Ветер плодородия. Владивосток Задорнов Николай

Глава 14

ОГОНЬ И ЛЕД

В сумерках подходили к рейду Даго. Тут все больше кораблей. Прошли у бортов, мимо цепей, уходящих в воду и освещенных фонарями. Жизнь на рейде затихала. Спрашивали в рупор на французском и на английском, не знают ли, где стоит пароход русского посла.

Двигаемся как по городу на воде, светящиеся кварталы которого уходят в море.

Окликнули на французском: «Кто идет?»

Пушкин отвечал, что русский корвет, спросил про пароход «Америка». Ответили, что французская эскадра дальше, там дежурные шлюпки, все узнаете. Дадут лоцмана. Бой уже три дня как закончился, идет расчистка реки от затопленных китайских судов.

— Видите огонь? Это как раз устье реки. Там жгут разбитые китайские джонки. Некоторые чем-то пропитаны так, что невозможно сжечь, не сгорают.

В ночной тьме огни вспыхивали, потом гасли и слабой цепочкой пробегали как по горящему мосту.

Подошел английский офицер на шлюпке. Алексей спросил, назначен ли маршал по рейду, к кому явиться и доложить о прибытии в зону военных действий.

«Вставайте где вам удобно, вас сами найдут. Как вы дошли сюда без лоцмана?»

Бросили якорь. Подошла другая шлюпка. Офицер поднялся по трапу, спросил: откуда, с какой целью прибыло судно. Сказал, что пароход «Америка» ушел в Тяньцзинь, там находятся часть флота и послы. Офицера угостили виски со льдом.

В темноте подошел вельбот. Окликнули:

— На корвете!

— Yes. The man-of-war from the Amour. Russian[19].

— Эу! Мы вас ищем. Жаль, что не торговое судно. Хотели бы предложить выгодную сделку. Мы без льда тут задыхаемся.

С корвета навели фонарь с зеркалом. Свет пал на шлюпку, на двух офицеров и джеков с веслами.

— Не беда, master[20] Мей. Вам дадим бесплатно.

— Кто это? Неужели вы. Сибирцев? Охотно пожму вашу руку.

Френсис Мей. Штурманский офицер с корабля «Винчестер», на котором находился с пленными матросами Алексей. Сумасшедший адмирал Стерлинг потом в наказание за дерзость, сказанную ему русским лейтенантом бароном Шиллингом, переводил пленных русских с корабля на корабль, чтобы не устанавливались товарищеские отношения с британцами. Расстались, потом опять встречались. Пушкин в войну был на тех же судах, что и Сибирцев.

Мей мал ростом, с ним высокий офицер, типичный английский моряк.

— Лейтенант Артур! — представил его штурман.

За столом гости отказались от угощения, выпили вина со льдом.

Пришлось услышать, что адмирал Сеймур на старомодном трехпалубном бревенчатом гиганте стоит в трех кабельтовых. Как и все, сгорел от жары…

Вразнобой пошел разговор обо всем понемножку, форты снесены огнем дальнобойных орудий, с канонерок били прямой наводкой. На эскадре есть убитые и раненые. Как обычно, адмирал недоволен графом Элгином. Послы больше месяца держали огромный флот без дела. Люди теряли терпение. Жара невыносимая.

Мей известен русским тем, что два года тому назад вместе с адмиралом Сеймуром описывал заливы на юге Приморья и одна из гаваней названа его именем.

— Если вы здесь. Френсис, то есть новые открытия? Мне сказал китайский туз, что вы описали Ляодун и назвали его Меч Регента.

— А вам это интересно? Приезжайте ко мне на корабль, мы покажем вам карты описей.

— Я спешу утром в Тяньцзинь к своему послу.

— Вряд ли вы уйдете завтра. — заметил Артур. — Какая осадка у вашего судна? Корвет, мне кажется, не пройдет до Тяньцзиня. Надо делать промеры. А вам, может быть, идти не на корвете.

Мей и Сибирцев обсуждали, как лучше поступить. Адмиралу, конечно, надо представиться. Тут Пушкин и Сибирцев будут зависеть от своего времени и от благосклонности сэра Майкла.

Артур, владевший французским, разговорился с Пушкиным про цветоводство. Александр Сергеевич провел его по корабельным оранжереям в кают-компании и в жилых палубах, где принайтовлены цветочные горшки даже вблизи пушек, среди пыжевников и прочих приспособлений для пальбы.

В каютах показал горшки с японскими камелиями, называл сорта, рассказал про адисай, который трижды за лето меняет цвет, и про виды лотоса на рисунках, ни один из которых не годен для высадки в грунт.

Артур обрадовался сибирским лайкам. Собакина. Он гладил собачьи морды, рассказывая про своих собак и про цветник, который остался у него на канонерке «Дрейк», которой он командовал. Не стал объяснять, что за отличие в боях адмирал взял его к себе, теперь Артур распоряжается и много работает для Сеймура. Сказал лишь, что временно в распоряжении адмирала на «Калькутте». При этом помянул, что всегда недолюбливал флотских бюрократов.

На «Дрейке» остались китайские розы. За ними смотрит старый матрос. Рассаду цветов и клубни здесь, в Даго, китайский компрадор добывал перед началом военных действий у монахов. Б монастыре Морского Духа хорошее цветоводство было, но теперь все разгромлено. В Тяньцзине можно достать любые китайские цветы.

Отличие в боях нарушило Артуру ход жизни, он не в своей тарелке на адмиральском корабле. Сказал, что пришлет Пушкину последние французские газеты, которые отдал ему барон Гро, уходя вверх по реке.

Пришел вахтенный офицер и сказал, что лед в английскую шлюпку загружен.

— А его превосходительству сэру Майклу Сеймуру пошлем в подарок утром на баркасе, — пояснил Пушкин.

— Зачем же вам беспокоиться? Сами пришлем шлюпку и людей, — ответил Артур.

Обстоятельства складывались так, что придется задержаться. Утром надо разыскать джонку, оставленную, как оказывается, Путятиным на рейде на случай, как надо полагать, прибытия какого-либо русского судна. Там ждут из Японии прихода нашего фрегата «Аскольд». Наготове должны быть лоцманы из китайцев для проводки гребных судов в Тяньцзинь. Надо нанять лоцмана для прохода корвета извилистыми фарватерами.

— Идемте сейчас ко мне на корабль, — предложил Мей. — На Пей Хо столпотворение вавилонское. Завтра увидите. От китайских флотилий по всей реке остались кучи хлама. Время еще есть.

— Вряд ли вы уйдете завтра. — подхватил Артур. — Корвет мне кажется, не пройдет до Тяньцзиня.

Мей сказал, что если Сибирцев и Пушкин интересуются его описью маньчжурского берега, то он может показать подлинники.

— Едемте со мной! Я вам покажу мое депо карт.

Артур кивком головы подтвердил приглашение.

Офицеры еще некоторое время беседовали, пока шлюпка, нагруженная льдом, ходила во тьму и обратно.

Через решетку, закрывавшую стеклянный люк салона, часовые поглядывали с палубы, проходя мимо, и переговаривались:

— Они еще сидят!

На стоянках, на кораблях, особенно в хорошую ночь, после длительных и тяжелых переходов и сражений, жизнь затихает раньше обычного. Сразу после отбоя и спуска флага. Хотя было еще не поздно, но казалось, что близка глухая полночь.

Пушкин и Сибирцев побывали на корабле Мея. Двухмачтовый винтовой корабль переоборудован под описное гидрографическое судно. Тут в самом деле депо карт. Штурманские столы, подобные старым комодам, разные измерительные инструменты, хронометры, оберегаемые в ящиках на бархате под стеклами.

Какие глубины у самого берега! Это в бухте Мей. Гордость Френсиса незаметна; бывалый мастер — маленькая рабочая лошадь.

— А китайцы не мешали делать описи?

— А мы их и не спрашивали. Там только пришлые рыбаки и ловцы трепангов.

Показали описи Кореи, Ляодуна. На полуострове Меч Регента Сибирцев заметил имя Артура и невольно взглянул на стоявшего рядом лейтенанта. Англичане не делали секрета из своих описей. Сам капитан корабля присутствовал, назвал Пушкина и Сибирцева союзниками, сказал, что Элгин друг с Путятиным, что русский адмирал взял посла Англии на свой пароход «Америка» и они вместе ушли в Тяньцзинь. Вот этого не мог понять Пушкин: зачем Евфимию Васильевичу понадобилось лезть в такие дела?

Капитан показал Пушкину карту фарватеров реки с цифрами промеров, которая размножена для английских и союзных капитанов.

Бухту Мей тамошние гольды называют Уня — Палец. Сибирцев с завистью косился на карту. Даже не верится, что у берега могут быть такие глубины. Эта бухта как трещина в скалах, глубоко залитая водой и окруженная лесами на горах, как уже занятая нами Императорская гавань. Дойдет ли Венюков до южных заливов в это лето? Сибирцеву случалось проходить у тех берегов. Видно было изрезанную линию берега, горы. Там и теплей, чем в Императорской. Где-то там поселились старообрядцы, пришедшие с боцманом Шабалиным на боте.

— Если вы хотите, я вам сниму копию описей, — сказал Мей.

— Но мы завтра уходим.

— При случае я дошлю вам в Тяньцзинь.

— Тут надо подумать о привлекательности гаваней Ляодуна, — сказал капитан. — Со временем все будут заняты европейцами.

«Ни в коем случае, — подумал Пушкин. — Целостность Китая обязательна, это мнение государя!»

«Очень хорошая карта», — со вздохом подумал Алексей. Не пообещал дать знать о себе из Тяньцзиня.

— Они правы. Нам нельзя завтра уходить, — сказал Мусин-Пушкин, возвратившись на корвет.

— Мне надо как можно скорей к Евфимию Васильевичу.

— Все равно завтра не уйдете. Надо с рассветом найти джонку, смотреть, где входы в реку, и все приготовить. Хорошо, если мы за два дня разберемся, как и на чем идти в Тяньцзинь. По всем сведениям, полученным сегодня, корвет пойдет медленно.

Утром матросы в трюме напилили блоки льда и подавали их на стрелах в спущенный баркас. Когда лед был уложен, его укрыли широкими пластами таежного дерна. Такой же была подкладка под лед. Дерна взяли в тайге с запасом. Лед укрыт со всех сторон, как в огромном меховом одеяле.

С джонки, которая, как оказалось, стояла рядом, прибыл мичман. На рассвете там часовой заметил Андреевский флаг. С джонки Пушкин и Сибирцев отправились на «Калькутту». На вельботе подошли под высокий борт старого «бревенчатого» трехпалубного корабля.

Адмирал Сеймур, блондин с сильной проседью, с узким лицом, крутым носом и высоким лбом. Во время битвы под Свеаборгом или при осаде Кронштадта получил тяжелое ранение, ему выбило глаз, который закрыт теперь черной повязкой. Зрячим глазом, даже не испытывая неприязни, он смотрит зло и мрачно на явившихся к нему гостей, как всегда и на всех, словно все человечество виновато. Потому он, как уже предупредили Сибирцева и Пушкина, всегда строг и властен. Но что им опасаться нечего.

— Вы прибыли из Сибири? — спросил Сеймур.

Муравьев, отправляя Алексея, велел не скрывать при встрече с иностранцами, что у нас происходит на Амуре. «Секрета из этого не делайте, берите с них пример, но не хвалитесь, где не надо». Польстил, что, мол, чутье у вас есть…

Сибирцев толково ответил. Пушкин представился. Сеймур с офицерами и с гостями вышел посмотреть на разгрузку льда. Выражение лица его не менялось, но чувствовалось, что сэр Майкл доволен. Адмирал нагнулся и потрогал руками сверток одной из полос дерна, бережно поданный на палубу для укрытия льда в трюме.

— Только в девственной Сибири природа ткет такие гобелены, — разгибаясь и не вытирая рук, сказал Сеймур, все так же мрачно глянув на Сибирцева. — А под дерном, кажется, глина?

— Да, ваше превосходительство! Все это снято с чистой глины.

— Вам надо беречь леса, — заметил английский адмирал.

Это он открыватель бухты Сеймура, нашей Ольги. Видимо, выходил на берег и ступал сам по мокрым коврам таежных трав, мхов, хвои и ягод… Там часты лесные пожары, с моря ночью зловещее зрелище: горят целые хребты там, где побывали команды китоловов.

При прощании Артур сказал Пушкину, что адмирал разрешил Френсису Мею вычертить копии карт.

— Какие вам понравятся. Мы сами найдем вас, где бы вы ни были, не беспокойтесь. Вы разрешаете?

— Конечно, — ответил Пушкин.

— Вы разрешаете прислать вам карты Ляодуна? — спросил Френсис у Сибирцева.

— Да, все, что вы найдете нужным, — ответил Алексей и подумал: не обнаруживается ли алчной несдержанности?

На другой день началось движение корвета по реке Хай Хэ. То и дело садились на мель. Лоцмана и карты не помогают, река как все реки, русло ее меняется. Приливы тут доходят, говорят, до притоков в верховьях за Тяньцзинем. Прошли дни, и Алексей пересел на шлюпку.

Глава 15

ТЯНЬЦЗИНЬСКИЙ ДОГОВОР

Путятин обрадовался приезду Сибирцева, обнял его и поцеловал и решил сразу же его обрадовать, сказал, что вчера он заключил договор между Россией и Китаем обо всех делах двух соседних империй.

Остен-Сакен за большим столом китайской резьбы справа от Путятина распаковывал пакеты, доставленные Сибирцевым, и выкладывал бумаги перед адмиралом, возвратившимся в свое кресло.

Крупным шрифтом на листе написано: «Айгунский трактат». И рукой Муравьева: «Копия».

Путятин прочел внимательно и сказал, что не противоречит заключенному Тяньцзиньскому трактату.

Остен-Сакен встретил Алексея еще в воротах и, быстро проводя двором, рассказывал, что непрерывно приходится принимать депутации китайских купцов и знатных граждан, но по какому случаю, не помянул. Теперь ясно, про какие подарки обмолвился барон.

Путятин расспросил про дела на Амуре. Рассказал, что тут происходит наиболее важное по его мнению.

Вышел из-за стола, пригласил с собой Алексея, показал ему дом главы корпорации тяньцзиньских купцов магометанина Ханя.

Англичане завидуют нашей резиденции! Они, как всегда, желают занимать самое высшее положение. Элгин из соображений престижа потребовал, чтобы ему был предоставлен под резиденцию императорский дворец Ван Хай Лоу, полагая, что там ему будет чести больше. Послушал своих ученых и советников. А теперь сами не рады. Там полный развал и все в запустении, крыс множество. Одна слава, что императорский дворец, а сам император давно не приезжает. Богдыханы уже лет сто как забыли про Ван Хай Лоу.

Язвительной насмешки не заметно на холодном лице Евфимия Васильевича, словно он сочувствует своему коллеге.

Прошлись по двухэтажному деревянному особняку, предоставленному в полное распоряжение русского посольства китайским купечеством, выразителем чувств которого в этом случае явился сам богач Хань. Дом со слугами, с кухнями во дворе, с флигелями. Особняк прекрасный, построенный с большим вкусом среди сада с балконами на набережную реки Хай Хэ, на которой стоит прямо напротив окон Путятина наш белоснежный красавец пароход «Америка». А дальше, вниз по реке протянулись линиями эскадры канонерок союзников с развевающимися флагами. Кое-где видны и большие их корабли. Сумели провести по реке Хай Хэ.

По этой реке, выбиваясь из сил, только что добрался на шлюпке Сибирцев, покинув свой корвет, медленно двигавшийся вверх по реке с китайским лоцманом.

В восемь часов вечера согласно порядку, заведенному у адмирала на суше, обедали. Путятин высказал свои замечания об Айгунском договоре, сравнил его со своим.

Договор, заключенный Муравьевым, хорош. Оба договора трактуют об одном и том же, преследуют одинаковые цели и составлены в согласии с высочайшими повелениями, которые у государя всегда ясны. При этом налицо вся необходимость Тяньцзиньского трактата, в чем, как сказал Евфимий Васильевич при всех. Алексей Николаевич и сам смог убедиться.

Евфимий Васильевич с видом именинника, которому соперник, может быть, и желал подпортить торжественный день, но не тут-то было, не на того напал.

Потолковали о джонке, усевшейся на мель с китайским лоцманом, и расспрашивали Сибирцева, как он добрался на шлюпке. Обменивались мнениями, дойдет ли Мусин-Пушкин на корвете до Тяньцзиня. У моряков сомнения не было, но время потребуется.

Весь вечер провел Сибирцев в кают-компании в кругу друзей и соотечественников. Немного стыдно было, что не во что ему переодеться. Спешил, все вещи оставил на судне, явился в чем был. Но свои простят. Беседа затянулась, и допоздна рассказывали друг другу новости.

Утром после завтрака с товарищами Алексей опять вышел на балкон, посмотрел на реку, увидел нашего красавца «Америку» и эскадры союзников, улицу с пристанями и множеством китайских джонок, протянувшуюся вдоль реки Хай Хэ богатыми жилыми домами.

А к послу уж опять пошли делегации мандаринов, прибывали гонцы и переводчики от послов Гуй Ляна и Хуа Шаня, с которыми заключен был договор. Подвозились целые телеги с угощениями. Купцы присылали в подарок фрукты, свежие кушанья и собственных поваров. Архимандриты и Остен-Сакен готовили ответные любезности.

Кафаров принимал во всех делах участие. Как узнал Сибирцев, он вторично прибыл из Пекина и много помог Путятину.

После полудня Евфимий Васильевич вызвал Сибирцева в свой кабинет, где он вчера принимал его за большим резным столом.

— Откуда английский посол знает, что вы здесь? — несколько вздрагивающим голосом, нервно спросил адмирал. Прежде, в плаваниях, голос такой означал, что Евфимий Васильевич вот-вот разгневается и завизжит. Как бывало на своем корабле.

Алексей ответил, что причины, по которой английский посол может знать его, не представляет. Может догадываться, что английские моряки, с которыми он встречался в Даго и вместе с которыми подымались вверх по Хай Хэ, где и наш, и их корабли неоднократно садились на мель. Что могли сообщить своему послу… Донести…

— Посол Англии знает, что договор на Амуре заключен? Вы говорили с кем-нибудь об этом?

— Суть моего поручения я не сообщал никому.

— А вот надо было сообщить. Прочитайте.

Путятин протянул листочек бумаги, на котором написано: «Му dear count Putiatin, send me Sibirceff. Yours sincerely Elgin»[21].

— С кем из англичан вы говорили?

— Я встретил своих знакомых по плаванию на «Винчестере» и на других судах, когда я был в плену.

— Я не желаю, чтобы меня поссорили с Николаем Николаевичем, — не дослушав объяснений Алексея и, кажется, не обращая на них внимания, воскликнул Путятин, — не хочу, чтобы меня втягивали в интригу. У них всегда корреспонденты с собой. Так где вы еще успели побывать в Даго?

— Знакомые офицеры приглашали нас с Пушкиным на свои корабли на рейде в Даго.

— Дошлые они люди! Все хотят знать! Но вы сказали, что вы с Амура?

— О том, что у нас были переговоры на Амуре, они сами знают.

— Вот, Элгин и хочет, чтобы не я, а вы что-то рассказали ему. Он всегда умеет выбрать наивного человека, внезапно озадачить его. И от своего не отступит. Ясно, что хочет узнать. Из первых рук, пока я сам не знаю, чем он интересуется, и не смогу вас предварить.

— Что значит, Евфимий Васильевич, «от своего не отступит»? Я всегда могу уклониться и найдусь, как это объяснить. Но я не имею никакого желания являться к лорду. Да мне и не в чем, смотрите, как я одет.

— Сейчас же отправляйтесь к Элгину. Он просит меня прислать вас. Отказать я не могу. Мы считаемся друзьями. Не исполнять его просьбы нельзя, и я взыщу с вас.

— Вы сами, Евфимий Васильевич, проболтались, наверное, а я ни при чем.

Путятин знал благоразумие Сибирцева и отпускал его со спокойной душой.

Всем известно, что Путятин и Элгин бывают друг у друга. Сэр Джеймс пришел в Тяньцзинь на «Америке». Путятин взял его с собой. Истолковывают это по-разному, как вчера услыхал Алексей, когда адмирал ушел к себе из кают-компании — так называлась по морской привычке обширная гостиная в доме Ханя. Адмирал ушел, а беседа продолжалась до полуночи с взаимными упреками и с издевками над самим собой, над поведением адмирала с нашими и с англичанами во время боев в Даго. Когда Путятин против воли офицеров и команды приказал кричать «ура», в то время как англичане после боя провозили на баркасах современные медные орудия, захваченные на китайских фортах. Нашим пришлось прокричать дважды, прежде чем спесивые джеки-победители ответили как бы нехотя. «Чуть пупы не надорвали, кричавши», — сказал один из офицеров. «Что значит „пупы не надорвали“?» — возмутился другой офицер.

Вчера за столом в доме Ханя дело начинало попахивать дуэлью.

— Помилуйте, Евфимий Васильевич, да мне и одеться не во что. Как я пойду? Я в грязи! У меня все вещи на корвете. А что было с собой на джонке, я там и оставил.

Путятин сел и написал короткую записку.

— Поезжайте как есть, в дорожной одежде. Ваш вид и молодость все извиняют. В чем вы есть! Они сами уважают экспедиционную экипировку своих офицеров и лишь с большим уважением отнесутся к вам. Я надеюсь на вас. С богом! Отвечайте на все вопросы Элгина и говорите все. И при этом держите язык за зубами! Да пусть видят, что у нас дело кипит, а то они верят только в себя. На моем вельботе в императорский дворец на ту сторону реки. Он расположен напротив стрелки при слиянии Хай Хэ с Великим Каналом. Посмотрите, как Великий Канал соединяется с рекой и какое там множество джонок, они стоят сплошь, так что через канал и даже через реку можно перейти по их палубам как по понтонным мостам. Посмотрите императорский дворец, знаменитый Ван Хай Лоу… Элгин сам выбрал себе резиденцию.

Путятин приказал готовить вельбот для Сибирцева.

— А пока выслушайте внимательно, посидите еще минутку. Ваша встреча с лордом… Вы не должны поставить меня в неудобное положение перед Элгином. Мы друзья, но надо помнить, что они ищут любой повод, чтобы прощупать наши слабые места. Может быть, расколоть наше единство с Муравьевым.

— Ведь вы, Евфимий Васильевич, и на самом деле с ним во многом расходитесь.

— Вот за этим вас и посылаю, чтобы сделать вид, что этого нет, и на самом деле мы исполняем одно и то же дело в полном согласии и в поддержке друг другу. Объясните им все. Я вам скажу. Запомните, что вы должны говорить с Элгином и о чем вы не должны говорить… Трактат, заключенный в Тяньцзине, во многом дополняет и расширяет муравьев-ский, так как заключен там, где задевают нас мировые события, происходящие в Китае. Говорите спокойно свое мнение. Сила Айгунского договора в решении коренного нашего общего с Китаем вопроса, но тут, в Тяньцзине, мне с горы видней. Поэтому, кроме муравьевских статей, много еще упомянуто в моем договоре. Более чем в четыре раза статей в Тяньцзиньском договоре. Я знаю многое, что Муравьеву неизвестно, поэтому у меня больше пунктов. Муравьев совсем не упоминает о распространении религии. Англичане поначалу тоже не собирались упоминать об этом. Но теперь уж и они вставили такой пункт в свой проект трактата, который еще не заключили, как и французы. Они не заключили, а я уже заключил. Уж теперь мое имя загремит в парламенте. Элгин искусный дипломат, красноречивый оратор, может попытаться пленить вас, но вы не поддавайтесь, не обнаруживайте наших слабых мест. Со всей вашей находчивостью и остроумной изобретательностью парируйте Элгина немедленно, не давайте ему усомниться, что мы убеждены в своей правоте, в согласии и справедливости наших действий. А потом я уже сам постараюсь. О южных гаванях пока в обоих трактатах дело еще не решено так, как мы делали бы. Одинаково сказано, что те земли в совместном владении. По настоянию И Шаня в Айгунском упомянуто при этом «как было и прежде». А совместнее владение землями Приморья означает обещание нам в будущем пойти на уступки. Они ждут от нас поддержки делом. Вот тут-то…

Путятин с обидой посмотрел на Сибирцева.

Оглядывая свой испачканный костюм, Алексей мчался на вельботе по реке. А на берегах богатый город. Есть крашенные краской балконы и крыши, всюду многочисленные склады и причалы, множество народу на набережных.

Возвышался и стал приближаться императорский дворец с резными крышами и многочисленными украшениями, над которыми на высоком штоке полоскался по ветру Юнион Джек в своем «красном жакете».

Глава 16

САМЫЙ КРАСНОРЕЧИВЫЙ ОРАТОР

Алексей ободрен выражением чувства благожелательности на лице сэра Джеймса и крепким тяжелым рукопожатием.

Сели в императорские неудобные просиженные кресла.

Алексей видел в Лондоне портреты Элгина в британских газетах и журналах, когда его назначали послом в Китай. Величествен и красив образцовой красотой чиновника, прошедшего через посвящение в рыцари и губернаторство. Теперь пред Сибирцевым живой Элгин без тени важности, попроще, чем на портрете. Чувства его не закрахмалены, в чем нет сомнения.

Чем дальше в глубь стран Азии и Африки, тем радушнее европейцы друг с другом. Однажды в Капской колонии выздоравливавший Алексей забрел, гуляя, куда-то далеко от города. Каждый европеец, проезжая, останавливал лошадей и спрашивал, не надо ли подвезти, не случилось ли что-нибудь.

— Кажется, меняется погода? — сказал Элгин.

— Кажется, идет тайфун.

— Погода все время была хороша.

— О да!

Ни один его портрет не согласен с этим меняющимся лицом в солдатском загаре. Элгин собой владеет, конечно, в совершенстве, но минуту спустя, как познакомились, стало заметно, что он озабочен. Какая поразительная откровенность. Вообще вид у него такой, словно он исполнял дело, которое ему не по душе. Он сильный человек, а сила зря не существует, она требует жертв. Алексей ждал вопросов знаменитого дипломата парламентской эры, одного из драконов мысли и красноречия.

«Так вот это кто! — подумал сэр Джеймс. Дальше время пошло в молчании. — Энн нельзя отказать во вкусе».

Молчание сэра Джеймса было довольно благожелательным. Но он не хотел бы сдаваться.

За окном начиналась гроза. Послышались раскаты грома. Налетел ветер.

Сэр Джеймс встал.

— Don’t you mind, if I shut the window?[22] — спросил он, направляясь к окну.

Элгин повернул рычаг довольно громоздкой задвижки, которая могла бы подойти и для дворцовых ворот. Он двигал эти медные рычаги с тщательностью и аккуратностью европейского машиниста. За окном рванул сильный ветер.

— Сигару, пожалуйста.

Сибирцев поблагодарил, давая понять, что не курит.

Элгин возвратился на место, сел и смотрел на Сибирцева, словно это доставляло ему удовольствие.

Поговорили о погоде в Лондоне, в Петербурге и в Китае. Помянули климат в Гонконге.