Греции одобрили эти условия мира, одни только этолийцы исподтишка, шепотом порицали решение десяти легатов: (2) это, мол, пустые слова, приукрашенные видимостью свободы. Почему это одни города передаются римлянам и не поименованы в договоре, а другие, поименованные, получают свободу и римлянам не передаются? (3) Или свободными делаются только те города, что в Азии (они лучше защищены от опасности самою своей отдаленностью), а вот те, что в Греции, – те попросту переходят из рук в руки, не будучи даже поименованы в договоре, как Коринф, Халкида, Орей, Эретрия, Деметриада? (4) Обвинения эти не вовсе были безосновательны89. И в самом деле существовали сомнения относительно Коринфа, Халкиды и Деметриады, поскольку все остальные города Греции и Азии были освобождены безоговорочно тем сенатским постановлением, с которым десять легатов отправились из Рима; (5) относительно же этих трех городов послам велено было, сообразуясь с тем, чего требовало тогдашнее положение дел, принять решение, полезное для государства и согласное с их совестью. (6) А они не сомневались, что царь Антиох переправится в Европу, как только сочтет достаточными свои силы; послы не желали, чтобы города, столь подходящие для захвата, оставались бы беззащитными.

(7) Из Элатии Квинкций прибыл с десятью послами в Антикиру, а оттуда в Коринф. Там они днями напролет совещались о свободе Греции. (8) Квинкций постоянно твердил, что освобождена должна быть вся Греция, если только они хотят, чтобы этолийцы попридержали язык, чтобы римляне пользовались всеобщей любовью и величайшим почетом, (9) чтобы все поверили: да, римляне пересекли море во имя греческой свободы, а не для присвоения той власти, которая раньше принадлежала Филиппу. (10) Другие ничего не возражали относительно свободы городов, но настаивали на том, что тем и самим спокойнее будет на некоторое время остаться под защитой римского гарнизона, чем получить в хозяева Антиоха на место Филиппа. (11) Наконец было решено Коринф возвратить ахейцам, с тем, однако, что в Акрокоринфе90 останется гарнизон; Халкиду и Деметриаду постановили удерживать, пока не пройдет тревога по поводу Антиоха.

32. (1) Наступило время Истмийских игр91. На них и раньше всегда собиралось множество людей как из-за присущей этому народу страсти к зрелищам, которая гонит их смотреть всякого рода состязания, будь то в искусствах, в силе или в проворности, (2) так и из-за выгод местоположения: ведь там близко друг к другу подходят два разных моря, что дает людям возможность приобретать все на свете товары. Благодаря этому игры сделались торжищем Азии и Греции. (3) Но в тот момент люди из всех краев собрались туда не только по своим обычным делам – им не терпелось узнать будущее положение Греции, ее судьбу. Все они не только размышляли наедине с собой о намерениях римлян, но и бурно их обсуждали: едва ли хоть кто-нибудь из них верил, что те совсем уйдут из Греции. (4) И вот все расселись в ожидании зрелища. На середину арены, откуда принято торжественной песнью подавать знак к открытию игр, выступил глашатай, по обычаю сопровождаемый трубачом. Звуком трубы призвав к тишине, он провозгласил следующее: (5) «Римский сенат и командующий Тит Квинкций, по одолении царя Филиппа и македонян, объявляют свободными, освобожденными от податей и живущими по своим законам всех коринфян, фокейцев, локридцев, остров Евбею, магнесийцев, фессалийцев, перребов и фтиотийских ахейцев»92. (6) Он перечислил все народы, прежде подвластные царю Филиппу. Когда отзвучала речь глашатая, всех охватил такой восторг, какого человек вообще не в силах вынести. (7) Каждый едва мог поверить, что он не ослышался – все переглядывались, дивясь, будто на сонный морок, и переспрашивали соседей, поскольку каждый не верил своим ушам как раз в том, что относилось прямо к нему. (8) Вновь позвали глашатая, ибо каждый желал не только слышать, но и видеть вестника своей свободы. Он еще раз провозгласил то же самое. (9) Когда в этой радостной вести уже невозможно стало сомневаться, поднялся крик и рукоплескания, повторявшиеся множество раз93, чтобы всем стало ясно, что народу свобода дороже всех благ на свете! (10) Состязания после этого были недолгими и прошли кое-как, ибо никто не следил за ними ни душою, ни взором – настолько одна радость возобладала надо всеми прочими удовольствиями.

33. (1) По окончании игр все чуть не бегом бросились к римскому командующему – (2) целая толпа рвалась подойти к одному человеку, дотронуться рукой, бросить венок или ленту. Дело едва не дошло до беды, (3) но Квинкцию было тридцать три года, и его силы поддерживала не только присущая юному возрасту крепость, но и радость от столь великой славы, плоды которой он теперь пожинал. (4) Но ликование на этом не иссякло, оно длилось много дней, изливаясь в благодарственных рассуждениях и речах: (5) есть ли в мире другой такой народ, что на собственный счет, своими силами и на свой страх ведет войны во имя свободы других, (6) и это не для жителей сопредельных земель, не для близких соседей, не для обитателей того же материка – (7) нет, они даже пересекают моря, да не будет во всем мире держав неправедных, да торжествует повсюду право, божеский и людской закон! Единственным словом глашатая освобождены разом все города Греции и Азии! Даже надеяться на такое мог лишь дерзновенный ум, а уж довести до дела – тут потребны небывалая доблесть и небывалое счастье.

34. (1) По окончании Истмийских игр Квинкций и десять легатов выслушали посольства от царей и племен. (2) Первыми были приглашены послы царя Антиоха. Они повели почти те же самые не внушавшие доверия речи, что и в свое время в Риме94, (3) но тогда Филипп был силен, а исход войны неясен – теперь же им прямо, без околичностей было заявлено, что Антиох должен очистить азийские города, принадлежавшие прежде царям Филиппу или Птолемею, не трогать свободных городов и ни один не тревожить вооруженными набегами; повсюду все греческие города да пребудут в мире и свободе. (4) Но главным было предупреждение, что ни сам он, ни его войска не должны переправляться в Европу. (5) После ухода царских послов был созван совет городов и народов. Он проходил тем быстрее, что постановления десяти послов объявлялись каждой общине поименно. (6) Македонскому племени орестов95 за то, что они первыми отложились от царя, были возвращены их законы; магнесийцев, перребов и долопов тоже провозгласили свободными. (7) Фессалийскому народу, помимо свободы, была отдана также область фтиотийских ахейцев, за исключением Фтиотийских Фив и Фарсала. Этолийцев, которые притязали на Фарсал и Левкаду, ссылаясь на договор, отослали к сенату. (8) Но фокейцев и локридцев, отданных им прежде, за ними и утвердили. (9) Коринф, Трифилия и Герея (сам этот город – в Пелопоннесе) отданы были ахейцам. (10) Орей и Эретрию десять легатов отдавали царю Эвмену, сыну Аттала, но Квинкций не соглашался, и только это оставлено было на усмотрение сената, который предоставил этим общинам свободу, присоединив к ним еще Карист. (11) Плеврату были отданы лихнидяне и парфины95a, оба эти иллирийских народа прежде были подвластны Филиппу. Аминандру велели удерживать крепости, которые он отнял у Филиппа во время войны.

35. (1) Когда собрание было распущено, десять послов, разделивши обязанности между собой, разошлись каждый в свой округ, чтобы там освобождать города: (2) Публий Лентул – в Баргилии, Луций Стертиний – в Гефестию, Фасос и города Фракии96, Публий Виллий и Луций Теренций – к царю Антиоху, а Гней Корнелий – к Филиппу. (3) Отдав последние распоряжения насчет мелких дел, Корнелий спросил, готов ли тот преклонить слух к совету не только полезному, но и спасительному. (4) Царь заверил, что будет признателен, если тот присоветует что-нибудь подходящее. (5) И тогда Корнелий принялся настоятельно убеждать царя в том, что теперь, добившись мира, он должен был бы отрядить в Рим послов с просьбой о союзе и дружбе: (6) ведь если Антиох предпримет враждебные действия, то сложится впечатление, будто Филипп старается только выждать и улучить момент для возобновления войны. (7) Эта встреча с Филиппом состоялась в Темпейской долине, в Фессалии97. Получив обещание немедленно отправить посольство, (8) Корнелий явился в Фермопилы, где в определенные сроки собирается многолюдное собрание греков, называемое Пилейским98. (9) Там он главным образом увещевал этолийцев хранить постоянство и верность дружбе с римским народом. (10) Некоторые из этолийских старейшин мягко сетовали на то, что отношение римлян к их племени после победы уже не такое, как во время войны; (11) другие открыто пускались в обвинения, браня римлян, которые-де без этолийцев не только не победили б Филиппа, но даже не смогли бы переправиться в Грецию. (12) Римлянин уклонился от возражений, чтобы дело не кончилось перепалкой, и заявил, что они, этолийцы, добьются справедливости, если пошлют в Рим. Итак, с его одобрения назначаются послы. Вот так закончилась война с Филиппом.

36. (1) Пока в Греции, Македонии и Азии происходили все эти события, вся Этрурия подверглась было опасности из-за заговора рабов. (2) Для его расследования и подавления был послан с одним из двух городских легионов Маний Ацилий Глабрион, претор, ведавший разбором судебных дел между гражданами и чужестранцами99 <...> Тех рабов, которые уже собрались в шайку, он разгромил в бою, (3) многих взял в плен. Вожаков заговора он после бичевания распял на крестах, а остальных вернул господам.

(4) Консулы отправились к провинциям. Марцелл вступил в пределы бойев; когда его воины, утомленные целодневным переходом, разбивали лагерь на каком-то холме, на них напал с большим войском некий Королам, бойский царек, и перебил до трех тысяч человек; (5) в этом беспорядочном сражении пали и некоторые знаменитые мужи – префекты союзников100 Тит Семпроний Гракх и Марк Юний Силан, а также военные трибуны второго легиона Марк Огульний и Публий Клавдий. (6) Однако лагерь, который успели хорошо укрепить, был удержан римлянами – врагам, хоть они и были воодушевлены удачной битвой, так и не удалось взять его приступом. (7) Несколько дней затем консул оставался в том же лагере, врачуя раненых и давая воинам оправиться от потрясения. (8) А бойи, народ нетерпеливый, неспособный переносить скуку ожидания, разбрелись кто куда по своим крепостям и селениям. (9) Тогда Марцелл, быстро перейдя Пад, повел легионы в область города Кома101, где поставили лагерь инсубры, которые и тамошних жителей призвали к оружию. Распаленные недавней победой бойев, галлы навязали римлянам сражение прямо на переходе и сперва ударили на них с такой силой, что передовые порядки римлян дрогнули. (10) Заметив это, Марцелл испугался, как бы они разом не обратились в бегство, – он выдвинул вперед когорту марсов102 и бросил на врага все турмы латинской конницы. (11) Первый, а затем второй ее удар обуздали бешеный натиск неприятеля, а тем временем остальное римское войско сплотило строй и перешло в решительное наступление. (12) Галлы не выдержали удара, но показали спину и кинулись врассыпную. (13) Валерий Антиат пишет, что в этом сражении было перебито свыше сорока тысяч человек, захвачено восемьдесят семь боевых знамен, семьсот тридцать две повозки и множество золотых ожерелий, из которых, как пишет Клавдий, одно, очень тяжелое, было принесено в дар храму Юпитера Капитолийского. (14) В тот же день захвачен и разграблен был лагерь галлов, а несколько дней спустя – и город Ком. После этого к консулу перешли двадцать восемь крепостей. (15) Писатели, правда, расходятся в том, куда сначала консул двинул войско – на бойев или на инсубров: то ли удачное сражение позволило забыть несчастливое, то ли победа у Кома была омрачена поражением в земле бойев.

37. (1) Пока эти дела шли с переменным успехом, второй консул Луций Фурий Пурпуреон пришел в страну бойев, в Сапинскую трибу103. (2) Уже на подходе к лагерю Мутилу ему стало тревожно, как бы бойи и лигурийцы не окружили его одновременно, – и он увел войско той же дорогой, какой и привел; сделав большой крюк, он пришел к сотоварищу по открытой и потому безопасной местности. (3) Затем они, соединив свои силы, первым делом прошли по области бойев, разграбив все вплоть до города Фельсины. (4) Сам город и окрестные крепости сдались, как и почти все бойи, кроме молодежи, ведшей войну ради добычи, – она тогда ушла в непроходимые леса. (5) Затем римское войско двинулось в земли лигурийцев, а бойи глухими ущельями – за ним по пятам, рассчитывая напасть врасплох, когда римляне будут думать, что те далеко, и оттого утратят бдительность. (6) Но римлян они не догнали и, внезапно переправившись на кораблях через Пад, опустошили земли левов и либуев104. На возвратном пути через дальние пределы лигурийцев они, отягченные найденной в полях добычей, наткнулись на двигавшееся войско римлян. (7) Сражение завязалось быстрее и было ожесточеннее, чем если бы время и место для него были выбраны заранее и солдаты успели б собраться с духом. (8) Тут стало видно, с какой силой гнев распаляет людские души: римляне устремились в битву, жаждая скорей крови, нежели победы, – и вот из врагов едва ли уцелел хоть один, кто принес бы своим известие о поражении. (9) Когда в Рим прибыло письмо консулов, где рассказывалось об этом, было постановлено устроить трехдневное молебствие. Вскоре консул Марцелл сам приехал в Рим, и сенаторы при общем согласии назначили ему триумф за победу над инсубрами и жителями Кома. (10) Он справил его, находясь еще в должности. Сотоварищу же он позволил надеяться на триумф над бойями, поскольку собственное сражение с ними он проиграл, а предпринятое консулами сообща было выиграно. (11) На захваченных колесницах было провезено много вражеских доспехов, немало боевых знамен, триста двадцать тысяч медных ассов, двести тридцать четыре тысячи серебряных денариев. (12) Пехотинцам роздали по восемьдесят медных монет, а всадникам и центурионам – втрое больше.

38. (1) В том же году царь Антиох, зимовавший в Эфесе, попытался вернуть города Азии под свою власть на прежних условиях. (2) Он видел, что многие из них легко склонятся под ярмо, – одни потому, что расположены на равнине, другие потому, что не могли положиться на свои стены, свое оружие, свою молодежь. (3) Смирна и Лампсак получали свободу – если бы Антиох уступил им в том, к чему они стремились, то появлялась опасность, как бы за ними не последовали другие города: за Смирной – в Эолиде и Ионии, за Лампсаком – на Геллеспонте105. (4) Итак, сам он отправил из Эфеса войско для осады Смирны, а те силы, что были у него в Абидосе, он, оставив там лишь небольшой гарнизон, послал для осады Лампсака. (5) Но царь не только пугал города военной силой; через своих послов он, то мягко увещевая, то укоряя их за легкомыслие и упрямство, внушал им надежду на скорое достижение их целей: (6) надо только, чтобы и сами они, и все прочие осознавали, что получили свободу из рук царя, а не урвали, воспользовавшись случаем. (7) На это отвечали, что Антиох не должен ни удивляться, ни гневаться тому, что вознадеявшиеся получить свободу беспокоятся, если она откладывается. (8) Сам он с началом весны покинул Эфес и двинул флот к Геллеспонту, а сухопутным силам приказал переправиться от Абидоса к Херсонесу106. (9) Войско соединилось с флотом у херсонесского города Мадита. Горожане заперли ворота, и царь поставил воинов вокруг стен, а когда он стал придвигать осадные орудия, город сдался. Убоявшись того же, сдались также жители Сеста и других городов Херсонеса. (10) Оттуда царь со всеми своими морскими и сухопутными силами двинулся к Лисимахии. Он нашел ее обезлюдевшей и почти целиком лежащей в развалинах – (11) за несколько лет до этого ее захватили, разграбили и подожгли фракийцы. Антиохом овладело желание возродить этот знаменитый и удобно расположенный город. (12) Итак, он взялся за все сразу: начал восстанавливать дома и стены, выкупать из рабства лисимахийцев, приглашать и собирать других, рассеявшихся по Геллеспонту и Херсонесу, (13) а также набирать новых поселенцев, привлекая их надеждой на всяческие блага, и вообще всеми способами увеличивал население города. (14) Вместе с тем, дабы избавить людей от страха перед фракийцами, царь с половиною сухопутных сил выступил для опустошения ближайших областей Фракии. Другую же часть войска и всех моряков он оставил восстанавливать город.

39. (1) Тем временем Луций Корнелий, посланный сенатом улаживать распри между царями Антиохом и Птолемеем, остановился в Селимбрии. (2) А некоторые из десяти римских послов отправились в Лисимахию: Публий Лентул – из Баргилий и еще Публий Виллий с Луцием Теренцием – с Фасоса. Туда же прибыл Луций Корнелий из Селимбрии, а через несколько дней – и Антиох из Фракии. (3) Сначала он встретился с послами, затем радушно и гостеприимно пригласил их к себе. Но лишь только речь зашла о требованиях, касающихся тогдашнего положения Азии, появилось раздражение. (4) Римляне не стали скрывать, что сенату не нравятся все действия царя после отплытия флота из Сирии; кроме того, они считали, что справедливость требует вернуть Птолемею все города, которыми он владел раньше. (5) Ведь что касается тех городов, которые принадлежали Филиппу и которые Антиох захватил, воспользовавшись войною Филиппа с Римом, то невозможно терпеть, (6) чтобы Антиох пожинал плоды долголетней войны, стоившей римлянам стольких перенесенных трудов, стольких преодоленных опасностей на суше и на море. (7) Но, положим, его появление в Азии может быть оставлено римлянами без внимания, как будто оно не имеет к ним отношения, что из того? Ведь он со всеми морскими и сухопутными силами уже переправился в Европу, и можно ли это не счесть за открытое объявление войны римлянам? Он-то будет отрицать все, даже если станет переправляться в Италию, но вот римляне не станут дожидаться, когда у него и на это достанет сил.

40. (1) На эти слова Антиох ответил: дивно ему, что римляне столь усердно обсуждают, как следовало поступить царю Антиоху или где ему – на суше ли, на море ли – нужно было остановиться, а не задумываются о том, (2) что Азия не касается римлян и незачем им дознаваться, чем занят там Антиох, как Антиоху нет дела до того, чем занят в Италии народ римский. (3) Что же до Птолемея и жалоб по поводу отнятых у него городов, то у Антиоха с ним дружба: они договариваются о том, чтобы вскорости породниться107. (4) Он не ищет разжиться на несчастьях Филиппа и не собирается переправляться в Европу против римлян – но то, что было некогда царством Лисимаха, он считает своим, ибо после поражения и гибели этого царя все, ему принадлежавшее, по праву войны перешло к Селевку108. (5) Предки Антиоха были заняты другими заботами, и поэтому некоторые из этих владений захватил сначала Птолемей109, а потом и Филипп110 – оба они присвоили себе чужое111. А кому же, как не Лисимаху, принадлежали Херсонес и те фракийские окрестности, что вокруг Лисимахии? (6) Антиох и явился туда, чтобы воспользоваться давним правом и заново основать Лисимахию, разоренную нападением фракийцев, дабы его сын Селевк сел здесь царствовать.

41. (1) В подобных спорах прошло несколько дней, а тут распространился неведомо кем принесенный слух о смерти царя Птолемея, и оттого переговоры так и не завершились ничем. (2) Ни та, ни другая сторона не показала вида, что до нее этот слух дошел: Луций Корнелий, которому было поручено посольство к обоим царям, Антиоху и Птолемею, хотел улучить хоть немного времени для свидания с Птолемеем (3) и прибыть в Египет раньше, чем обозначатся какие-нибудь перемены при новом царе; Антиох же считал, что Египет будет принадлежать ему, если он захватит его немедленно. (4) Итак, отпустив римлян и оставив своего сына Селевка с сухопутными войсками отстраивать Лисимахию, как и было задумано, (5) Антиох со всем флотом отплыл к Эфесу. К Квинкцию были отряжены послы, дабы уверить его, что царь намерен добиваться новых условий союзного договора. А сам царь между тем вдоль побережья Азии прибыл в Ликию. В Патарах ему стало известно, что Птолемей жив, и он оставил намерение плыть в Египет, (6) но тем не менее отправился к Кипру. Когда он обогнул мыс Хелидоний, случился мятеж гребцов, ненадолго задержавший его в Памфилии, около реки Евримедонта. (7) Оттуда Антиох поплыл к устью реки Сара, но налетевшая страшная буря едва не потопила его со всем флотом. Многие корабли были разбиты, многие выброшены на берег, многие проглочены морем, так что с них никто не добрался до земли. (8) Там погибло множество людей, и не только безвестные толпы гребцов и воинов, но даже некоторые из видных друзей царя. (9) Не могло быть и речи о походе на Кипр, и, собрав то, что осталось после кораблекрушения, царь вернулся в Селевкию с меньшими силами, чем выступил из нее. Уже надвигалась зима, и потому он велел вытащить там корабли на сушу, а сам отправился на зимовку в Антиохию. В таком положении были дела царей.

42. (1) В тот год в Риме впервые были избраны триумвиры-эпулоны112: Гай Лициний Лукулл, народный трибун, который и внес предложение учредить эту должность, Публий Манлий и Публий Порций Лека. Этим триумвирам было дано право носить окаймленную тогу, подобно понтификам. (2) У городских квесторов113 Квинта Фабия Лабеона и Луция Аврелия в том году был большой спор со всеми жрецами. (3) Нужны были деньги, поскольку было решено выплатить частным лицам последнюю долю средств, предоставленных ими для войны114. (4) Квесторы стали требовать у авгуров и понтификов налог, который не был уплачен ими в годы войны115. Тщетно взывали жрецы к народным трибунам – с них было взыскано за все годы, что они не платили. (5) В тот же год [196 г.] умерло двое понтификов, и на их место были избраны новые – консул Марк Марцелл на место Гая Семпрония Тудитана, погибшего претором в Испании, и Луций Валерий Флакк на место Марка Корнелия Цетега. (6) Почти что юношей умер и авгур Квинт Фабий Максим, еще не занимавший никакой государственной должности, – его место авгура в тот год оставалось не занятым.

(7) Затем консул Марк Марцелл провел выборы консулов. Были избраны Луций Валерий Флакк и Марк Порций Катон. Потом были выбраны преторами: Гней Манлий Вульсон, Аппий Клавдий Нерон, Публий Порций Лека, Гай Фабриций Лусцин, Гай Атиний Лабеон и Публий Манлий.

(8) В тот год курульные эдилы Марк Фульвий Нобилиор и Гай Фламиний распределили среди народа десять сотен тысяч мер пшеницы по два медных асса за меру. Ее привезли в Рим сицилийцы, чтобы оказать этим честь Гаю Фламинию и его отцу. (9) А Фламиний разделил благодарность со своим сотоварищем. Римские игры были проведены с блеском и повторялись целиком три раза. (10) Плебейские эдилы Гней Домиций Агенобарб и Гай Скрибоний Курион привлекли к суду народа многих откупщиков общественных пастбищ, трое из них были осуждены; на сумму уплаченных ими пеней построили святилище на острове Фавна116. (11) Два дня справлялись Плебейские игры, и по этому случаю был устроен пир.

43. (1) Консулы Луций Валерий Флакк и Марк Порций Катон в мартовские иды, в день их вступления в должность, доложили сенату о провинциях. (2) Отцы-сенаторы постановили, что коль скоро в Испании разгорается большая война, требующая и полководца-консула, и консульское войско, то пусть консулы либо по договоренности, либо жеребьевкой поделят между собой провинции Ближнюю Испанию и Италию. (3) Тот, кому достанется Испания, должен был взять с собой два легиона, пятнадцать тысяч латинских союзников и восемьсот конников, а также двадцать военных кораблей. (4) Другому консулу надлежит набрать два легиона – этих сил хватит, чтобы удерживать Галлию, поскольку воинский дух инсубров и бойев был сломлен в минувшем году. (5) По жребию Катону досталась Испания, Валерию – Италия. Затем жеребьевкой распределили провинции преторы: Гай Фабриций Лусции получил городскую претуру, Гай Атиний Лабеон – суд между гражданами и чужеземцами, Гней Манлий Вульсон – Сицилию, Аппий Клавдий Нерон – Дальнюю Испанию, Публий Порций Лека – Пизу, чтобы находиться в тылу у лигурийцев. Публий Манлий был послан в Ближнюю Испанию помощником консула. (6) Титу Квинкцию продлили власть еще на год и предоставили два легиона, ибо поведение Антиоха, этолийцев и даже лакедемонского тирана Набиса внушало опасения. В случае, если бы понадобилось эти легионы пополнить, консулам велено было провести набор и отправить набранных в Македонию. (7) Аппию Клавдию дозволено было набрать две тысячи пехоты и двести новых конников в дополнение к легиону, что был у Квинта Фабия. (8) Столько же пехоты и конницы было разрешено набрать Публию Манлию для Ближней Испании; ему дали легион – тот, что был под водительством претора Квинта Минуция. (9) Публию Порцию Леке, которому предстояло отправиться в Этрурию, в окрестности Пизы, было передано из галльской армии десять тысяч пехоты и пятьсот конников. В Сардинии власть была продлена Титу Семпронию Лонгу.

44. (1) Когда провинции были так распределены, консулам велено было, до того как они покинут город, справить в соответствии с решением понтификов священную весну117. (2) Обет о том дал претор Авл Корнелий Маммула по решению сената и повелению народа в консульство Гнея Сервилия и Гая Фламиния [217 г.], (3) исполнен он был двадцать один год спустя. В те же дни Гай Клавдий Пульхр, сын Аппия, был избран авгуром на место умершего в минувшем году Квинта Фабия Максима и посвящен в должность.

(4) Все и повсюду уже удивлялись тому, что войной, которую начала Испания, пренебрегают, но тут как раз пришло письмо от Квинта Минуция об успешном сражении с испанскими вождями Бударом и Бесадином под городом Турдой. Двенадцать тысяч врагов было перебито, Будар попал в плен, а остальные рассеялись и бежали. (5) Это письмо успокоило насчет Испании, откуда ждали тяжелой войны. Теперь все заботы сосредоточились на царе Антиохе, особенно после возвращения в Рим десяти послов. (6) Они сначала рассказали о переговорах с Филиппом и об условиях заключенного мира, а потом объявили, что угроза ничуть не меньшей войны исходит от Антиоха: (7) с огромным флотом и отменным сухопутным войском переправился он в Европу, и не отвлеки его пустая надежда вторгнуться в Египет, зародившаяся от еще более пустого слуха, скоро в Греции разразилась бы война. Не собираются уняться и этолийцы, племя, беспокойное по природе и разгневанное на римлян. (8) А в недрах Греции вырастает еще одно великое зло – Набис. Этот, пока лишь лакедемонский, тиран вскоре, если ему попустить, станет всегреческим и сравнится алчностью и жестокостью со всеми печально знаменитыми тиранами. (9) Стоит только ему завладеть Аргосом, этим ключом к Пелопоннесу, – и тогда, с уходом в Италию римских войск, окажется, что тщетным было освобождение Греции от Филиппа. Ведь царь, не говоря уж о прочем, был далеко, а вместо него господином Греции станет тиран, находящийся рядом.

45. (1) Все это говорилось наиболее уважаемыми людьми, которые к тому же исследовали все сами; (2) выслушав их, сенаторы сочли дела, связанные с Антиохом, более важными, но менее неотложными. Коль скоро царь пока удалился в Сирию, какова бы тому ни была причина, следует подумать о тиране. (3) Долго спорили, достаточно ли причин, чтобы объявить ему войну, или все, что касается Набиса Лакедемонского, следует оставить на усмотрение Тита Квинкция, (4) дабы он сделал, что сочтет отвечающим благу государства. На этом и согласились, полагая, что спешка или отсрочка тут не так уж важны для общего положения дел в государстве. (5) Важнее дознаться, как поведут себя Ганнибал и карфагеняне в случае войны с Антиохом.

(6) Люди из стана противников Ганнибала без конца писали своим высокопоставленным римским покровителям, каждый своему, будто Ганнибал шлет к Антиоху гонцов и письма, а к нему от царя тайно приезжали послы; (7) как некоторых диких зверей не укротить никаким искусством, так дух этого мужа неукротим и неусмиряем. Он недоволен тем, что в мирное время государство слабеет, от безделья впадает в спячку и проснуться может только от звона оружия. (8) Все это выглядело правдоподобным, и люди помнили о минувшей войне, которую он не только один вел, но и один разжег. Да еще и недавним своим поступком он восстановил против себя многих могущественных людей.

46. (1) В те времена в Карфагене господствовало сословие судей118; они были тем сильнее, что их должность была пожизненной – в ней те же самые люди оставались бессменно. (2) Имущество, доброе имя, сама жизнь каждого – все было в их власти. Если кто задевал кого-нибудь одного из их сословия, против него ополчались все; при враждебности судей на такого сразу находился и обвинитель. (3) И вот в обстановке необузданного владычества этих людей, пользовавшихся своими чрезмерными возможностями отнюдь не как подобает гражданам, Ганнибал был избран претором119. (4) Он велел позвать к нему квестора, но тот пренебрег приказом, держа сторону противников Ганнибала, а кроме того, после квестуры он должен был перейти во всесильное сословие судей и потому надмевался в силу будущего могущества. (5) Сочтя это возмутительным, Ганнибал послал вестового, чтобы квестора схватить, а когда того привели на сходку, произнес обвинение не столько ему, сколько всем судьям, пред высокомерием и властью коих бессильны законы и должностные лица. (6) Заметив, что его речь слушают благосклонно и что надменность судей представляется опасной также и для свободы простых людей, он тотчас предложил и провел закон о том, (7) чтобы судьи выбирались на один год и никто не мог оставаться судьей два срока подряд. Насколько Ганнибал снискал этим расположение простого народа, настолько же уязвил он большую часть знати. (8) И еще в другом деле он, стараясь на общее благо, вызвал к себе вражду. Некоторая часть государственных сборов растрачивалась по нерадению, а еще часть присваивали и делили между собой некоторые знатные и облеченные властью люди. (9) Не хватало денег даже на ежегодную дань римлянам, и стало ясно, что частным лицам угрожает новый тяжкий налог120.

47. (1) Ганнибал сначала разузнал, какие существуют пошлины в гаванях и на суше, чего ради они взимаются, какая их часть уходит на покрытие обычных государственных нужд и сколько расхищается казнокрадами. (2) Затем он объявил на сходке, что по взыскании недостающих сумм государство окажется достаточно состоятельным, чтобы платить дань римлянам, не прибегая к налогу на частных лиц, и сдержал обещание.

(3) Вот тогда-то люди, столько лет кормившиеся казнокрадством, взъярились, как будто у них отняли свое, а не наворованное, и принялись натравливать на Ганнибала римлян, которые и сами искали повода дать волю своей ненависти. (4) Публий Сципион Африканский долго сопротивлялся: он считал, что не подобает народу римскому подписываться под обвинениями121, исходящими от ненавистников Ганнибала, унижать государство вмешательством в распрю у карфагенян. (5) Достойно ли, не довольствуясь тем, что Ганнибал побежден на войне, уподобляться доносчикам, подкреплять присягой напраслину, приносить жалобы? (6) И все-таки верх одержали те, кто настоял, чтобы в Карфаген были отправлены послы с извещением тамошнему сенату о сговоре Ганнибала с царем Антиохом и об их замысле разжечь войну. (7) Послов было трое – Гней Сервилий, Марк Клавдий Марцелл и Квинт Теренций Куллеон. Прибыв в Карфаген, они по наущению недругов Ганнибала велели на расспросы о цели приезда отвечать, (8) что явились они для разрешения спора карфагенян с нумидийским царем Масиниссой. (9) Все в это поверили – один только Ганнибал не дал себя обмануть и понял, что римлянам нужен он: условием мира для карфагенян будет продолжение непримиримой войны против него одного. (10) Итак, он решил покориться обстоятельствам и своей судьбе. Заранее приготовив все для бегства, он провел день на форуме, дабы отвести возможные подозрения, а с наступлением сумерек вышел в том же парадном платье к городским воротам в сопровождении двух спутников, не догадывавшихся о его намерениях.

48. (1) Кони были наготове в назначенном месте. Ночью Ганнибал пересек Бизакий (так карфагеняне называют некую область)122 и на следующий день прибыл в свой приморский замок, что между Ациллой и Тапсом. (2) Там его ждал заранее снаряженный корабль с гребцами. Так покинул Ганнибал Африку, сокрушаясь больше об участи своего отечества, чем о собственной. (3) В тот же день он приплыл на остров Керкину123. Там в гавани стояло несколько финикийских грузовых кораблей с товарами. Когда он сошел с корабля, все сбежались его приветствовать; любопытствующим он велел сказать, что отряжен посланником в Тир. (4) Его, однако, взяло опасение, как бы ночью какой-нибудь из этих кораблей не снялся с якоря и в Тапсе или Гадрумете не стало бы известно, что Ганнибала видели на Керкине. Тогда он приказал готовить жертвоприношение и велел пригласить корабельщиков и купцов, (5) а паруса с реями снять, чтобы на берегу устроить для пирующих тень, – ведь лето было в разгаре. (6) Пир в тот день дан был со всем великолепием, какое дозволяли средства и время, – он был многолюдным, пили много и до глубокой ночи. (7) Улучив момент, чтобы не быть замеченным кем-нибудь в гавани, Ганнибал вывел корабль в море. (8) Остальные пробудились ото сна лишь на другой день в тяжелом похмелье. Было уже поздно, да к тому же несколько часов они потеряли, возвращая оснастку на корабли, размещая и прилаживая ее.

(9) А в Карфагене перед домом Ганнибала собралось множество людей, привыкших его посещать. (10) Когда стало известно, что хозяина дома нет, на форуме собралась толпа людей, разыскивавших главу государства. Одни предполагали, что он бежал, как то и было на самом деле, (11) другие – что он убит из-за происков римлян, и это особенно возмущало толпу. На лицах людей выражались самые несходные чувства, как и бывает, когда государство расколото разногласиями, а граждане сочувствуют кто одной стороне, кто другой. Наконец пришла весть, что Ганнибала видели на Керкине.

49. (1) Римские послы изложили все в карфагенском сенате. Римским отцам-сенаторам достоверно известно, сказали они, что и в прошлом Филипп начал войну против римлян, подвигнутый к тому прежде всего Ганнибалом, (2) и ныне тот же Ганнибал шлет гонцов и письма к Антиоху и этолийцам – он замышляет подтолкнуть Карфаген к мятежу; а куда он сейчас бежал, как не к царю Антиоху? Не угомонится он, пока не втянет в войну весь мир. (3) И это не должно сойти ему с рук, если только карфагеняне хотят, чтобы римский народ поверил, что они ни к чему подобному не причастны, а Ганнибал действовал без их ведома и без согласия государства. (4) Карфагеняне ответили, что сделают все, что ни сочли бы правильным римляне.

(5) Ганнибал же благополучно добрался до Тира – там, у основателей Карфагена124, он был принят как прославленный соотечественник, со всеми возможными почестями. Оттуда через несколько дней он отплыл в Антиохию, (6) где узнал, что царь уже двинулся в Азию. Ганнибал встретился с его сыном, справлявшим обычайное празднество с играми в Дафне125, и был им обласкан, но, не мешкая, поплыл дальше. (7) Царя он нагнал в Эфесе. Тот все еще колебался и не мог отважиться на войну с Римом – прибытие Ганнибала сыграло немалую роль в принятии им окончательного решения.

(8) В это же время и этолийцы разочаровались в союзе с римлянами – их послы стали на основании прежнего договора требовать Фарсал, Левкаду и некоторые другие города, а сенат опять отослал их к Титу Квинкцию.

КНИГА XXXIV

1. (1) Среди забот, что принесли римлянам великие войны – и те, что недавно закончились, и те, что вот-вот грозили начаться, – возникло дело, о котором и упоминать бы не стоило, если бы не вызвало оно бурные споры. (2) Народные трибуны Марк Фунданий и Луций Валерий предложили отменить Оппиев закон. (3) Этот закон провел народный трибун Гай Оппий в консульство Квинта Фабия и Тиберия Семпрония [215 г.]1, в самый разгар Пунической войны; закон запрещал римским женщинам иметь больше полуунции2 золота, носить окрашенную в разные цвета одежду, ездить в повозках по Риму и по другим городам или вокруг них на расстоянии мили, кроме как при государственных священнодействиях. (4) Народные трибуны Марк и Публий Юнии Бруты защищали Оппиев закон и сказали, что никогда не допустят его отмены. Многие видные граждане выступили за Оппиев закон, многие – против него. На Капитолии чуть не каждый день собиралась толпа; все римляне тоже разделились на сторонников и противников Оппиева закона, (5) женщин же не могли удержать дома ни увещания старших, ни помышления о приличиях, ни власть мужа: они заполняли все улицы и все подходы к форуму, умоляли граждан, которые спускались на форум, согласиться, чтобы теперь, когда республика цветет и люди день ото дня богатеют, женщинам возвратили украшения, которые они прежде носили. (6) Толпы женщин росли с каждым днем, так как приходили женщины из окрестных городков и селений. (7) Уже хватало у них дерзости надоедать своими просьбами консулам, преторам и другим должностным лицам; самым неумолимым оказался один из консулов – Марк Порций Катон; выступив на защиту закона, который предлагали отменить, он заговорил так:

2. (1) «Если бы каждый из нас, квириты, твердо вознамерился сохранить в своем доме порядок и почитание главы семьи, то не пришлось бы нам и разговаривать с женщинами. (2) Но раз допустили мы у себя в доме такое, раз свобода наша оказалась в плену у безрассудных женщин и они дерзнули прийти сюда, на форум, дабы попусту трепать и унижать ее, значит, не хватило у нас духа справиться с каждой по отдельности и приходится справляться со всеми вместе. (3) До сих пор, когда я слышал о заговоре женщин на каком-то острове, где они лишили жизни всех мужчин, мне казалось, что это всего лишь сказка, придуманная для развлечения3. (4) Но ведь дозволять – что мужчинам, что женщинам – собираться, советоваться, договариваться, устраивать тайные сборища действительно чревато величайшей опасностью. И сейчас я даже затрудняюсь решить, что опаснее – эта история сама по себе или же тот дурной пример, который она подает. (5) Первое – забота наша, консулов и других должностных лиц; второе же, квириты, больше касается вас: ибо именно вы должны подать свой голос и решить, полезно или нет для государства то, что вам предлагают. (6) Женщины затеяли бунт, может быть, сами, а может быть, и по вашему почину, Марк Фунданий и Луций Валерий; без сомнения, в том вина должностных лиц; судить не берусь, ваша, трибуны, или – и даже еще в большей мере – консулов. (7) Ваша, трибуны, если вы возмутили женщин, чтобы поднять очередную смуту4; наша, если ныне раскол в обществе, вызванный женщинами, вынудит нас принимать новые законы, как вынудила некогда сецессия плебеев5. (8) Скажу правду: не без краски в лице пробирался я только что сквозь толпу женщин сюда, на форум. Глубокое уважение, которое я испытываю к некоторым достойным и честным женщинам, скорее удержало меня, а не почтение ко всему их полу. Мне не хотелось, чтобы казалось, будто к ним обращено консульское осуждение; если бы не это опасение, я сказал бы им так: (9) „Что это за нравы – бегать по городу, толпиться на улицах и обращаться к чужим мужьям? Каждая из вас разве не могла с теми же просьбами обратиться к собственному мужу у себя дома? (10) Неужто вы действительно думаете, что выглядите лучше, привлекательнее, когда обращаетесь к чужим, а не к своим и на народе, а не дома? Если бы держались вы в границах скромности, как оно подобает матронам, так и думать не стали бы, даже дома, о том, какие законы принимать, а какие отвергать”. (11) Предки наши не дозволяли женщинам решать какие-либо дела, даже и частные, без особого на то разрешения6; они установили, что женщина находится во власти отца, братьев, мужа. Мы же попущением богов терпим, что женщины руководят государством, приходят на форум, появляются на сходках и в народных собраниях. (12) Ведь, что они сейчас делают на улицах и площадях, как не убеждают всех поддержать предложение трибунов, как не настаивают на отмене Оппиева закона. (13) И не надейтесь, что они сами положат предел своей распущенности; обуздайте же их безрассудную природу, их неукротимые страсти. (14) Сделайте это и имейте в виду, что требования Оппиева закона – самое малое из того бремени, которое налагают на женщин наши нравы, установления нашего права и которое они хоть как-то снесут своей нетерпеливой душой. В любом деле стремятся они к свободе, а если говорить правду – к распущенности.

3. (1) Если восторжествуют они сейчас, то на что не покусятся после? Просмотрите законы – ими наши предки старались обуздать своеволие женщин и подчинить их мужьям, а вам все равно едва удается удержать их в повиновении даже связанных такими узами. Что я говорю? (2) Если допустите вы, чтобы они устраняли одно за другим эти установления и во всем до конца сравнялись с мужьями, неужто думаете, что сможете их выносить? (3) Едва станут они вровень с вами, как тотчас окажутся выше вас. Но, скажут мне, они требуют лишь не принимать новых мер, направленных против них, просят не о том, чтобы привести в расстройство законы, а чтобы положить конец беззаконию. (4) Остерегайтесь им поверить. Они хотят заставить вас отменить закон, вами принятый, за который вы голосовали; закон, который после опыта стольких лет вы признали полезным; они хотят, чтобы, отменивши один закон, вы тем самым ослабили и другие. (5) Нету такого закона, который был бы хорош для всех. Одно важно: чтобы он был впрок большинству и полезен в целом. Если каждому, кому что не нравится в законе, дозволить ниспровергать его и рушить, к чему тогда собираться всем и утверждать закон, дабы тут же отменил его тот, против кого он направлен? (6) А еще я все-таки хотел бы знать: ради чего в конце концов матроны в тревоге высыпали на улицы и только что не являются на форум и на сходки? (7) Пришли они просить выкупить их отцов, мужей, сыновей, братьев из плена у Ганнибала7? Те скорбные времена миновали, и давайте верить, что никогда они не вернутся! Однако даже и тогда вы остались глухи к благочестивым их мольбам. (8) Но коли не тревога за близких, не благочестивый семейный долг движет ими, так, может быть, в честь богов собрались они толпой? Быть может, они хотят встретить вступающую в Рим Идейскую Матерь8 из Пессинунта Фригийского? Каким предлогом, более или менее благозвучным, прикрывается этот мятеж женщин? (9) Мне ответят: „Мы хотим блистать золотом и пурпуром, мы хотим разъезжать по городу в повозках в дни празднеств и чтобы везли нас как триумфаторов, одержавших победу над законом, отвергших его, поправших ваши решения. Да не будет больше предела тратам нашим и нашей развратной роскоши”.

4. (1) Вы не раз слышали от меня сетования на расточительность женщин, на расточительность мужчин, не только простых граждан, а даже и должностных лиц, – (2) два порока, враждебных один другому, равно подтачивают наше государство – скаредность и расточительность; словно чума сгубили они все великие державы. (3) Чем лучше и отраднее складывается судьба нашего государства, чем шире раздвигает оно свои пределы – а ведь мы уже в Греции и в Азии входим в обильные, полные соблазнов края, овладеваем сокровищами царей, – тем в больший ужас приводит меня мысль о том, что, может статься, не богатства эти начнут служить нам, а мы – им. (4) Вот привезли мы статуи из Сиракуз, а ведь это беда для Города, поверьте мне9. Как это ни удручает, но все чаще слышу я о людях, которые восхищаются разными художествами из Коринфа и из Афин, превозносят их и так, и эдак, а над глиняными богами, что стоят на крышах римских храмов10, смеются. (5) Ну а по мне эти благосклонные к нашему Городу боги много лучше, и они, надеюсь, не перестанут благоволить к нам, если оставим их на прежних местах. (6) Отцы наши помнили еще, как Пирр через посла своего, Кинея11, пытался соблазнить дарами не только мужчин римских, но и женщин. В ту пору не было еще Оппиева закона, дабы положить предел женской роскоши, однако ни одна не согласилась принять дары Пирра. Почему отказались они, как вы думаете? (7) По той же причине, по какой наши предки не принимали никаких законов против роскоши: коли нет роскоши, нечего и пресекать. (8) Прежде чем искать лекарство, надо узнать, какова болезнь; так же и со страстями – когда они родились, лишь тогда начинают принимать законы, призванные их обуздать. (9) Что вызвало к жизни Лициниев закон о пятистах югерах12? Жадность владельцев, которые только и мечтали расширить свои поля. Отчего принят был Цинциев закон о подарках и вознаграждениях13? Оттого, что плебеи уже и так платили сенату налоги к подати. (10) Так что же удивительного, что сенат не видел необходимости ни в Оппиевом законе, ни в любом другом, призванном ограничить женщин в тратах? Ведь в те времена женщины сами упорно отвергали золото и пурпур, хотя бы им их и предлагали. (11) А если б Киней в наши дни обходил со своими дарами Город, немало встретил бы он таких женщин, что с радостью приняли бы их. (12) Для некоторых страстей я не могу даже найти причину или разумные основания. Если тебе не дозволено то, что дозволено другой, может, и в самом деле есть повод испытывать унижение или гнев; но если все вы будете выглядеть одинаково, то какая же из вас может опасаться, что на нее не так посмотрят? (13) Стыдно казаться скупой или нищей, но ведь закон избавляет вас и от того и от другого – он запрещает иметь то, чего у вас и так нет. (14) „Вот как раз с таким равенством я и не желаю мириться, – говорит богачка.– Почему мне не позволяют привлечь к себе взоры обилием золота и пурпура? Почему бедности разрешено прятаться под сенью закона, и многие делают вид, будто имеют то, чего на самом деле у них нет; ведь, если бы не закон, все увидели бы их нищету”. (15) Ужель хотите вы, квириты, чтобы жены ваши похвалялись одна перед другой роскошью? Чтобы богачки старались добыть украшения, другим недоступные, а те, что победнее, выбивались из сил, чтобы не подвергнуться презрению за эту свою бедность. (16) И конечно, как только женщины начнут стыдиться того, что вовсе не стыдно, они перестанут стыдиться того, чего должно стыдиться и в самом деле. Та, что сможет, будет на свои деньги покупать украшения, та, что не сможет, станет требовать денег у мужа. (17) Горе и тому, кто уступит просьбам, и тому, кто останется непреклонным, ибо непреклонный вскоре увидит, как жена его берет у другого то, в чем отказал ей он. (18) Сегодня женщины при всех пристают с просьбами к чужим мужьям и, что еще хуже, требуют нового закона, нового голосования и даже ловко добиваются кое у кого поддержки. А ты доступен мольбам в том, что касается тебя, твоего достояния, твоих детей? Не будет закон ограничивать траты твоей жены – тебе самому нипочем их не ограничить. (19) И не надейтесь, квириты, что вернутся прежние времена, как до Оппиева закона. И дурного человека спокойнее ни в чем не обвинять, нежели потом оправдывать; и роскошь, которую никто не ограничивал, не была столь страшна, как будет она теперь, когда, подобно дикому зверю, посадили ее на цепь, раздразнили, а после спустили с цепи. Итак, Оппиев закон, говорю я, ни в коем случае не должен быть отменен. Что бы вы ни решили, да помогут вам боги».

5. (1) После этого те народные трибуны, что были против затеи своих сотоварищей, поддержали в кратких речах доводы Катона; тогда Луций Валерий выступил в защиту своего предложения и сказал так: «Если бы одни лишь простые граждане выступали здесь в защиту моего предложения или против него, я счел бы, что сказанного достаточно и стал бы молча ждать исхода вашего голосования; (2) но коль скоро предложение мое отверг достойнейший муж, консул Марк Порций, да к тому же счел нужным не только положиться на влияние своего имени – каковое и само по себе могло бы решить дело, даже если бы он хранил молчание, – но и напасть на предложение мое в длинной и умелой речи, я вынужден кратко ответить. (3) К тому же консул потратил больше слов на суровое осуждение матрон, чем на доводы против моего предложения, и даже усомнился в том, что ради дела, столь ему противного, матроны собрались по собственному почину, а не по моему наущению. (4) Я буду защищать свое предложение, а не себя, ибо против меня консул говорил предостаточно, а про суть дела гораздо меньше. (5) Когда в дни мира и процветания государства матроны умоляют вас отменить закон, принятый против них в суровые времена, консул называет это сговором, мятежом и даже расколом общества. (6) Консул произносит страшные слова, преувеличивает опасность; я знаю (как, впрочем, знаю и многое другое) и все мы знаем, как ни мягка душа Марка Катона, сколь грозен, а иной раз свиреп бывает он в своих речах. (7) Неужто так ново, что женщины вышли на улицы, если речь идет о деле, которое прямо их касается? Разве впервые видим мы их на людях? (8) Я призову в свидетельство против тебя, Катон, твои же „Начала”14. Посмотри, сколько раз женщины так поступали и всегда ради общего блага. Еще в царствование Ромула, когда сабиняне овладели уже Капитолием, завязали сражение за форум и бой шел уже там, разве не женщины остановили кровопролитие? Не они разве бросились между сражающимися?15 Да что говорить! (9) После изгнания царей, когда легионы вольсков во главе с Марцием Кориоланом стали лагерем у пятого камня от Рима, не женщины разве отвели эту лавину, грозившую обрушиться на Город?16 А когда Рим взяли галлы, не женщины ли с общего согласия принесли свое золото, которым и откупился город от варваров?17 (10) Во время последней войны (чтобы не возвращаться к временам, столь от нас отдаленным), когда случилась нужда в деньгах, разве не пришли вдовы и не пополнили своими сбережениями государственную казну?18 А когда исход войны был неясен, и новые боги призваны были нам на помощь, кто как не женщины Рима отправились на берег моря, дабы встретить Идейскую Матерь? (11) Ты скажешь – это совсем разные вещи; я вовсе и не равняю их. Я хочу лишь снять с женщин обвинение в опасных новшествах. (12) Никого не удивляло, что в деле, равно волнующем всех, и мужчин и женщин, принимают они живое участие; чему же удивляться теперь, когда дело прямо касается женщин? И потом: в чем провинились они? (13) Не слишком ли изысканный у нас слух – господам не противно выслушивать жалобы рабов, а мы, слыша просьбы честных женщин, тотчас впадаем в негодование?

6. (1) Теперь перейдем к сути дела. В речи своей консул говорит как бы о двух вещах: с одной стороны, он считает недостойным вообще отменять какой бы то ни было закон, с другой – особенно рьяно восстает против отмены именно этого закона, (2) призванного ограничивать страсть женщин к роскоши. Вроде и в защиту вообще законов произнес консул свою речь, и вроде этот закон, что направлен против роскоши, ему по сердцу и нравится своей суровостью. (3) Поэтому, если не сумею я показать, что и в одном, и в другом отношении есть тут неладное, то вы рискуете не во всем разобраться и впасть в ошибку. (4) Есть законы, которые принимают не на какое-то время, а навечно, дабы польза от них была постоянной; я признаю, что ни один из них отменять не следует, разве что сама жизнь осудит его или положение дел в государстве сделает этот закон бесполезным. (5) Но есть законы, отвечающие потребностям только определенного времени, – законы, так сказать, смертные, – вот их-то, на мой взгляд, следует менять, если время их миновало. (6) Нередко война заставляет отвергнуть законы, принятые в мирное время, и наоборот, когда царит мир, следует отказываться от законов военного времени подобно тому, как по-разному приходится управлять кораблем в ясную погоду и в бурю. (7) Итак, законы по самой своей природе бывают двух видов. К какому из них отнесем мы тот, что предлагаю я отменить? Разве то древний закон, что установлен еще царями и родился чуть ли не вместе с Городом? (8) Или он из тех, что возникли немногим позже и были записаны на Двенадцати таблицах коллегией децемвиров, созданной для составления законов? Быть может, это закон, каким наши предки охраняли честь женщин, и мы должны чтить его, дабы не отменить вместе с ним стыдливость и священную чистоту нравов? (9) Да кто же не знает, что закон этот вовсе не древний и принят всего двадцать лет назад в консульство Квинта Фабия и Тиберия Семпрония? Ведь и без него наши женщины столько лет хранили чистейшие нравы, – так не безрассудно ли опасаться, что теперь, если отменим его, они предадутся соблазнам роскоши? (10) Конечно, будь этот закон древним, будь он принят с единственной целью обуздать страсти, можно было бы бояться, что, отменив его, мы их пробудим. Но ведь принят-то он был по обстоятельствам совсем иного времени: (11) Ганнибал одержал тогда победу при Каннах и стоял в Италии; в руках его были уже Тарент19, Арпы, Капуя, (12) казалось, вот-вот двинет он войско на Рим; отпали от нас союзники; не стало ни воинов для пополнения легионов, ни граждан союзных городов для службы во флоте; опустела казна; мы покупали у хозяев рабов и раздавали им оружие, с тем чтобы те получили за них деньги лишь по окончании войны20; (13) откупщики тогда сами вызвались предоставить государству деньги, хлеб и все прочее необходимое для войны; каждый в соответствии со своим разрядом поставляли мы рабов, чтобы служили они гребцами во флоте и содержали их на свой счет21; (14) все мы по примеру сенаторов отдавали государству сколько у кого было золота и серебра; вдовы и сироты несли свои деньги в казну; был установлен предел хранимому дома – будь то вещи из золота или серебра, будь то чеканная монета, серебряная или медная22. (15) Ужели в такое время помыслы женщин были так заняты роскошью и украшениями, что понадобился Оппиев закон, дабы обуздать их? Разве нам неизвестно, что, напротив того, глубокая всеобщая скорбь не позволила матронам вовремя принести жертвы Церере23 и сенат ограничил время траура тридцатью днями? (16) Кто же не видит, что лишь горести и нищета государства, когда каждый должен был отдать последнее на общие нужды, породили этот закон? И потому сохранять его следует, конечно, лишь до тех пор, пока сохраняются обстоятельства, его породившие. (17) Если бы все решения сената или народного собрания, принятые тогда по условиям времени, стали бы мы сохранять навечно, то чего ради возвращаем мы гражданам деньги, которые они дали в долг государству? Зачем сдаем подряды за наличные деньги? Почему не покупаем рабов, чтобы они сражались в войске? (18) Почему граждане не поставляют больше гребцов, как поставляли тогда?

7. (1) Сейчас все сословия в государстве, все и каждый чувствуют, как счастливо изменилась судьба государства, и только одни наши жены не могут наслаждаться плодами мира и спокойствия. (2) Мы, мужчины, отправляя должности, государственные и жреческие, облачаемся в тоги с пурпурной каймой, дети наши носят тоги, окаймленные пурпуром24, мы дозволяем носить окаймленные тоги должностным лицам колоний и муниципиев25 да и здесь, в Городе, самым малым из начальствующих людей, старшинам городских околотков26; (3) не только живые наряжаются, но даже и мертвых на костре покрывают пурпуром27. Так ужели одним только женщинам запретим мы носить пурпур? Выходит, тебе, муж, можно коня покрывать пурпурным чепраком, а матери твоих детей28 ты не позволишь иметь пурпурную накидку! Что же, даже лошадь у тебя будет наряднее жены? (4) Конечно, пурпур истирается, снашивается, и я могу еще признать, то можно на него поскупиться, хоть оно и несправедливо. Но ведь золоту сносу нет, разве что при обработке потрется, так к чему же такое скряжничество29? Золото – оно скорее защита и помощь и гражданину каждому, и государству, вы по себе то знаете. (5) Консул здесь говорил, будто женщины не будут друг с другом соперничать, если ни у одной золота нет. Но сколько же, клянусь богами, рождается в их сердцах боли и негодования, (6) когда они видят, что женам наших союзников-латинов оставлено право носить украшения, а им это запрещено; когда видят, как те, блистая золотом и пурпуром, разъезжают по Городу в пышных повозках, а наши жены за ними идут пешком, будто не Рим владыка державы, а города-союзники. (7) Такое зрелище может ранить и мужское сердце. Что же говорить о женщинах, которых и обычно-то волнуют всякие мелочи? (8) Государственные и жреческие должности, триумфы, гражданские и военные отличия, награды за храбрость, добыча, захваченная у врага, – всего этого женщины лишены. (9) Украшения, уборы, наряды – вот чем могут они отличаться, вот что составляет их утешение и славу и что предки наши называли их царством30. (10) Чем же еще жертвовать им в дни скорби, как не золотом и пурпуром? И чем украсить себя, когда исчезла причина скорби? На общественных празднествах, во время молебствий чем могут они отличиться, как не редкостными уборами? (11) Когда отмените Оппиев закон, разве не волен ты будешь сам запретить жене своей надевать любое из украшений, что ныне запрещены законом? Ваши дочери, ваши жены, даже сестры не по-прежнему ли останутся в вашей власти?31 (12) Пока ты жив, ни одна не выйдет из-под твоей руки, и не они ли сами ненавидят свободу, какую дает им вдовство или сиротство; (13) да и в том, что касается их уборов, они предпочитают подчиняться скорее тебе, чем закону. Твой же долг не в рабстве держать их, а под рукой и опекой; и вам же любезнее, когда называют вас отцами и супругами, а не господами. (14) Консул тут дурно говорил о женщинах, сказал, будто это мятеж, раскол. Опасно, дескать, – того и гляди захватят наши жены, как некогда разгневанные плебеи, Священную гору или Авентин! Женщины слабы, они должны будут подчиниться вашему решению, каково бы оно ни было; но чем больше у нас власти над ними, тем более умеренной должна она быть».

8. (1) После того как все было сказано за и против закона32, на следующий день еще больше женщин, чем прежде, высыпали на улицы Города; (2) всей толпой кинулись они к дому Брутов, которые препятствовали принятию предложения других трибунов, и до тех пор их упрашивали, пока не вынудили отказаться от их намерений. (3) Тогда стало ясно, что Оппиев закон будет отменен голосованием во всех трибах; так оно и случилось спустя двадцать лет после его принятия.

(4) А после того как отменили Оппиев закон, консул Марк Порций тотчас отправился с двадцатью пятью кораблями, из которых пять снарядили союзники, в гавань Луны33. (5) Туда же велел он собраться войскам и разослал по всему побережью приказ дать корабли, а когда они прибыли, вышел из Луны и велел всем следовать за ним в гавань Пирены, откуда он двинется на врага со всем флотом. (6) Проплыв вдоль гористых берегов Лигурии и оставив позади Галльский залив, все собрались в назначенный день. Оттуда направились к Роде и выбили из этой крепости испанский гарнизон, что находился там. (7) От Роды поплыли дальше в Эмпории при попутном ветре. Там консул приказал сойти на сушу всем войскам, кроме моряков, набранных по союзным городам.

9. (1) Уже тогда Эмпории представляли собой два города, разделенных стеной. В одном жили греки, переселившиеся из Фокеи, как и массилийцы, в другом – испанцы. (2) Греческий город выдавался в море и был окружен стеной протяженностью менее четырехсот шагов; испанский же город, более отдаленный от моря, окружала сплошная стена длиною в три мили. (3) Римские колонисты (третий род жителей Эмпории) поселены здесь были божественным Цезарем после его победы над сыновьями Помпея34. Ныне все они слились в единое целое, после того как все жители того города, сначала испанцы, а потом и греки, получили права римских граждан35. (4) А в те времена можно было подивиться, как обеспечивали свою безопасность те, кто был открыт с одной стороны морю, а с другой – испанцам, племени свирепому и воинственному. Охраняло их то, что обычно составляет защиту слабых – строжайшая бдительность, поддерживаемая страхом в окружении более сильных. (5) Часть стены, обращенная к полям, была очень хорошо укреплена, и в ней были только одни ворота, которые всегда охранял кто-либо из должностных лиц. (6) Каждую ночь треть граждан проводила на стенах; дозор и обходы делали не просто по обычаю или потому, что так полагалось, а с таким тщанием, как если бы враг стоял у ворот. (7) Ни одного испанца в городе не принимали, и сами жители не выходили за стены без важного на то повода. (8) Со стороны моря, однако, все выходы были открыты. Через ворота, которые вели в испанский город, греки ходили только сразу по многу человек, и это обычно была та треть граждан, что несли стражу на стенах прошлой ночью. (9) Ходили же они туда потому, что испанцы, мало сведущие в мореплавании, и с охотой покупали привозимое на чужих кораблях, и рады были продавать плоды своих полей. Ради этой взаимной выгоды испанцы и открыли грекам вход в свой город. (10) Греки и оттого еще не слишком опасались, что жили как бы под сенью дружбы с римлянами. Дружбу эту они хранили столь же истово, как и превосходившие их могуществом массилийцы. И в тот раз греки приняли консула и его войско со всем гостеприимством и радушием. (11) Катон пробыл у них несколько дней, пока разузнал, где находится противник и сколько у него войска. Не желая терять время в бездействии, он использовал его для обучения солдат. (12) Стояло как раз то время года, когда испанцы собирают зерно в риги; Катон запретил подрядчикам закупать хлеб для войска и отослал их обратно в Рим, сказавши: «Война сама себя кормит». (13) Выступив из Эмпории, опустошает он вражеские поля, жжет урожай, все вокруг преисполняет ужасом и обращает в бегство.

10. (1) В это же время Марк Гельвий36 уходил из Дальней Испании с войском в шесть тысяч человек, что дал ему для охраны претор Аппий Клавдий. Возле Илитургиса37 на Гельвия набросились кельтиберы, и войско у них было огромное. (2) Валерий Анциат пишет, что было их двадцать тысяч; из них двенадцать тысяч перебили, взяли Илитургис и всех взрослых мужского пола поубивали. (3) Потом Гельвий прибыл в лагерь Катона, и так как та область была уже вся очищена от врагов, он отослал свои войска обратно в Дальнюю Испанию, сам же отправился в Рим и вступил в город с овацией за подвиги, столь счастливо им свершенные. (4) Гельвий внес в казну четырнадцать тысяч семьсот тридцать два фунта сырого серебра, чеканной монеты семнадцать тысяч двадцать три денария и сто девятнадцать тысяч четыреста тридцать девять оскских38 серебряных монет. (5) Но в триумфе сенат ему отказал из-за того, что воевал он под чужими ауспициями39 и в провинции другого военачальника. В Рим же он возвратился с опозданием на два года, ибо, передав провинцию своему преемнику Квинту Минуцию40, оставался в том краю еще и весь следующий год из-за долгой и тяжкой болезни. (6) Поэтому и вышло так, что овация его произошла лишь за два месяца до триумфа его преемника Квинта Минуция, (7) который также внес в государственную казну тридцать четыре тысячи восемьсот фунтов серебра, семьдесят три тысячи денариев чеканного серебра и оскского серебра двести семьдесят восемь тысяч монет.

11. (1) В Испании тем временем консул стоял лагерем неподалеку от Эмпорий. (2) В лагерь явились три посла от Билистага, царька илергетов41, один из них был его сыном; они стали жаловаться, что их крепости осаждены, и говорили, что вся надежда у них на римлян, а без их помощи невозможно-де им выстоять, (3) и сказали, что им хватит трех тысяч человек и противник всенепременно отступит, увидевши такое им подкрепление. Консул отвечал, что горько ему узнать, в какой опасности Билистаг, и слышать сетования послов его; (4) но сам он стоит перед многочисленным вражеским войском и со дня на день ожидает битвы, а потому никак не может делить силы свои и тем их ослабить. (5) При таких словах консула послы бросились к ногам его и заклинали, рыдая, не оставить их в крайней опасности, в каковой пребывают. К кому идти им просить помощи, если римляне отказывают. (6) Нет у них других союзников и нет никакой надежды нигде на земле. (7) Они могли бы спастись, если бы захотели нарушить верность союзу с римлянами, и вступили бы в сговор с другими племенами. Но и самые страшные угрозы не поколебали их, ибо надеялись они, что римляне помогут им и поддержат. (8) И вот нет у них поддержки, консул отказывается помочь; богов и людей призывают они в свидетели, что против воли своей, дабы избежать участи, постигшей сагунтинцев, придется им изменить Риму, ибо если уж суждено им погибнуть, так лучше не в одиночку, а вместе с другими народами и племенами Испании.