Кораблики, или «Помоги мне в пути…» Крапивин Владислав
«А если этим зомби был Петька?» — ожгло меня. И пришлось помолчать, переглатывая страх, приходя в себя.
Потом я решительно встал. Отец Венедикт не удерживал меня, дал клочок бумаги с адресом.
— Заберите в гостинице вещи и давайте-ка на эту квартиру…
4
С адресом в кармане, с дощечкой-письмом в руке я опять двинулся сквозь кладбищенские джунгли.
Пока мы беседовали с отцом Венедиктом, дождь шуршал за окном, но сейчас перестал. В серости облаков пробивалась солнечная желтизна. Сильно пахло мокрой травой. Брюки внизу и замшевые башмаки у меня промокли.
Я добрался до могилы, прислонил к памятнику дощечку и пошел дальше. Не к воротам, а к ближней стене, где был пролом. Инстинкт подталкивал меня избегать привычных путей.
Через пролом я выбрался на улицу.
Впрочем, улицы в полном понимании не было. Позади меня — кирпичная стена, впереди — глубокий травянистый кювет, а за дорогой — частые тополя и разноцветные пластиковые ангары. И ни души…
Я стал ждать такси-автомат или какие-то другие колеса, потому что ни станцией воздушной дороги, ни входом в подземку поблизости и не пахло…
Скоро я понял: чёрта с два здесь кого-нибудь дождешься.
Сверху опять мелко забрызгало. Я прижался к бугристому стволу тополя (ощутив к нему что-то вроде братского чувства за могучую толщину).
Наконец показалась машина. Широкий, похожий на такси автомобиль, но неприятного темно-лилового цвета и без фонарика над ветровым стеклом. Явно не таксомотор. Но… остановился. Из-за меня? Едва ли. Слишком далеко, метрах в десяти. Откинулась дверца, задом выбрался грузный (чуть ли не как я) мужик. Следом стал вылезать второй, странно возился. И вдруг мимо этих двоих комочком выкатился третий. Маленький! Упал в кювет, вскочил, зайчонком кинулся вдоль стены. Явно — в страхе и отчаянии!
Грузный выхватил что-то похожее на старинный маузер. Второй — в черно-зеленой пятнистой униформе — сдавленно завопил:
— Подожди! Не здесь!..
Оба резво кинулись за мальчишкой. Тот бежал очень быстро, но как-то ковыляюще. И вдруг споткнулся, упал ничком. Охватил затылок, дернулся, заверещал пронзительно, предсмертно:
— Дядечка, не надо!!
И я видел это и слышал. И руки работали сами. ПП — наружу (вместе с подкладкой кармана, ч-черт)! Ползунок ограничителя — на ноль девять: так, чтобы не насмерть, но надолго. Муфту излучателя — вперед, чтобы сузить прицельный луч… Рукоятку — в две ладони, как в старом фильме-вестерне (учили нас все-таки неплохо). И два горячих выхлопа: Ах-х! Ах-х! У таких пистолетов не бывает отдачи…
Грузный сразу зарылся башкой в траву. Пятнистый успел оглянуться и упал у стены навзничь.
Я подошел. Взял у грузного маузер. Это и правда было пулевое оружие. Я вытащил обойму, высыпал патроны в ладонь, горстью швырнул через дорогу. А пистолет — через стену. В кармане у пятнистого я нашел ПП — такой же, как мой. Разрядил, тоже кинул через ограду.
Мальчик лежал все так же, охватив затылок грязными худыми пальцами.
— Вставай, малыш. Не бойся.
Он чуть заметно шевельнулся.
Я присел, взял его за бока.
— Вставай. Надо уходить, пока эти не очухались…
Он медленно убрал с затылка ладони. Боязливо повернул голову. Не поднимаясь. Маленькое лицо — в грязных подтеках. Сквозь щетинистые слипшиеся ресницы — недоверчивый слезливый блеск.
— Не бойся меня. Вставай…
Он поднялся на четвереньки.
— А вы… кто?
— Прохожий… Увидел, что за тобой гонятся, ну и вот…
— А эти… где?
— Вон, прилегли… — Небрежностью тона я старался успокоить мальчишку.
Все в той же позе, на четвереньках, маленький беглец глянул на своих «прилегших» врагов. Потом на меня.
— А вы не чпидовец?
— Да господь с тобой! Ну, давай же…
Он поднялся наконец. Маленький, мне чуть выше пояса, лет девяти. Этакое трущобное, немытое дитя. Жесткие спутанные волосы непонятного цвета, острые скулы, толстые губы в трещинках и болячках, босые ноги. Классические лохмотья: заскорузлая, похожая на серый мешок рубаха, драные штаны с бахромой у щиколоток.
Я опять сказал:
— Ты меня не бойся. И давай уйдем поскорее…
Он вдруг торопливо кивнул и вцепился в мой рукав. Прижался. Видать, поверил. А что ему оставалось делать?
Мы пролезли в кирпичный пролом на кладбище. Здесь было глухо и казалось, что безопасно. Двинулись по сырой тропинке. Мальчик не отпускал мой рукав. Но вдруг сильно захромал. Остановился.
— Что с ногой-то?
Он сказал всхлипывающим шепотом:
— Подвернул. Когда убегал. Не здесь, а там, когда облава…
— Что они с тобой хотели сделать?
Он глянул неожиданно распахнувшимися глазами — мокрыми, светло-карими.
— Известно что! Блямбу в затылок — и в кусты…
Я отвел взгляд. Будто виноват был.
— Теперь не смогут…
Он кивнул и отпустил мой рукав. Тем же шепотом сказал:
— Я теперь пойду, ладно?
— А есть куда идти-то?
— Ага… Только не замели бы по дороге…
— Хромого могут замести.
Малыш сумрачно пожал плечами: мол, всякое может случиться.
Он стоял съеженный, косматый и почему-то напомнил мне шахматного конька, которого «срубили» и убрали с доски.
— Пойдем-ка со мной. В одно место. Переждешь пока, а там будет видно.
«Конек» не спросил куда. Опять кивнул, послушно так. Видимо, боялся остаться один.
Мы пошли снова, но мальчик почти сразу ойкнул, присел. Ухватился за щиколотку. Глянул снизу вверх умоляюще: не бросай.
Тогда я решительно взял его на руки.
От мальчишки пахло подземной плесенью, немытым телом, гнилым тряпьем, но я, честное слово, не чувствовал никакого отвращения. Только хмурую нежность к спасенному существу и гордость, что сумел, отобрал малыша у смерти. И теплела на донышке сознания мысль, что, может быть, этим хоть немного умилостивил судьбу, добыл у нее лишний шанс и для Петьки…
Малыш посапывал у моего плеча.
— Как тебя зовут?
Он выдохнул что-то неразборчивое.
— Как ты сказал?
— Сивка, — повторил он отчетливей.
— Что за имя такое?
— Ну… потому что как Сивка-Бурка. Говорят, похож на лошадку.
«А и правда похож…»
— Ну, а настоящее-то имя есть?
— Есть, почти такое же. Севка…
— Что ж, годится…
Я принес Сивку отцу Венедикту. Рассказал, что было. С сердитой виноватостью: вот, мол, вам еще обуза, но что делать-то…
Старик не удивился, не показал неудовольствия.
— Пусть поживет у меня. Здесь не найдут. А сунутся… Господи, прости меня, грешного…
Прежде всего он осмотрел у Сивки ногу.
— Растянул, кажется. Ничего… Забинтую потуже, надо только сперва отмыть это чадо… Есть хочешь?
— Ага…
— Ну, вот и живое дело для меня нашлось… А ты, Пит, ступай, как договорились.
Он обратился ко мне так неожиданно по-свойски — «Пит», — что я ощутил себя мальчишкой, которого приласкали. И легче стало на душе, сильнее сделалась надежда.
5
Адрес, который дал отец Венедикт, привел меня в Западный Береговой район. Тот самый, где я бродил накануне дуэли. И это мне тоже показалось хорошим предзнаменованием.
От площади со старинными фонарями я по Кузнечной улице дошел до первого угла и свернул в Усадебный переулок. Нужный мне дом показался совсем небольшим — три окошка под треугольным фронтоном двускатной крыши. Но когда я вошел во двор, увидел, что в длину это строение весьма изрядное.
Скорее всего, это был флигель старинной и давно снесенной усадьбы. Вдоль одной стены тянулась галерея с арками и кирпичными столбиками. Она была завалена всякой рухлядью. К одному столбику прислонялось большущее тележное колесо (уж не от кареты ли восемнадцатого века?). Вдоль другой стены, близко от нее, шел дощатый забор, такой же древний, как колесо.
Узкий двор глухо зарос всякими сорняками, из которых торчали два кривых каменных вазона и какое-то чугунное сооружение, похожее на фабричный пресс.
Заброшенность и тишина очень пришлись мне по душе. Хозяйка тоже. Она уже знала о моем приходе, встретила приветливо:
— Весьма рада, сударь. Я уступлю вам комнату моего мужа, царство ему небесное. Там вам будет удобно, я полагаю…
Худая, старая, она похожа была на Эльзу Оттовну, только с более манерным поведением.
Впрочем, эта старомодная (порой слегка карикатурная) манерность ничуть не раздражала. Была она безобидная и даже милая.
Комната оказалась такая, что я озирался минут пять. Даже в детские годы она удивила бы меня стариной, а в нынешнее время… ну, сплошной антиквариат.
Была тут картина в бронзовой раме с завитками (на полотне — смутные полуголые фигуры в античных шлемах). Тяжело ходил маятник стоячих, с меня ростом, часов. За стеклами резных шкафов виднелась черная и рыжая кожа могучих книжных корешков. Письменный стол украшали узорчатые латунные накладки. На столе теснились фарфоровые и бронзовые статуэтки, а над ними возвышалась астрономическая сфера из медных обручей и медный же звездный глобус.
— Муж был большой любитель старины, — пояснила хозяйка. — Он преподавал географию в здешнем лицее, а потом заведовал отделом краеведческого музея.
Далее она сообщила, что ее зовут Эдда Андриановна.
— А вас, если позволите, я буду звать месье Пьер. Вы мне очень напоминаете Пьера Безухова из романа графа Толстого. Вы слышали о такой книге?
Я любезно разъяснил, что не только слышал о «Войне и мире», но и неоднократно читал это выдающееся произведение. И тем еще больше расположил к себе милейшую Эдду Андриановну.
— Если у вас, месье Пьер, возникнет необходимость с кем-то поговорить по связи, милости прошу ко мне в комнату. У меня неплохой «Орион» со стереоэкраном новой серии.
С полчаса я лежал на диване, вспоминая все, что было, и «раскладывая по полочкам». Потом опять резко подкатила тоска. И страх за Петьку. Я вскочил, набросил куртку, проверил ПП. И вышел на улицу.
Бродил по городу, вздрагивал, когда видел похожих на Петьку мальчишек. Понимал, что шансов на встречу почти нет, но все же это было дело, поиск, надежда…
Когда завечерело, я вдруг сильно устал и вернулся к себе, в Усадебный переулок. Опять лег. Кружилась голова. Вспомнил, что ничего сегодня не ел. Однако отказался, когда Эдда Андриановна сладким голосом через дверь пригласила меня к чаю. Сказал, что очень утомился и хочу уснуть.
— Ну, не смею быть назойливой…
Однако через минуту я услышал опять:
— Месье Пьер! Месье Пье-ер!..
Ох, пропади ты пропадом!..
Но она приоткрыла дверь:
— Месье Пьер, вас к экрану…
Я вскочил, чуть не развалив антикварный диван.
Вызывал меня отец Венедикт.
— Пит… Ты давай-ка ко мне. Сейчас… Есть кое-что…
— Что?
— Ну приходи. Есть… Только двигайся с оглядкой. Сам понимаешь…
Я понимал. Те двое наверняка уже очухались, а один-то из них тогда видел меня. И возможно, запомнил. Странно, что я не подумал об этом раньше, когда болтался по городу… Да и Полоз мог уже обо мне пронюхать. В гостинице-то я не скрывал свое имя.
Я пешком дошел до улицы Кочегаров — не очень оживленной, но и не безлюдной. Остановил фаэтон-автомат. Вышел из машины за два квартала до кладбища и опять двинулся пешком. Поглядывал, не идет ли кто следом. Были густые августовские сумерки, а на кладбище — полная тьма. Тревожно трещал ночной кузнечик. Я шел, почти ничего не видя перед собой, — на ощупь, по памяти. И наконец разглядел среди веток неяркое желтое окно.
Железный пол
1
По правде говоря, я надеялся на чудо. Несмело, но надеялся. Вдруг Петька нашелся, а отец Венедикт не стал мне говорить заранее, чтобы я от радости не потерял голову.
Но чуда не случилось. Священник и Сивка ждали меня вдвоем. Отец Венедикт впустил меня в дом, а Сивка с ногами сидел на кровати — отмытый, переодетый, почти неузнаваемый. Я мельком отметил это, когда с угасающей надеждой обшаривал глазами комнату.
Светила желтоватая лампа.
Перехватив мой погрустневший взгляд, отец Венедикт кашлянул и сказал:
— Такое дело… Боюсь говорить с полной твердостью, но, по-моему, этот Сивка-Бурка знает вашего Петушка…
— Да?! Сивка, правда?! — Я сел, почти упал рядом с ним на кровать, едва не раздавив ее.
Сивка деликатно подвинулся. От него пахло шампунем и новой одеждой. Вымытые волосы оказались бронзового цвета — жесткие спутанные кольца.
— Что ты знаешь, Сивка?
Он ответил солидно — видимо, чуял важность момента:
— Знаю того, о ком речь. Вашего Петьку.
— Где он?!
— На Пристанях, где же еще. Завтра пойдем, сами увидите.
— А если сейчас?!
— Рискованно в темноте-то, — охладил мой пыл отец Венедикт. — Да и нога у него еще побаливает.
Я устыдился и опомнился.
— Сивка, а ты уверен, что это он?
Тот сказал тоном начитанного мальчика из хорошей семьи:
— Посудите сами. Во-первых, он — Петька. Во-вторых, из Византийска…
«Мало ли Петек из Византийска», — подумал я с боязнью, но и с растущей радостью.
— … А в-третьих, кот. Дядя Венедикт… ой, отец Венедикт говорил, что у вашего Петьки был кот. И у этого… Его еще дразнят: «Пит — с котом спит». Ну, не зловредно дразнят, а так, шутя. Потому что кот хороший. И Петька тоже…
«Неужели он притащил с собой Кыса?… А что! Ведь, кроме кота, никого у него не осталось…»
— Серый кот-то?
— Серый. И кончик хвоста загнут…
Чувствуя, что раскисаю от счастья, помолчал я, подышал, успокоился.
— Зовут-то это животное как? Помнишь?
— Нет. Всё просто «кыс» да «кыс»…
Я ощутил, что люблю до слёз не только Петьку, но и тощего Кыса с загнутым кончиком хвоста. И Сивку. И отца Венедикта…
Отец Венедикт встретился со мной глазами, опять кашлянул, смущенно так.
— Ну, все сошлось, значит? Бог даст, завтра увидитесь… Я вам советую: ночуйте здесь. А с утра и пойдете.
— Не стесню?
— Хватит места… А хозяйке вашей я позвоню, чтобы не тревожилась, а то она дама впечатлительная… Ну-ка, Бурка-Сивка, гнедая гривка, пошли на кухню ставить чай. В новом чайнике…
И наш «конек-горбунок» на одной ноге ускакал за отцом Венедиктом.
Через минуту он вернулся, начал с хрустом разворачивать на столе скатерть из белого микропластика. Двигался он уже на двух ногах, но прихрамывал. На левой щиколотке под чулком проступала повязка.
В Сивке мало что осталось от недавнего беспризорника. Если смотреть пристально, можно было еще заметить на лице след прежней бесприютности, этакую трудносмываемую печать улицы, — в излишней обостренности скул, в тенях под глазами, в беспокойном подергивании бровей. Но исчезли коросточки на губах, чистыми стали щеки, разгладился лоб, и уже не щетинились, а были весело загнуты вверх желтые ресницы. И одет Сивка был, как ухоженное дитя обеспеченных родителей, «шахматенком».
Я обратил внимание на эту новую ребячью моду еще днем, когда бродил по городу. Чуть не половина «благополучных» старотопольских мальчишек щеголяла в одежде, украшенной шахматными знаками. На Сивкиных темно-серых чулочках с отворотами у колен были вытканы серебристые пешки. Наружный карман тетратканевой безрукавки украшали два шахматных конька — один тоже серебристый, другой черный. На бежевую тетраткань был выпущен откидной воротник желтой шелковистой рубашки с широкими рукавами. В общем, то ли мальчик в карнавальном костюме шахматной фигурки, то ли юный персонаж старинной шотландской баллады. Только вместо юбочки — просторные, длиною до колен штаны в черно-желтую крупную клетку.
Сивка заметил, что я его разглядываю, застеснялся, засопел.
Я сказал одобрительно:
— Тебя и не узнать теперь. Когда это успели раздобыть такой костюм?
— Дядя… отец Венедикт позвонил кому-то, и тетенька принесла. Быстро… — Он вдруг присел на табурет, лег щекой на стол, глянул на меня из-за бронзовых спутанных завитков. — Отец Венедикт говорит: «Живи у меня, будешь как внук…» Я вот думаю…
— Чего думать-то? Соглашайся.
— Ага, я, наверно, соглашусь. Он говорит: «Снимем квартиру в городе, если ты боишься здесь, на кладбище…» А я и не боюсь. Главное, что свой дом… Только другого боюсь…
— Чего?
— Ну… что по ребятам буду скучать. По нашим… Мы ведь привыкли вместе…
— Можно будет навещать их… Или они рассердятся, что ты от них ушел?
— Ничуточки не рассердятся! Наоборот, скажут, что хорошо. Все рады, когда кто-то находит дом.
— Тогда чего же раздумывать!
— Не знаю… А вы Петьку с котом увезете в Византийск или здесь останетесь?
— Видно будет. Главное — найти…
— Найдете, чего там…
Он повозился, поставил пятки на табурет, приспустил чулок, начал поправлять бинт и при этом тихонько морщился. Повыше бинта я увидел пятнышко — то ли ссадина, то ли родинка. И вспомнил о главной примете. И спросил с новой боязнью (хотя, казалось бы, все уже ясно):
— Сивка, а ты не замечал у Петьки на левой лопатке родимое пятно? Как гусиная лапка. Может, когда купались или бегали без рубашек…
Сивка отозвался сразу, без удивления:
— Замечал, конечно. Я эту «лапку» вот так, у самого носа, видел. — Он придвинул к лицу ладонь. — Это когда Петька меня спас…
— Спас? От чего? Что случилось?
— Это на «Розалине». То есть на барже. Мы там вместе были.
— Что за баржа?
Сивка сказал опять солидно, с этакой интеллигентной ноткой:
— Хорошо, я расскажу. Но это длинная история, если про все по порядку. Давайте после ужина.
И я, подыгрывая этому оттаявшему от страха и бесприютности малышу, согласился:
— Хорошо, после ужина…
Отец Венедикт отвел мне место в каморке со старым и продавленным, но уютным диваном. Я и Сивка уселись рядышком на этом скрипучем сооружении. Горела небольшая лампочка, в щель между шторками светила яркая луна — она была разорвана на куски ветками кладбищенских берез. В общем, была та самая обстановка для рассказа о грустных и страшных событиях.
А они такими и были, события Петькиной жизни, когда он оказался в Старотополе.
Сивка рассказывал долго. Но я потом не помнил ни слов его, ни голоса. Произошел какой-то сдвиг сознания. Возможно, потому, что мы с Петькой, несмотря на разные группы крови, все-таки во многим едины. Можно сказать, один человек.
К Сивкиному рассказу в дальнейшем добавилось и другое — то, что я узнал от Петьки позже. И то, что знал раньше. И теперь кажется, что я знаю все это — о себе. Знаю со всеми подробностями, со всеми ощущениями, с болью и страхами, с горечью и проблесками радости — все, что было в те дни…
И потому мне легче рассказывать это от имени Петьки. Словно я сам был тогда бездомным, второй раз осиротевшим Петушком. И кто знает — вдруг это так на самом деле?
2
Итак, я, Петька Викулов, двенадцати с половиной лет, оставил интернат в Византийске и купил на свои сбережения билет до Старотополя.
Вообще-то мальчишкам одним ездить через границу не полагалось. Могли и задержать. Но контроль был слабенький, а я хитро притерся к шумной группе туристов.
Больше всего я боялся за Кыса: не заметилибы его! Но он — умница: послушно сидел в сумке и даже ушей не высовывал. Поглажу его украдкой, он помурлыкает — не тревожься, мол, — и дремлет опять…
В общем, вполне благополучно я оказался в Старотополе.
А зачем я сюда приехал?
Словами я не мог бы объяснить. Просто не было жизни от тоски. С той поры, когда я узнал, что «Игла» взорвалась и Питвик погиб, — это вообще была уже не жизнь, словно погиб я сам. Вернее, половина меня. А вторая половина мучилась постоянной болью.
Первые дни тогда я просто заходился от слёз. И Юджин, и Карина просто не знали, что делать. А потом я успокоился. Снаружи успокоился. И стал опять жить, как все. Улетел с Юджином в Антарктиду. Там была крошечная школа для детей сотрудников лаборатории. Но в этом белом заполярном крае тоска и страх стали грызть меня с новой силой. И Юджин опять не знал, что со мной делать. И я видел, что мучится он и в то же время досада его берёт. Кроме меня у него хватало тяжких забот: хотя бы в модели восстановить основные схемы Конуса, чтобы сохранить проект для будущего.
Я запросился обратно в Византийск. Стал жить у Карины. И старался, чтобы внешне было все, как раньше. В школу ходил, даже в хоре там пел. И с Никиткой дружил. Но он скоро уехал на Камчатку. А у Карины появился дядя Макс. Он работал в фирме электронных игрушек…
Нет, они меня не обижали. Наоборот, даже чересчур ласковые были. И я на Карину не обижался. Что же ей делать-то, раз Питвика нет… И все же я ушел в интернат. Думал, когда все время буду с ребятами, тоска поубавится.
Она, конечно, не грызла меня ежеминутно. Я иногда забывался, играл с ребятами, смеялся. И учился нормально. Зато порой становилось так пусто и безнадежно, что даже для слёз не было сил… Кто я? Зачем на свете? Почему один? Почему кругом чужое время?
Когда был Питвик, не появлялось этих «почему». Во-первых, он связывал для меня прошлые и нынешние времена, и я чувствовал себя на земле твердо. А главное — мы любили друг друга. Как сын и отец, как два брата, как Петька и Питвик… А теперь что?…
Я уже в апреле решил, что сбегу в Старотополь. Только пусть станет там потеплее…
Мне казалось, что это единственный шанс избавиться от горя. В Старотополе есть хотя бы остатки чего-то родного. И я надеялся, что станет мне здесь полегче. Может быть, почувствую, пойму, зачем жить дальше.
Все это были, конечно, не четкие мысли, а ощущения. Почти что инстинкт…
В общем, я приехал. И пошел на Пристаня А куда мне было еще идти? Встретил полузнакомых мальчишек. Сразу сказал, что остался один и что не знаю, где жить.
И стал жить там. В этом поселке из хибар, складов, сараев, сохнущих на берегу старых пароходов и всяких пристанских сооружений.
Здесь было много обитателей — и взрослых, и ребят. Ребят — нищих, живущих без отцов и матерей. Всякие были мальчишки и девчонки. Кое-кто едва умел читать, хотя был старше меня. Но встречались и такие, кто знал теорию многомерности и поэмы Гомера — прямо как из лицея. Потому что всякие сюда попадали ребята и отовсюду. Если кто-то не хотел говорить, откуда он, то в душу не лезли. И старались не обижать друг друга. Говорили новичкам вполголоса и строго:
«Так отец Олег учил. Потому что иначе не выживем…»
Конечно, в городе весь пристанской люд попрошайничал, воровал и зарабатывал, как мог, без особых понятий о честности. Но здесь, на Пристанях, можно было своих не бояться. Случались, конечно, ссоры и стычки, но не часто и кончались обычно без крови, даже между взрослыми. А маленьких взрослые вообще не задевали. Почти. Я знал только один такой случай, но он для мужика кончился совсем плохо… У мальчишек, правда, бывало, что двое сцепятся в драке, особенно малыши, но их тут же растаскивали…
Меня с Кысом приняли нормально. Едой делились, угол нашли, чтобы ночевать. Я малость отошел от своего горя. Стал даже иногда петь под гитару у вечерних огоньков. Бывали такие. Разведут костерок на пустыре, соберутся в кружок большие и маленькие и зовут: «Петь, иди петь!» Но чаще меня звали по-другому, посмеиваясь: «Пит — с котом спит». Потому что с Кысом я не расставался и он всегда ночевал у меня в ногах.
Кыса, кстати, все баловали. Скоро он стал раскормленным, солидным. Но меня покидал редко. Если даже загуляет днем, к ночи приходит обязательно, а если не может меня отыскать, орет на все Пристаня…
Скоро я устроился на житье у Китайца. Это был худой дядька с темным, почти как у негра лицом, но с раскосыми глазами. Молчаливый и добродушный. У него была жена (тоже вроде бы китаянка) и дочка двух лет. Китаец из всякого мусора, из палочек и обрезков жести делал забавные фигурки: балерин, клоунов, лягушат и дракончиков. И продавал свои поделки на рынке у Морского вокзала, где было немало приезжего люда. Товар его брали охотно. Как же! «Трущобные сувениры», экзотика!
Китаец без лишних вопросов уступил мне крошечную, как курятник, каморку в своей хибаре. Хибара эта была наполовину мазанка, а наполовину — перевернутый корпус деревянного старого катера. Я помогал Китайцу мастерить игрушки, собирал для него жесть, обрезки досок и всякие лоскутки. Иногда возился с Дайкой — его дочкой. А он меня кормил, если было чем. Но я мог бы не помогать, не собирать, не возиться с девочкой, Китаец все равно кормил бы меня и Кыса. Такой уж он был. И жена его тоже…
Теперь моя жизнь была ни капельки не похожа на прежнюю. Ни на давнюю, Старотопольскую, ни на вторую, в Византийске. Казалось бы, все в сто раз труднее. А на душе стало легче.
Конечно, я понимал, что эта жизнь без будущего. Тут я не закончу школу, и никогда мне уже не сделаться прокладчиком межзвездных туннелей. Ну и не надо! К чему мне это теперь? Все равно Питвика нет, Конус погиб…
Читать бесплатно другие книги:
