Ветер плодородия. Владивосток Задорнов Николай
— У-у… Страшно! Какой человек, хороший или плохой — не знаем! — толковал дед Падека. — Надо тихонько подойти посмотреть.
— Он костра разжечь не может — все мокрое, — сказал Чумбока, — надо ему помочь скорей. К себе позвать.
— Все же нам осторожно подойти к нему надо, — сказал Удога. — За последние дни слышно было, что грабеж случился в одной деревне.
Гольды стали собираться.
— Он молодой! — вбежав, сказала Айога. — Совсем молодой русский парень. Без бороды, с такими же белыми волосами, как у семерых русских моряков, которые на шлюпке в Де-Кастри шли; мылись и ночевали у нас.
— Молодой? — спросила Анга.
Солнце взошло, и вся коса горела в лучах его множеством мелких огоньков.
На косе сидел русский парень на корточках, возился, раздувая костер. Он все же разжег пламя. Лодка его была на боку, вся в песке, какие-то свертки, видно, с товарами, лежали в ней.
Гольды толпой сошли с берега.
Парень заметил людей.
— Эй, дидю еуси![13] — крикнул он по-гольдски.
Гольды переглянулись. Такого еще не было слышно, чтобы русский по-гольдски говорил.
— Ты чё, по-своему не понимаешь? — насмешливо спросил его Чумбока по-русски.
— А тут чё, деревня? — отозвался тот вопросом же и вскинул голову.
— Конечно, деревня! Не деревня, что ль!
— А что за лесом?
— А в лодке чё у тебя, товар?
— Товар!
— Наверху хорошо, тихо, ветер не дует.
— Ну, пойдем к нам!
— Пойдем! — обрадовавшись, сказал русский. Он взял из лодки ведро и, в лодке же зачерпнув воды, залил костер, а ведро бросил. Он оставил лежащую на боку лодку с тюками товаров и пошел с гольдами.
— Торгаш? — спросил его Чумбока.
— Торгаш! От большого торгаша — маленький торгаш!
— А где купец?
— А черт его душу знает, где он! Где я сам-то, и то не знаю!
— Это Бельго!
— Эх, тут озеро какое у вас! — сказал русский, поднявшись на реку и жмурясь от света, отраженного озерной водой и ударившего из-за поредевших кустов. Под берегом стояли редкие фанзы. Женщины толпой встретили поднявшихся.
Парень, подтолкнувши в бок Чумбоку, кивком показал на Ангу и улыбнулся ей.
Прошли мимо, а парень вдруг обернулся. Широкое, красное от румянца лицо его с темными бровями расплылось еще шире, он подмигнул Анге одним глазом и пошел своей дорогой.
— Это моя девка! — на чистом русском языке и угрожающе сказал шагавший следом Удога.
В доме гостя накормили, напоили горячим чаем. Потом все его мокрые товары перенесли наверх. Лодку вытащили. Парень не стал много разговаривать и уснул.
Спал он крепко, сладко, темно-русый вихор его разметался на подушке, сам он румяный, как девушка, с полными пунцовыми губами, а ростом как великан, с огромными, как казалось Анге, плечами. Из-под мехового одеяла видна его русая голова.
Под этим одеялом весной, ночуя у них, семеро русских моряков спали. У них такие же лохматые русые головы, из-под этого одеяла все в ряд виднелись. А их казак с отцом, оба в медалях и мундирах, пили чай и курили трубки.
— Сильно же он устал…
Анга, стоя на коленях, рассматривала незнакомца, его рот, брови, губы с пушком и нос, когда вдруг русский открыл глаза. Он, видно, уже давно проснулся. Кажется, хитрил, лукавство мелькнуло в его взоре. Анга, вспыхнув, закрыла лицо руками и с необычайной ловкостью юркнула к котлу, к Айоге.
Парень живо перевернулся на бок.
— Ей-богу, не спит! Только притворяется. — шепнула Айога.
Пришли старшие. Анга и Айога умолкли.
— Надо мне пойти товар посмотреть. — вдруг сказал парень.
Он живо сносил весла и посуду из лодки в фанзу. Все было цело.
— Как тебя зовут? — спросил Удога.
— Меня? Иваном.
— Ну, Иван, давай торговать.
— Эй, Иван, давай товару! — попросили гольды.
Иван согласился.
— Прежде всего продай мне лодку, — сказал он Удоге.
— Сколько дашь за лодку ситцу? Чего еще? Шубу? Ружье в придачу?
Торговля началась! Парень этот ловко торгуется. Гольдские слова знает!
Парень за ситец просил дешево, а набрал кучу мехов и получил новую лодку. У него разные хорошие товары. Есть сапоги из сафьяна.
Парень несколько раз поглядывал на дочь хозяина и все улыбался.
— Смотри, эта девка шаман! — заметил ему Чумбока.
— Как же! — без тени удивления отозвался парень. — Это я вижу.
«Врет так ловко или в самом деле видит? — подумал Чумбока. — Черт знает, за последнее время какие-то чудеса происходят!»
— Ты не врешь? Откуда знаешь?
— Как врешь! Вон бубен у нее в головах!
— Откуда знаешь, что она тут спит? — удивился Чумбока.
Русский сделал вид строгий и серьезный, скулы его сжались, и он, сверкнув глазами, взглянул на гольда так, что тому захотелось попятиться.
После торговли опять пили чай, кушали. Русский наелся.
— Худо, брат, застудился я, — сказал он Удоге.
Парень вдруг улегся и начал хрипеть.
— Как сразу заболел? Отчего так? — удивился Чумбока.
Русский поднял плечи и, казалось, натужился сильно.
Потом он подозвал Удогу и сказал:
— Че-то я горю! Жарко, говорю.
— Улен[14], брат! Дай-ка руку… — Удога тронул его лоб и удивился. В самом деле у парня жар. Голова русского горела как в огне.
Парень остался в доме Удоги. А наутро к селению вышел лось.
Зверя убили, и вся деревня была с мясом.
— Э-э, этот русский, что у нас лежит болеет, счастливый! — сказал дед Падога. — Пусть он подольше поживет…
— Он хворает, — ответил Удога, — простудился.
— Худо мне, — жаловался русский.
— Что же делать?
— Пусть твоя дочь меня полечит, — просил парень.
Удога перевел Анге просьбу больного.
— А ты веришь? — спросил он Ивана.
— Захочешь выздороветь, так поверишь!
Обычно Анга брала в руки бубен и молилась, желая помочь больному. Но тут она схватила бубен, спрятала его куда-то за котел и, сгорая со стыда, краснея от бросившейся в лицо крови, опрометью кинулась вон из фанзы.
Русскому стало хуже. Вся деревня просила Ангу пошаманить.
«Как я с ним стану шаманить! — думала Анга. — Он сам шаман…»
Опять Ангу упрашивали, но она не согласилась.
Ночью русский кричал и скрипел зубами. Наутро привезли старика шамана из деревни Мылки, тот шаманил, но не смог помочь. Вечером, когда старик уехал. Анга зашла в дом.
— Возьми бубен. — сказал ей отец строго. — А то он сказал, что умрет.
Анга достала свой бубен и быстро прошлась по избе, ударяя в него. Все стихли. Вдруг русский вздохнул тяжко, провел по глазам руками и присел. Все переглядывались. Чудо свершилось. Человек на глазах выздоровел. Анга стала серьезней. Она не кричала и не пела, а несколько раз еще ударила в бубен, потом положила его на кан, а сама ушла к очагу.
— Шамань еще! — тихо сказал ей дядя.
— Ему и так легче, — ответила Анга.
Она вышла из дому.
Парень поднялся. В этот вечер он плотно поужинал. Анга пришла и поглядывала на него с большим удивлением. Она била в бубен, но думала не о болезни.
Утром дядя с соседями поехал рыбачить на свое озеро. Русский остался дома. Удога ушел к лодке. Айога хозяйничала.
Солнце ярко светило в выставленное окно из промасленной бумаги. Вода сильно прибыла. Виделись проносившиеся водовороты на вздувшихся просторах Амура.
Анга с бубном в руках, сияющая и веселая, заглядывала в румяное лицо парня. Она сама не знала, почему легче ему, когда она шаманит? И ей легче, на ум не идут молитвы, обычные видения исчезли.
В доме светло, на улице тепло и тихо.
Иван приподнялся и взял Ангу за руку. Она молчала.
— Как это по-гольдски? — спросил он, показывая на палец.
Она ответила.
Он взял ее за обе руки, потянул к себе, она постаралась высвободиться. Бубен загремел.
— Посиди рядом, — сказал он.
Она присела.
Иван проворно вскочил. Руки у него были сильные. Он совсем не походил на больного и, ловко обнявши Ангу, притянул к себе. Она выгнулась. Он стал целовать ей щеки…
Она ударила его бубном по голове сильно, так, что у него искры из глаз брызнули, но он не отпускал ее. Она вырвалась, отбежала и, уставившись на него, замерла посередине дома.
— Сиди! — со злом крикнула Анга по-гольдски, видя, что парень хочет идти к ней. Он остался на месте.
— Лежи! — сказала она властно. Он лег. Она взяла бубен и заходила по фанзе, ударяя в него. Парень лежал смирно. Вдруг она сама подсела к нему и заговорила с ним по-гольдски. Она ласково заглядывала ему в лицо.
Пришла Айога. Приехал дядя. С ним вошли двое соседей.
— А чё у тебя морда покарябана? — удивился Чумбока.
— Это черта гоняли! — ответил Иван без заминки. — Еще никогда я не видел, чтобы так ловко шаманили!
Дядя стал догадываться, в чем тут дело.
— И чё, теперь здоровый? — спросил он.
— Теперь здоровый, — отозвался Иван.
— Конечно! — подтвердил Чумбока с удивлением.
Вечером Удога вернулся. Он удивился, как много гольдских слов выучил русский парень.
— Говорить выучился по-нашему и выздоровел, — сказал Чумбока. — завтра уезжает.
— Кто? Я? — удивился Иван.
— Конечно! Тебя сегодня хорошо лечили! Надо ехать! Хозяин ищет тебя и в полицию хочет заявить.
— Откуда знаешь?
— Я все знаю! Кто что хочет — я уже знаю.
— Да, хозяин твой ищет тебя, — сказал Удога. — Теперь он, твой купец, у которого ты в приказчиках, стоит у стойбища Хольбо. Ему сказали, что ты здесь.
— Это верно, — подтвердил Падека, — я слыхал, соседи видели твоего купца, тот жаловался, что парень пропал с товаром.
Утром Иван привесил нож к поясу, связал и снес в новую лодку тюки мехов и остатки товаров. Встретивши Ангу, он хотел ущипнуть ее за бок, но она увернулась. Вскоре лодка его ушла. Поблескивали на солнце весла.
— Ловкий парень! — сказал Чумбока.
— Утром было холодно, и топили печь.
«Что это звенит? Неужели опять Анга шаманит?» — подумал Чумбока, прислушавшись. И вдруг он увидел, что девушка ломает свой бубен и бросает куски его в огонь, а у самой лицо в слезах.
Книга вторая
КИТАЙСКОЕ МОРЕ
Глава 13
ДИПЛОМАТИЧЕСКОЕ ПОРУЧЕНИЕ
Море желтеет и мельчает. Местами лот показывает глубины. Волны бьют в железную обшивку корвета. На траверзе справа по борту тонут вершины гор Маньчжурии. Глубины то и дело меняются.
Алексей Сибирцев, весь в белом, с дочерна загоревшим лицом, в небольших светло-русых усах, стоит на самом носу судна, и волна подкидывает его, как на качелях. Он держит в руке новое германское изобретение — небольшие сдвоенные подзорные трубы, бинокль. На исходе весны и при начале лета пора тяжелых густых туманов в здешних морях заканчивается. За последние дни в Китайском море прояснело, но еще есть какая-то мгла.
В лицо Алексею дует теплый западный ветер с берегов изобильной и плодородной Чжили, ветер китайского плодородия. Жар молодой крови дает себя знать тут с особенной силой. Входишь в обширный залив, в котором сосредоточены китайское мореплавание и богатейшая торговля, как бы во внутреннее море Поднебесной империи.
В это лето Алексею предстоит быть свидетелем военных действий. Эскадры англичан и французов вошли в этот залив, их корабли бывают видны. Сибирцев ищет адмирала и посла Путятина, чтобы остеречь, известить, что договор на Амуре заключен. Все произошло в дружеских встречах соседей губернаторов по поручению высших правительств. Сибирцев должен передать мнение Муравьева: не следует Путятину подписывать документы с Китаем под грохот английских и французских пушек, марать русское имя.
В море видны две рыбацкие лодки. Алексей поймал в бинокль одинокую джонку. Тяжелая китайская посудина идет с попутным ветром в оранжевых вздувшихся парусах.
Мусин-Пушкин в белоснежном кителе, с густыми, выцветающими бакенбардами положил руку на медную ручку машинного телеграфа и подал команду. Штурвальный в белой рубахе и в белой панамской шляпе стал поворачивать свое колесо. Босой матрос в закатанных штанах и шляпе с ремешком под подбородком кидает лот. Пошли курсом на джонку, которая всей тяжестью бьется в плену моря.
Пушкин и Сибирцев в этом плавании переменились ролями. Теперь корвет предоставлен в распоряжение Сибирцева, исполняющего дипломатическое поручение. Сибирцев не вмешивается в указания своего старшего товарища и никогда не мешает ему.
А за кормой сопки Ляодуна стали еще видней, ветром снесло утренние облака, и появилась новая гряда возвышенностей довольно далеко, как насыпанные конусы из песка выступили из моря. Это оконечность полуострова, правая сторона ворот в залив Печили. Ляодунский полуостров лакомый, драгоценный ломоть, там плодородные земли в долинах и удобные стоянки для кораблей. Алексей знает, что пароходы Майкла Сеймура, а также французский военный флот и многочисленные коммерческие и военные суда всех «наций, спасающих Китай» там уже стоят, пользуются гаванями Ляодуна.
Очертания дальних, насыпанных среди моря сопок очень знакомы Алексею, похожи на Приамурье и на Приморье.
«И на Гонконг», — подумал Алексей.
Босые матросы в панамских шляпах и в побелевшей парусине дружно хватают баграми борт китайской джонки, пляшущей на волнах. На ее мачте измытая, истрепанная тряпка, оставшаяся от флага. Матросы в засученных штанах уперлись дочерна загорелыми ногами в свой борт.
— Ноу би гуд, каптейна![15] — грубо кричит шкипер, рослый китаец с косой, в шапочке, голый до пояса, поспешно надевая грязную голубую куртку. — Воде ноу пирата![16]
Волна сровняла палубы, Сибирцев перешагивает на джонку и спрашивает:
— Куда идешь?
— Ли Шуй Коу.
Рожи тут у них довольно зверские, и все с ножами. На всякий случай и у нас все матросы с кинжалами за поясом.
— Почему же, джангуйдэ[17], мало китайских кораблей в море Печили?
— Война! — ответил тот с таким выражением, словно хотел сказать: «Разве не знаешь? Зачем напрасно притворяться, зачем же вы сами идете сюда?»
Сибирцев показал на флаг на мачте корвета и сказал, что это корабль русского царя, а не королевы. Перешли на корвет.
Шкипер сказал, что в глубине залива Печили, при устье реки Хай Хэ, уже несколько дней как происходит страшное сражение. Там все корабли.
— Если хорошо прислушаться, то услышите О-е-ха! Вот, вслушайтесь! Как стреляют с пароходов.
Шкипер сказал, что идет из Шандуни и там везде слышно.
Но Пушкину и Сибирцеву ничего не слышно, кроме шума волн. Временами морской вал обрушивается с гулом, который можно принять за звук выстрела. По всему морю на мелях грохочет канонада.
— Флоты иностранцев бомбардируют крепость Даго. Хотят высаживать десанты, идти на Тяньцзинь.
Шкипер сказал, что всегда ходит в Корею и доставляет разные товары.
— Теперь вы идете в Корею?
— Нет, я иду на Ляодун. Там много иностранцев. Просят доставлять быков и баранов из Шандуня. Ли Шуи Коу — глубокая круглая бухта. Там стоят большие военные транспорты.
— Несмотря на войну, англичане верны своим привычкам, — заметил Пушкин. — Закупают баранов на жаркое и быков на бифштексы. Что с ними поделаешь!
— Без бифштексов не воюют. — отозвался Алексей. — Только у нас на Камчатке на Охотском побережье поголодали.
Шкипер, не понимая, что говорят между собой капитан и офицер, кивал головой из вежливости.
— Где удобнее идти к устью реки Хай Хэ?
В рубке у карты шкипер пылко удивился, что залив описан европейцами. Он показал глубины и большую мель, которая прикроет корвет от волнения, и вдоль нее удобно идти к Даго. Течение реки продолжается в заливе вдоль этой отмели, и там путь кораблям.
— Слышите, слышите, опять стрельба. А вы знаете, там есть и русские корабли.
— Да, есть. Но они не стреляют и не участвуют в сражении.
— Ах так? А я этого совсем не знал. Все думают, что русские тоже воюют.
— Совсем нет…
— А вы знаете, кто привел сюда англичан?
— Вы были в Даго и видели, что наш посол делает?
— Нет.
— У нашего посла только один пароход.
Китаец вежливо и почтительно поклонился. Пушкин попросил продать двух баранов для команды. Китаец ступил на канат и, как цирковой фокусник, перепрыгнул на джонку. Матросы придержали борт баграми. Сибирцев и Пушкин тоже перешли.
Трюм набит баранами. Накатила волна, и бараны повалились сначала на один борт, потом на другой. Перешли наши матросы. Степанов заметил, что здесь не щадят животных, особенно назначенных на убой.
— Они с веса спадут! — сказал Сибирцев шкиперу.
— Ничего им не сделается! — воскликнул шкипер и дал пинка одному из баранов под брюхо. — Это же баран! Идти недалеко. В новых портах ждут свежего мяса.
Матросы унесли на корвет двух баранов.
Джонка и корвет разошлись. Шкипер, заметив, что Алексей оглядел его судно в бинокль, показал на запад в сторону побережья столичной провинции Китая, откуда дул горячий ветер.
Залив начинал оживать. На горизонте появились многочисленные суда. Пальбы не слышно.
— А вон и герой войны! — молвил Пушкин.
Вырываясь из небольших волн, идет пароход под французским флагом. Знают мель, идут под ее прикрытием, глубоководным каналом, прямо на сближение с нами.
Приветствовали друг друга гудками.
— С успехом? — крикнул в рупор на французском Мусин-Пушкин.
— Благодарим! — Еще что-то кричали в рупор, как будто сражение закончилось, дальше не поняли — ветер отнес.
Пушкин решил не идти, вставать на якорь под ветром, за мелью. Пошли самым малым ходом, с промером. Раздалась команда и грохот цепи. Близка мель, стоим на глубоком канальчике. Вечером идти дальше опасно.
Боцман подозвал рыбака. За монету китайцы дали рыбы и свежего лука.
Ночью в море видно было много огней. Волна шумела и раскатывалась, но не добегала до корабля через едва прикрытые водой мели.
Утром был туман. Когда видимость стала отличная, заработала машина, пошли. Проступил берег; очень далек и очень низок в цвет моря. На обед поели луковой похлебки из свежей рыбы с уксусом. На ужин будет баранина. Запах ее дразнит всю команду и придает людям силы. Но как мог наш Евфимий Васильевич привести сюда флоты союзников? Кто распустил такой слух?
А вон уже отчетливей за желтыми водами видны деревни. Дома с соломенными крышами. Тут житница Китая. Население провинции Чжили тридцать миллионов. Чжили, как и вся страна, кормит Пекин. Равнинная область.
А что тут творится! Несмотря на всю таинственную неприкосновенность этих берегов и вод, эскадры европейцев стоят по всему заливу.
Слабеющие волны выбегают из глубин, разводят толчею и сбивают водяные вихри.
Идет железный пароход под британским флагом. Торговое судно. Этот корабль не похож на плавучий свинарник или скотник. Шхуна битая волнами, бывалая, с облупленной краской, но ладная и быстроходная, как военный корабль, слышно, машина работает отлично и сильна. Корабль режет воду, разводит усы вихрей.
Рыжебородый шкипер — англичанин. На всех парах спешит куда-то. У шкипера собака, пистолеты за поясом, шляпа на голове. Барыши тут сами просятся к торговцам.
На судне перекладывают руль, поворачивают. Шхуна держит на корвет.
— Мистер Сибирцев! — слышится в рупор. — Мистер Пушкин!
Алексей замер, увидя на стучащей палубе знакомую плечистую фигуру китайца с улыбающейся сытой и крепкой физиономией. Он в светлой кофте и такой же юбке.
— Мистер Вунг! — закричал Алексей, вне себя от радости.
Машину резко застопорили.
— Сейчас я к вам перейду. — сказал китаец по-русски.
Англичанин стал у штурвала. Шхуна сделала красивый разворот. Борта сошлись. Вунг перешагнул, стукнув в палубу башмаками. Офицеры подхватили его.
— Ах, зачем, зачем. Зачем напрасно. Александр Сергеевич! Это вы! Как я рад! Алексей Николаевич…
Офицеры крепко поздоровались с гостем. Он обнял Сибирцева и всхлипнул.
— Я буду называть вас просто.
— Да, конечно… Алексей… Как было принято в клубе в Гонконге.
Постепенно перешли с русско-китайского на пиджен, а потом на английский. Тут видно доверие и расположение к Алексею Николаевичу. Матросу Собакину подумалось, что капитан-лейтенант наш курьер, с любым обойдется, умеет втереться. А встретился богатейший китаец. Матрос знает его по Гонконгу.
Борт парохода отошел. Его машина еще немного постукивала и стихла, время от времени попыхивая.
Слышно было, как вскипел сильный китайский чайник, протяжно выпуская пар через свисток. Рыжебородый шкипер ушел с палубы. Его китайская команда сядет сейчас за рис.
— Дорогой мой Алеша! Как я рад! — восклицал мистер Вунг. — Ах, боже мой, что происходит!
Матрос расставлял водки, вина и закуски. На камбузе готовился обед.
— У вас водка? О-е-ха! Лед! Вода! Каксе наслаждение… Я выпью воды со льдом… Ха, ха…
Читать бесплатно другие книги:
