Снести ему голову! Марш Найо

— Буквально на пару слов.

Они прошли в кузницу. Аллейн остановился и огляделся вокруг.

— Надо же, какое чудное местечко для обыска! Можно сказать, пыль веков. А вот на этой двери, Фокс, по словам Эрни, была приколота записка. А за ней та самая каморка.

Он спустился по небольшому коридорчику, по краям которого стояли две лавки, заваленные какой-то рухлядью, и открыл дверь. За ней оказалась крохотная комнатенка с кое-как прибранной кроватью — по всему, ей недавно пользовались. Вся комната была завалена ящиками, стопками старых газет и прочим хламом. Небольшой стол, видимо, служил рабочим — на нем громоздились учетные книги, папки и стопки старых бланков, на которых значилось: «В. Андерсен, кузнец. Кузнецова Роща, Южный Мардиан». Рядом на стопке промокательной бумаги лежал простой карандаш.

— Твердый грифель, — заметил Аллейн, обращаясь к стоявшему в дверях Фоксу. — Записка тоже написана твердым. Так, теперь посмотрим, не здесь ли лежала бумага. — Он поднес стопу промокашек к свету и достал из кармана линзу. — Угу, — промычал он. — Так и есть. Следы слабые, но кое-как различить можно. Это как раз наша записка, любезные мои. Пожалуй, Бэйли и Томпсону прибавится работы. Эге!

Он поднял с пола листок бумаги. На нем химическим карандашом было выведено:

Среда. Уильяму Андерсену. Будь добр, срочно наточи мою косу и, чтобы не утруждаться, передай назад с посыльным. Премного благодарен и обязан — Дж. Н. Макглашан.

P. S. Только сделай работу сам!

— Кэри! — окликнул полицейского Аллейн, и тот тут же выглянул из-за спины Фокса. — Кто такой Макглашан? Вот, взгляните на это. Здесь про ту самую косу?

— Другой быть не может, — согласился Кэри. — А Макглашан — это у них садовник.

— Написано вчера. А кто был посыльным?

— Его сын — больше некому.

— А ведь они сказали, что косу затачивал Эрни? И сам вечером отнес ее в замок? И обезглавил ею гуся?

— Точно так, сударь. Их слова.

— Значит, его сын — если он был посыльным — пришел обратно ни с чем?

— Должно быть, так.

— А потом эта злосчастная коса попадает в костер… Интересно… — Аллейн потер нос, — Чертовски интересно…

— Вы так думаете? — бесстрастно отозвался Фокс.

— Да, любезный приятель, именно так. Бегите обратно в сарай и скажите Бэйли и Томпсону, чтобы как только освободятся, шли сюда! — Фокс неторопливо вышел, и Аллейн закрыл за ним дверь. — Эту комнату надо тоже опечатать, Кэри И непременно выясните насчет истории с косой. Узнайте, кто послал парня. И еще, Кэри. Хочу оставить вас тут за старшего. Вы не против?

Старший инспектор, несколько обескураженный таким обращением, сказал, что он не против.

— Ну хорошо. Пойдемте.

Он вышел наружу, где их ждал в машине доктор Оттерли.

Кэри прошелся туда-сюда, после чего спросил:

— А что, мне опечатать помещение прямо сейчас, сэр? Или когда?

— Пусть ребята закончат со снимками в сарае, Фокс оставит им распоряжения. Постарайтесь не относиться предвзято к Андерсену-младшему. Кстати, сколько лет Дэну? Вы сказали, вроде бы шестьдесят?

— Что-то около того.

— А Эрни?

— Он у них последыш, поэтому, наверное, и уродился такой несмышленый.

— Кстати, он совсем неплохо соображает, — отметил Аллейн. — По-своему, конечно. Думаю, его ум зависит от того, откуда дует ветер. От северо-западного он тупеет, а вчера, насколько я знаю, ветер был южный.

— Ночью ветер сменился… — Кэри озадаченно посмотрел на Аллейна. — Послушайте, сэр, — прошептал он. — Очень уж хочу спросить вас. Вы, как я понял, думаете, что Эрни на нашей стороне?

— Этого я вам, дражайший, сказать не могу, потому как не знаю. Мне только показалось, что братья не дают ему говорить. И этот Бегг, кстати, тоже. Так бы и оторвал ему башку, честное слово. Чтобы больно много не ухмылялся. Ах, простите! Вырвалось. Но думаю, мне все же удастся вытянуть из Эрни ответ.

— Могло статься, — предположил Кэри, — погорячился со стариком и как-нибудь неосторожно махнул своим мечом. Или просто упражнялся в разгоне толпы и не заметил за плитой отца… Вот ведь черт знает что такое!

— Да уж, — мрачно пробурчал Аллейн, — получается, что единственный раз, когда Эрни мог протанцевать за плиту, был тогда, когда Стейне-младший уже стащил у него меч. А кроме того, вспомните, в каком виде вы обнаружили этот меч, Кэри. Разве у кого-нибудь было бы время очистить его от крови и потом еще покрыть темными следами от кустов? Куда делась кровь, дорогой мой? Кстати, о крови — кажется, нас ждет доктор. Оставляю вам Бэйли и Томпсона, пока вы не найдете им замену — Обби или того констебля, что мы видели у ворот замка. Если надо, могу прислать кого-нибудь еще в подмогу. Машину тоже оставлю вам — нас подвезет доктор Оттерли. Договорились?

— Договорились, сэр. Потом мне приехать?

— Да-да. А вот и Братец Лис. Пойдемте, старина. Оттерли, вы нас подбросите?

Кэри вернулся в кузницу, а Аллейн с Фоксом влезли в машину доктора.

— Послушайте, старший инспектор, — замялся доктор. — Прежде чем мы тронемся, я хочу вас кое о чем спросить.

— Могу поклясться, я догадываюсь, что вас интересует. Вы хотите знать, включены ли вы в список подозреваемых, не так ли?

— Именно так, — сдержанно сказал Оттерли. — Думаю, любой бы на моем месте хотел это знать, а?

— Разумеется. Что ж, если вы сможете объяснить мне, каким образом возможно играть без перерыва на скрипке на глазах у старшего офицера полиции, констебля, родовой английской дворянки, пастора и еще пятидесяти свиетелей и при этом умудриться снести старику голову, то я готов внести вас в список претендентов.

— Благодарю вас, — облегченно вздохнул доктор Оттерли.

— А с другой стороны, вы были непосредственным очевидцем происшедшего. Вам было хорошо видно всех танцоров?

— Глаз с них не спускал. Хорошему скрипачу так положено.

— Великолепно. Подождите, не заводите мотор. Скажите мне еще вот что. Можете вы поклясться, что роль Шута исполнял именно Лицедей?

Доктор Оттерли поднял на него недоумевающий взгляд.

— Бог ты мой, конечно он — а кто же еще? Я-то думал, вы знаете. Я уже вышел, чтобы играть зачин, как вдруг услышал какой-то галдеж. Ну, тогда я вернулся и увидел, как старый Андерсен срывает с Эрни свой костюм. Я осмотрел его — не то чтобы произвел медицинский осмотр, он не дал мне — и сказал ему, что если он будет играть сам, то в любой момент может свалиться. Но Лицедей, как надел костюм, сразу успокоился — нацепил маску и велел мне выходить. Эрни пошел следом за мной и принялся разгонять толпу. Другие — я видел — ждали своего выхода. Старик появился последним, как и положено, но я его видел — он стоял за воротами и смотрел на других. Это был точно Вильям — он снял на время маску и надел только перед самым выходом.

— То есть никто не мог незаметно его заменить?

— Совершенно исключено! — поспешил заверить доктор.

— И за все время представления — когда Лицедея не было на сцене — он ни разу не мог поменяться с кем-нибудь одеждой?

— Боже праведный! Конечно не мог!

— Хорошо. Значит, сначала он танцевал, а потом лежал за плитой. А вы только играли и наблюдали, играли и наблюдали. Стейне и Эрни затеяли потасовку, потом Ральф вырвал у Эрни меч. Бегг то есть Конек — в это время удалился. На протяжении всего действа эти трое по очереди ныряли в дальнюю арку. Известно ли вам, когда в точности и на сколько каждый из них исчезал из поля зрения?

— Вот этого сказать не могу. И сомневаюсь, что они вам скажут. Бегг выскакивал со двора после своего первого выхода, когда он приставал к девушкам — вы, наверное, знаете. У него такие тяжеленные доспехи, что в любой перерыв он норовит сдвинуть их с плеч и чуть-чуть отдохнуть. Он пробыл там весь первый танец с мечами, а потом вышел перед тем, как они стали скрещивать мечи. А следующий перерыв был у него после так называемой «смерти». А Ральф Стейне крутился тут и там. То выходил, то входил. И Эрни точно так же.

— Хорошо. И в какой-то момент Стейне вернул Эрни меч. Затем Дэн танцевал один. Потом Сыновья танцевали вместе — и наступила развязка. Верно?

— До сих пор было верно, — кивнул Оттерли.

— А потом глядишь — и стало неверно… — неожиданно бросил Фокс.

— А можете ли вы поклясться, — продолжал Аллейн, — что Эрни или Ральф ни разу не забегали за плиту и не успели бы сделать тот роковой взмах мечом?

— Да я вам точно говорю — ни один из этих двоих. Ни один.

— Правда? А почему?

— Потому что, дражайший, — как я уже говорил вам — я не спускал с них глаз. Я знал, что старик лежит там. И думал, что это могло быть опасно.

— А есть ли еще какая-нибудь причина такой категоричности?

— Есть, и, по-моему, она очевидна.

— Да, — кивнул Аллейн, — понимаю, о чем вы. Если бы кто-нибудь убил Вильяма Андерсена таким образом, то неминуемо перепачкался бы в крови?

— Именно так.

— И все же, доктор, можно найти объяснение и такому несоответствию.

— Да. — Доктор Оттерли повернулся на своем сиденье и уставился на собеседника. — Вы правы, я тоже думал об этом. Тем не менее готов поклясться, что никто из них не делал этого.

— Как бы там ни было, то, что вы говорите, в общем, очень похоже на правду.

— Поэтому нам ничего не остается, — заметил Фокс, — как только поверить в сказки…

Глава 7

«Лесной смотритель»

1

По дороге Аллейн спросил доктора Оттерли, не мог бы он определить Лицедея в какой-нибудь подходящий морг.

— Куртис из министерства внутренних дел подготовит заключение о смерти, — сказал Аллейн, — но сейчас он за двести с лишним миль отсюда и, по последним данным, расследует какое-то запутанное дело. Словом, я не знаю, когда и каким образом он сюда доберется.

— В Биддлфасте есть все, что нужно. Это в двадцати милях отсюда. В Йоуфорде имеется небольшая больничка, мы можем отправить его туда хоть сейчас — ну, разумеется, не сию минуту.

— Так займитесь этим, прошу вас. Дела наши пока идут неважно. Можем ли мы нанять катафалк или машину скорой помощи?

— Скорее последнее. Я займусь этим.

— И вот еще о чем я вас попрошу, — добавил Аллейн, — с вашего разрешения. Сейчас я собираюсь побеседовать с Саймоном Беггом, затем со Стейне-младшим, этой леди из Германии и внучкой Лицедея, которая, насколько я знаю, тоже остановилась в этой гостинице. Вы не могли бы поприсутствовать при этих беседах? Возможно, вы заметите в их ответах какое-нибудь несоответствие. Так как, доктор, вы согласны?

Доктор Оттерли посмотрел на капель за окошком и принялся что-то насвистывать.

— Даже и не знаю, — сказал он наконец.

— Не знаете? А скажите, если это преднамеренное убийство, вы бы хотели, чтобы убийцу арестовали?

— Ну разумеется. — Он достал курительные принадлежности и приоткрыл дверцу, чтобы выбить трубку о крыло машины. Когда он выпрямился, лицо его было красным. — Скажу вам больше — я резко не одобряю все эти «правила Макнотена»,[15] а посему не собираюсь добровольно применять их к человеку, умственные способности которого находятся под вопросом.

— То есть вы считаете, что Эрни Андерсен — это как раз такой случай.

— Да, считаю. У него эпилепсия. Petit mal.[16] Приступы случаются редко, но вчера как раз был один из них. После того как он увидел, что случилось с отцом. Не подумайте, что я уклоняюсь от ответа, но с мыслью о том, что Эрни может быть повешен за убийство своего отца, я и пальцем не пошевелю для его ареста.

— И что же вы предлагаете?

— Думаю подбить пару друзей-медиков, чтобы они состряпали парню свидетельство, и тогда смогу его вызволить.

Аллейн искоса взглянул на собеседника:

— А почему бы вам, медикам, не объединиться и не выступить единым фронтом против этих самых «правил Макнотена»? А? Впрочем, мы отвлеклись от темы. Возможно, если я скажу вам, что, собственно, больше всего меня интересует, вы сами захотите остаться и поприсутствовать. Предупреждаю, может так статься, что я ищу то, чего и вовсе нет. Моя теория — какое бы красивое название вы ни пытались ей дать — зиждется на слабых и незначительных уликах, которые вернее даже назвать догадками. А чего стоят догадки, вы сами знаете. Итак…

Доктор Оттерли набил трубку, зажег ее и, откинувшись, принялся слушать. Когда Аллейн закончил, он задумчиво пожевал губами:

— Любопытно, черт возьми, любопытно… — после чего добавил: — Ну ладно, хорошо. Посижу.

— Прекрасно. Ну что — приступим?

В половине третьего они были в гостинице. Саймон и Ральф сели перекусить в баре. Миссис Бюнц и Камилла расположились за столиком неподалеку от камина. Перед ними тоже стояла еда, на которую Камилла, похоже, не могла смотреть спокойно. Аллейн и Фокс зашли в отведенную им комнату и обнаружили, что на столе их дожидается буженина с овощами. Доктор Оттерли сделав пару звонков насчет машины скорой помощи и уговорив напарника заменить его на вечернем приеме, присоединился к полицейским.

За обедом Аллейн попросил доктора поделиться своими познаниями об истории танца Пятерых Сыновей:

— Боюсь, что у меня, как, вероятно, и у большинства людей, которые ничего не смыслят в фольклоре, этот танец ассоциируется с краснощекими, немилосердно зашнурованными дамочками и бородатыми мужичками, наряженными, как выпускники Итона в актовый день. Но это с позиции обывателя.

— Вот именно, — согласно кивнул доктор Оттерли. — Не стоит путать спортивный интерес с зовом предков. Если вам действительно захочется узнать об этом побольше, поговорите с немкой. Впрочем, даже если вы не зададите ей вопросов, она все равно вам расскажет.

— И все же не могли бы вы кратенько, в нескольких словах поведать мне об этом танце — конкретно об одном?

— Разумеется. С удовольствием оседлаю своего конька. Слышите? Нечто очень знакомое, не так ли? А сколько других выражений уходят корнями в фольклор! Оседлать своего конька! Ломать шапку! Шут его знает! Выкидывать коленца! Мартовский кот! Название этой гостиницы — «Лесной смотритель» — тоже примечательно. Это персонаж вроде Шута, или Робин Гуда, или Джека-лесовика.

— Вообще что-то мне напоминает вся эта история, рассказанная в танце… Может быть, «Короля священной рощи» Фрейзера?

— Ну конечно. И еще пьесу Дионисия о титанах, умертвивших старика отца.

— То есть богатство и плодородие по схеме: обряд—жертва—смерть—воскрешение…

— Что-то вроде этого. Древнейшее проявление жажды жизни и веры в искупление через жертву и воскрешение. Только здесь такая мешанина из символов, что и сюрреалисту в страшном сне не приснится.

— Майские деревья, детки из зернышек…

— Вот-вот. И в фольклоре все это постоянно видоизменяется, преобразуется. Происходят перекрестные ссылки, образы перекрывают друг друга, персонажи меняются ролями… Поэтому в разных частях Англии до нас дошли совершенно разные обрывки древних традиционных форм. Здесь это скрещенные мечи, там — кроличья шапка, еще где-то — вымазанные сажей лица. В Абботс-Бромли это рога, в Кенте — конек, а в Йоркшире — вообще баран. Но всегда и везде, какие бы ни были средства, главная идея остается неизменной: смерть и воскрешение Шута, который также может называться Отцом, Прародителем, Целителем, Козлом отпущения или… Королем.

— Случайно не Лиром?

— Друг мой! — Доктор Оттерли схватил Аллейна за руку. — Как вы догадались? Нет, друг мой, вы просто меня поражаете! Впрочем, не буду вас утомлять. Если хотите, потом мы вернемся к этому разговору, уже более обстоятельно. Ведь сейчас, как я понимаю, у нас просто нет на это времени. Нам следует подробнее остановиться на танце Пятерых Сыновей.

— Вы нисколько меня не утомляете. Но насчет последнего вы правы, — улыбнулся Аллейн. — Итак, получается, что этот ритуальный танец необычайно богат по сравнению с другими, не так ли? Ведь в нем представлено наибольшее число сохранившихся элементов?

— Вот именно, друг мой! Самый богатейший из тех, что бытуют в Англии. И к счастью для нас, он стоит несколько в стороне от остальных. Я имею в виду, что и сам ритуальный танец, и пьеса (в том виде, в каком она до нас дошла) восходят к временам датского завоевания, хотя датчане были за тридевять земель отсюда.

— Фамилия Андерсен родом из тех же краев, не так ли?

— Ага! Снова вы догадались! Мне кажется, это датская семья, которая по каким-то причинам переехала в эти места и привезла с собой ритуал Зимнего солнцестояния. Думаю, от кузнецов как раз можно ожидать чего-то подобного.

— И первоначально, вероятно, жертва была настоящая.

— Какая-то была, это несомненно.

— Человеческая?

— Возможно, — ответил доктор Оттерли.

— А этот узел, решетка из мечей — не должно ли их быть шесть вместо пяти?

— Да нет, кажется, так везде. Это символ единения Пятерых Сыновей.

— Каким образом они скрещивают их?

— Во время танца. У них есть два способа. Либо это крест с наложенной на него буквой А, либо монограмма из X и Н.

— И меч Эрни был при этом острым как бритва?

— Да, хотя это запрещено.

— А может быть, — предположил Аллейн, — он думал, что старик воскреснет и оживет?

Доктор Оттерли опустил нож и вилку.

— После всего этого? — Он издал нервный смешок. — Впрочем, я бы не удивился.

— А как они относились к этому танцу? Все они? Зачем они продолжали исполнять его из года в год?

Доктор Оттерли задумался.

— Скажите хотя бы, — вмешался Фокс, — почему это делали вы?

— Я? Боюсь, что для меня это просто одно из чудачеств. У меня свои представления… А вообще, я люблю играть на скрипке. Мой отец, дед и прадед тоже были врачами в Йоуфорде и тоже играли на скрипке, сопровождая Мардианские моррисы. Предки мои были йоменами,[17] затем арендовали под поля землю. В семье всегда имелся хоть один скрипач. На самом деле не такой уж я и чудак. Лицедей в этом смысле был более «сдвинутый», чем я. И этому есть разумное объяснение. Он просто унаследовал эту страсть. Она у него в крови, как страсть к охоте в крови у госпожи Алисы Мардиан и страсть к врачеванию у меня.

— А как вы считаете, кто-нибудь из остальных Андерсенов придавал значение ритуальной стороне всего этого? Могли они, например, верить, что от этих танцев получается какая-нибудь реальная польза?

— Ага! — поднял брови Оттерли. — То есть вы спрашиваете у меня, насколько они суеверны! — Он взялся своими холеными пальчиками за краешек тарелки и осторожно отодвинул ее. — А разве каждый из нас, — спросил он, — в глубине души не суеверен?

— Боюсь, что вы правы, — согласился Аллейн. — Хотя часто мы не хотим признавать своего суеверия. Лелеем, холим его, а не признаем — совсем как шекспировские папаши своих пасынков.

— Вот-вот. Это мне знакомо — у меня тоже есть, так сказать, свой маленький Эдмунд[18] Конечно, как ученый я презираю всякие предрассудки, но как деревенский житель не могу не признать их частью своей жизни. Наверное, особенно странно это звучит из уст врача.

— Могли бы вы сказать, что это у вас за «Эдмунд»?

— Если вам угодно. Например, я убежден, что видеть чью-то кровь — это всегда к несчастью. Сразу должен оговориться, что это не касается непосредственно моей профессии, я говорю сейчас о случайностях. Скажем, кто-то порезал в моем присутствии палец или у меня самого носом пошла кровь. Сколько я с собой ни борюсь, все равно на ум приходит: ну вот, жди беды. Наверняка это как-то связано с детскими впечатлениями. Разумеется, я не даю воли подобным мыслям. Стараюсь в это не верить. Но тем не менее это всегда повторяется… — Он осекся. — Как странно…

— Вы вспомнили, что на последней репетиции Лицедей порезал руку о меч Эрни?

— Да.

— Кажется, на этот раз предчувствия вас не обманули, — заметил Аллейн. — Ну а как обстоит с суеверием у Андерсенов? Когда дело касается танца Пятерых Сыновей?

— Вы знаете, ничего определенного. Разве что какое-то смутное чувство, что, если они не будут танцевать, может случиться несчастье. Особенно это ощущалось у Лицедея — в танце он словно обретал спокойствие и умиротворенность.

— А Эрни?

Доктор сделал недовольную мину.

— Ну что можно ожидать от чокнутого? — коротко заметил он.

— Например, обезглавленного гуся на дольмене, так?

— Если вы об этом, то я убежден, — сказал Оттерли, — что он убил этого гуся случайно, а уже потом придумал положить его на камень.

— Как он все твердил — камень взял кровь?

— Если вам угодно. Леди Алиса была вне себя от гнева. Обычно она добра к Эрни, но на этот раз…

— Вероятно, этот гусь, — вкрадчиво предположил Фокс, — несет золотые яйца?

— Кажется, вы сегодня не с той ноги встали, — спокойным тоном заметил Аллейн, а затем, помолчав, добавил: — Да-а, история неприятная, нечего сказать. И все-таки давайте продолжим.

— Вы не против, — вежливо осведомился доктор, — если я задам вам один вопрос? Можно ли считать вас типичными офицерами отдела уголовного розыска?

— Меня — да, — отвечал Аллейн. — А вот Фокса — не знаю…

Фокс собрал со стола тарелки, аккуратно сложил их на поднос и вынес его. Из коридора послышался его голос: «Благодарю вас, мисс, все было очень вкусно».

— А скажите, доктор, — обратился к нему Аллейн, — правда ли, что внучке Лицедея на вид лет восемнадцать, у нее коротко стриженные рыжеватые волосы и длинные пальцы? И одета она в черные лыжные брюки и красный свитер?

— Насчет пальцев я вам, пожалуй, не поручусь, а вот все остальное описано верно. Прелестное дитя, скажу я вам. Собирается стать актрисой.

— А Стейне-младший ростом где-то футов в шесть — темноволосый, долговязый… Одет в новенький твидовый пиджак с искрой и коричневые вельветовые брюки?

— Все верно. У него еще шрам на щеке.

— Лица я не видел, — чуть заметно улыбнулся Аллейн. — Ни его, ни ее.

— Как это? — не понял доктор Оттерли. — Не видели?

— А как ее зовут?

— Камилла Кэмпион.

— Что ж, очень мило, — рассеянно пробормотал Аллейн. — Чудесное имя…

— Вы так думаете?

— Ее мать была дочерью Лицедея, ведь так?

— Так.

— Я припоминаю одного типа, — протянул Аллейн. — Его звали Камилло Кэмпион — видный итальянский примитивист. Баронет. Сэр Камилло.

— Это ее отец. Двадцать лет назад он проезжал здесь на машине, и она сломалась, не выдержав крутого подъема на подъездах к замку леди Алисы. Он тогда заехал в Кузнецову Рощу, увидел там Бесс Андерсен — она была настоящей красоткой, — втюрился в нее по уши и сразу же женился.

— Вот это скорость! — прокомментировал Фокс, появляясь из коридора.

— Ей пришлось бежать с ним. Лицедей и слышать о нем не хотел. Это был такой рьяный сноб и протестант… А Кэмпионы еще, ко всему прочему, оказались католиками.

— Знакомая история — кажется, я что-то об этом слышал, — припомнил Аллейн. — Он остановился тогда в замке Мардиан?

— Да. Леди Алиса рвала и метала — она-то рассчитывала выдать за художника Дульси. Кажется, у них даже была неофициальная помолвка. Она так и не простила его, а Лицедей не простил Бесс. Пять лет назад она умерла. Кэмпион и Камилла привезли ее сюда, чтобы похоронить в родной земле. Лицедей и словом с ними не перемолвился. Братья, я полагаю, тоже не решились. Камилле тогда было тринадцать, и, поскольку она была вылитая мать в этом возрасте, старику было как нож в сердце видеть ее.

— Так он не обращал на нее внимания?

— Именно что не обращал. Потом пять лет мы ее не видели, и вот в один прекрасный день она снова заявилась сюда — решила подружиться с материной родней. И знаете, ей вполне удалось завоевать его симпатию. Милое, милое дитя, скажу я вам.

— Пригласите ее, — попросил Аллейн.

2

Когда Камилла и миссис Бюнц закончили свой ленч, к которому девушка почти не притронулась — как, впрочем, и немка, несмотря на свой обычно волчий аппетит, — они уселись перед камином и напряженно молчали. Камилла остро ощущала присутствие Саймона Бегга и Ральфа Стейне, которые завтракали за стойкой в общем баре. Камилла весьма неохотно рассталась с Ральфом, когда в бар пришла миссис Бюнц. И теперь румянец на ее щеках вряд ли объяснялся новым приступом переживаний по поводу ужасной смерти дедушки. Разумеется, время от времени Камилла мысленно упрекала себя в бессердечии, но очередная волна воспоминаний о поцелуях Ральфа смывала все ее угрызения без следа.

В самом разгаре размышлений она вдруг заметила, что миссис Бюнц сегодня какая-то притихшая — ей даже показалось, что дама странным образом уменьшилась в размерах. Кроме того, Камилла была вынуждена заметить, что на миссис Бюнц напала страшная простуда, которая выражалась в неприятных для слуха катаральных хрипах. Помимо этих шумов, миссис Бюнц то и дело издавала тяжкие вздохи и ежилась, как будто под одеждой у нее ползали муравьи.

В бар, обойдя стойку, вошла Трикси. Появилась она не просто так, а принесла сообщение от Аллейна о том, что миссис Бюнц и мисс Кэмпион весьма обяжут полицию, если не станут ничем занимать свое послеобеденное время.

— Он так и сказал, — уточнила Трикси. — Очень порядочный господин для полицейского — голос такой бархатный, красивый…

Это, впрочем, мало кого обнадежило. Неожиданно миссис Бюнц выпалила:

— Не очень-то приятно узнавать о предстоящей встрече с полицией. Не люблю я этих полицейских. Мы с дражайшим супругом выступали против нацистов. Да, лучше уж с ними не сталкиваться…

Камилла, преданно заглядывая миссис Бюнц в глаза, постаралась успокоить женщину:

— Не волнуйтесь так, миссис Бюнц. Они приехали, чтобы позаботиться о нас. Ведь полиция для этого и существует. Не беспокойтесь…

— А! — нервно отмахнулась миссис Бюнц. — Вы просто ребенок. Ни о ком эта ваша полиция не заботится. Только и знает, что арестовывать людей. У них ни к кому нет сочувствия. Да что там говорить! — Она вновь махнула рукой и снова огласила бар кашлем.

На этой печальной ноте разговор прервался, потому что в бар вошел инспектор Фокс и объявил, что если мисс Кэмпион уже закончила свой ленч, то старший инспектор будет рад встретиться с ней.

Камилла сказала себе, что волноваться нелепо и глупо, но сердце ее невольно застучало сильнее, а в горле пересохло. Она последовала за огромной спиной мистера Фокса по коридору. «С какой стати, — думала она, — с какой стати я должна волноваться? Это же смешно».

Фокс открыл дверь, за которой оказалась небольшая комната, и доброжелательно пророкотал:

— Мисс Кэмпион, мистер Аллейн. — Затем он лучезарно улыбнулся девушке и отошел в сторонку.

Камилла испытала огромное облегчение, увидев своего друга — доктора Оттерли. За ним, у дальнего конца стола, сидел высокий темноволосый мужчина, который вежливо поднялся ей на встречу.

— О! — сказал доктор Оттерли. — А вот и Камилла.

Аллейн вышел из-за стола, и через секунду Камилла уже протягивала ему руку, как будто они были где-нибудь на вечеринке.

— Надеюсь, — вежливо проговорил он, — вы не против того, чтобы уделить нам несколько минут.

— Да нет, — пробормотала Камилла, — вроде бы не против.

— Не волнуйтесь, — сказал инспектор, придвигая стул. — Хуже чем было, уже не будет, а доктор Оттерли проследит за тем, чтобы вы вели честную игру. Таков уж порядок.

Камилла села. Как и подобает студентке театрального института, она сделала это изящно и совершенно не глядя на стул. «Надо представить, что предстоит поупражняться в передаче настроения или в сценическом движении, — подумала она, — тогда сразу смогу взять себя в руки».

— Мы пытаемся восстановить ход событий перед началом танца Пятерых Сыновей и во время него, — приступил к разговору Аллейн. — Вы, насколько я понимаю, находились там все время? Прошу вас проявить немного терпения и рассказать нам все, что вы видели — со своей точки зрения.

— Да, конечно. Я постараюсь. Не уверена, что у меня получится…

— Так давайте посмотрим, — подбодрил ее Аллейн. — Попытка не пытка.

Ее рассказ до мельчайших подробностей соответствовал тому, что он уже знал. Камилла обнаружила, что говорить ей совсем не трудно, и очень быстро пришла к выводу — рассудив с чисто профессиональным беспристрастием, — что Аллейн — это просто «высший класс».

Когда мисс Кэмпион дошла до того места, где Саймон Бегг в костюме Конька Щелкуна исполняет свою импровизацию, она вдруг запнулась и покраснела.

— Так, хорошо, — попытался помочь Аллейн. — А потом вышел смоловик со своей кадкой — это уже после общего выхода, не так ли? И что же Щелкун делал со смолой?

— Честно говоря, все это было похоже на откровенную лажу, — ввернула девушка модное словечко. — Этакие псевдонародные штучки… — Она еще сильнее покраснела. — Признаться, я ожидала большего. Я думала, будет интересно, только кому такое понравится — он ведь начал гоняться за мной как бешеный. Сама не знаю, почему я так разволновалась…

— Я видел эту лошадку. Думаю, при ее виде — да еще в надлежащем освещении — любой бы разволновался.

— Ну вот и я тоже. Кроме того, мне совсем не улыбалось, чтобы мои лучшие лыжные брюки были испорчены. И я побежала. А оно бросилось за мной. Мне было некуда деться — люди не давали мне проходу. Я была просто загнана в угол наедине с этим страшилищем. Попона у него задралась — а там ноги в светлых брюках.

— В светлых брюках? — заинтересовался Аллейн.

— Да. Такие полинявшие, в рубчик. Он в них и ходит. Глупо, конечно, было так пугаться. Я же прямо визжала. Опозорилась перед всеми этими деревенскими придурками… — Она осеклась. — То есть я не это хотела сказать. Я ведь сама наполовину деревенская — наверное, потому и визжала как резаная.

— А что было потом?

— Ну, потом, — Камилла с трудом сдержала смех, — потом я помчалась к Бетти, и ужас закончился, потому что Бетти — это был Ральф Стейне, а он ничего и никого не боится.

— Прекрасно. — Аллейн тепло улыбнулся девушке. — Значит, он все и уладил, не так ли?