Город, которым мы стали

– Пропустите их, – говорит женщина, по-видимому превосходящая остальных по рангу. Она одета в штатское и не обращает внимания почти ни на что, кроме кипы бумаг на своем планшете. – Они здесь, чтобы все починить.

– Э-э, не похожи они на инженеров из «Кон Эд», – говорит один из полицейских, преградивших им путь. Из его левой скулы торчит усик толщиной с электрический кабель.

Женщина в штатском впивается в него грозным взглядом.

– Я что, специально для тебя должна повторять дважды, Мартенберг?

– Нет, я просто подумал…

– Я разве спрашивала, что ты думаешь, Мартенберг? – Он снова возражает, и она снова отчитывает его, в конце концов опуская планшет и распрямляя плечи, чтобы показать, кто здесь главный. В то время как напарники двух полицейских наблюдают за препирательством, Мэнни и Паулу беспрепятственно проходят на станцию.

– Не хочешь объяснить, что там только что произошло? – спрашивает Мэнни, пока они идут. – Мы ведь и правда не похожи на рабочих из «Кон Эд».

– Те, кто готов помочь в защите города, видят то, что им нужно видеть.

Что ж, ладненько.

Поезда шестого маршрута не ходят – остановились на время полицейского расследования. Мэнни и Паулу минуют еще нескольких полицейских, инженеров метрополитена, пару людей в форме, вероятно, из службы Национальной безопасности, и нескольких настоящих инженеров «Кон Эд», но никто больше их не останавливает и, кажется, даже не замечает. Когда они спускаются на платформу станции, людей становится меньше, но их смех и шутки гулким эхом разносятся по туннелям. Они явно не переживают ни из-за какой бомбы. Мэнни не видит, чтобы здесь велись какие-то работы. Кто-то во власти просто закрыл станцию безо всякой видимой на то причины.

У платформы стоит пустой поезд с открытыми дверями и без кондуктора внутри.

– Может, нам просто подождать? – говорит Мэнни, входя в первый вагон. Паулу садится напротив будки кондуктора, но Мэнни слышит, что в ней никого нет. Он становится у переднего окна поезда и всматривается в темноту, которая ждет его в извилистом туннеле, уходящем вниз.

– Он поедет, если мы подождем? – спрашивает Паулу. Кажется, он искренне интересуется, а не язвит, поэтому Мэнни не обижается. Более того, он запоздало догадывается, что Паулу пытается чему-то его научить. И через секунду, ощутив мощную тягу в сторону главного аватара, он все понимает.

Поэтому Мэнни делает глубокий вдох и кладет руки на гладкий металл вокруг окна. Он ездил в метро всего раз, но, как и в Центре искусств Бронкса, заставляет себя вспомнить то чувство. Мощь невидимых неутомимых двигателей, приводимых в движение таинственным и смертоносным третьим рельсом. Ошеломляющая, бешеная скорость. И все это повинуется нуждам сотен людей, путешествующих внутри него, которые по важным причинам желают добраться до важных мест, найти теплый уголок для сна, и чтобы в пути им ничто не угрожало.

«Чтобы ничто не угрожало. – Мэнни думает о главном аватаре и об окружающем их поезде. – Да. Я иду, чтобы уберечь тебя. Уже иду».

– Осторожно, двери закрываются, – шепчет он. В стекле, в отражении, он видит, что Паулу улыбается за его спиной.

Динамики издают негромкий «динь-дон», после чего двери захлопываются. Снизу, из-под днища вагона, доносится едва слышный шум – это поезд включает двигатели, и те прогреваются. Впереди, в туннеле, сигнал сменяется с красного на зеленый. Затем поезд медленно, толчком приходит в движение.

Мэнни отчасти ждет, что кто-нибудь выбежит на платформу и попытается остановить их, но они ведь в Нью-Йорке – если кто-то из работников станции и слышит, что поезд тронулся с места, они не обращают на это внимания. Для них это обычный фоновый шум, гораздо более привычный, чем странная прежняя тишина. Так что «шестерка» Мэнни беспрепятственно проскальзывает в туннель, а затем, на удивление быстро, они оказываются у платформы старой станции «Сити-холл». Мэнни поворачивается к двери, поезд замедляется, а затем останавливается сам по себе. Он лучше самого Мэнни знает, куда ему нужно. Нью-Йорк заботится о своих.

Когда двери разъезжаются в стороны, платформа за ними погружена в кромешную тьму; на неработающей станции нет электричества. Приглядываясь, Мэнни тут и там видит в потолке светопроводящие купола, обрамленные художественной ковкой в стиле бозар, которую он помнит из книг Бронки, и неяркий лунный свет, проникающий в них. Свет из вагона чуть разгоняет тьму, но даже он меркнет, когда Мэнни и Паулу отходят от поезда и углубляются в недра станции. Мэнни роется в кармане, достает телефон и включает фонарик. Его мощности едва хватает, чтобы озарить на каменном полу круг шириной чуть более фута; кроме того, Мэнни не заряжал телефон с Инвуда, и батарея уже садится. И все же это лучше, чем ничего.

Стоит им выйти на пару шагов за границу круга света, исходящего от огней поезда, как те внезапно издают громкий электрический треск и гаснут. Мэнни невольно вздрагивает. Но ему больше не нужно видеть, он и так знает, куда идти. Он чувствует.

– Сюда, – говорит он.

Паулу хватает его сзади за куртку, позволяя Мэнни повести его дальше.

– Нужно быть осторожнее, – говорит Паулу. – Прийти сюда было необходимо, но Враг видела нас. – Мэнни морщится, вспоминая копов с усиками. – Теперь она будет знать, что ее цель здесь.

Мэнни стискивает зубы.

– Вас понял.

Примерно через двадцать шагов они натыкаются на ступеньки. Посветив фонариком, Мэнни понимает, что они ведут наверх, в сводчатый колодец. Вывеска над аркой, выгравированная на зеленой плитке, гласит, что они находятся на станции «Сити-холл». Свод арки покрыт элегантными белыми узорами плитки Гуаставино.

Мэнни поднимается по лестнице, почти не обращая внимания на то, как Паулу спотыкается о ступеньку и бормочет по-португальски какие-то проклятия. Звук их шагов и дыхания шепотком отражается от сводов потолка. В голове Мэнни шепот складывается в слова: «здесь здесь здесь» и «наконец наконец наконец». А затем он поворачивает за угол.

То, что он видит, одновременно похоже и непохоже на его видение. Перед Мэнни – лежанка из связанных пачек старых газет. На ней в пятне бледного лунного света, свернувшись калачиком, неподвижно лежит человек. Он дышит, но так медленно, что это едва заметно. Обыкновенный тощий чернокожий юноша в изношенной дешевой одежде, спящий на груде мусора, как какой-то бездомный. И все же… от него исходит сила. Мэнни вздрагивает, когда ее волны пробегают по его коже, подпитывая внутри него нечто оголодавшее. Наконец-то, вот он, самый особенный человек во всем городе.

Не раздумывая Мэнни подходит ближе и протягивает руку, чтобы потрясти его и разбудить. Ему нужно прикоснуться к нему. Но в нескольких футах от плеча главного аватара рука Мэнни застывает в воздухе. Что-то не дает ему дотронуться до него, рука будто наталкивается на мягкую губку, которую Мэнни не видит и даже не ощущает. Он пробует снова, надавливает посильнее и с досадой вздыхает, когда, чуть поддавшись, невидимое сопротивление становится твердым, как бетон. Он не может прикоснуться к главному.

– Неужели не терпится, чтобы тебя съели? – Мягкий голос Паулу заставляет Мэнни резко обернуться. Он на секунду позабыл о том, что тот здесь. А затем Мэнни вздрагивает, вспомнив.

– Я… не подумал об этом, – признается он. Теперь ему хочется прикоснуться к главному чуточку меньше… но всего лишь чуточку.

Во тьме Паулу похож на гравюру: телефонный фонарик почти не освещает его, зато отраженный лунный свет очерчивает его силуэт. Он с печальным видом смотрит на Мэнни.

– Я принадлежу ему, – выпаливает тот. Это больше похоже на оправдание, но Мэнни сейчас сам не свой. – А он – мне.

Паулу склоняет голову, принимая такой ответ.

– Должен признаться, я вам немного завидую, – мягко говорит он. – Я восхищен тем, что вам довелось пройти через все это вместе, как часть группы. Это чудесно. Мне же, как и большинству городов, пришлось переродиться в одиночку.

Мэнни даже и не думал посмотреть на это с такой точки зрения.

– Так ты его знал? До того, как… – Он указывает рукой на лежанку из газет.

– Конечно. Так обычно и происходит. Самый юный город присматривает за следующим. – Паулу негромко вздыхает, глядя во тьму. – Следующим должен был стать Порт-о-Пренс. Но я был рад увидеть успех Нью-Йорка… пока он не свалился мне на руки и не исчез.

Мэнни размышляет над этим, глядя на спящего молодого человека. Он пытается представить себе главного пробудившимся, живым, способным смеяться, и танцевать, и бегать – и у него это с легкостью получается. Даже сейчас, во сне, главный пышет жизнью. Но затем Мэнни представляет себе, как его яркий свет тускнеет, как в его голосе появляются те же нотки одиночества, что пропитывают голос Сан-Паулу, и ему становится больно от этой мысли. Даже несмотря на то что это означает его собственную гибель, Мэнни думает: «Мне жаль, что мы оставим тебя совсем одного».

– Какой он? – неожиданно для самого себя шепчет Мэнни. В этом тесном, тихом закутке даже шепот звучит громко.

Он почти что слышит, как Паулу улыбается.

– Нахальный. Обозленный. Напуганный, но он не позволяет страху сковывать себя. – Чуть помолчав, Паулу обходит постель из газет, становясь по другую сторону от главного аватара. Он с теплотой улыбается, глядя на паренька. – Он притворяется, будто в нем нет ничего особенного, потому что мир наказал его за любовь к себе. И все же он особенный. Пусть незнакомцы судят о нем поверхностно, но он знает, что представляет собой гораздо больше.

Город Нью-Йорк ведь такой же, да? Мэнни пробыл здесь всего три дня, но ему кажется, что все именно так. Он вздыхает. Как жаль. Он ведь и правда хотел начать здесь новую жизнь.

Мэнни поднимает взгляд на Паулу.

– Чтобы прикоснуться к нему, мне нужны остальные.

– Да, я вижу. В таком случае нам придется положиться на Конга и твоих товарищей.

Мэнни кривит рот.

– На моих товарищей я положиться готов. А Конг может идти к чертовой матери.

Паулу издает смешок.

– Не суди его слишком строго, – говорит он, чем удивляет Мэнни. – Прежде чем стать городом, он пережил Опиумные войны. Он видел столько смертей… и городов, и обычных людей… что его характер можно понять. Как бы он порой ни раздражал.

Мэнни хмурится, пытаясь вспомнить хоть что-то из истории Китая.

– Господи, так ведь это же было… Конгу что, лет двести с хвостиком? Мы бессмертны? – «Если нас не сожрут».

– Нет. Но мы живем столько, сколько живут наши города, если, конечно, не лезем драться с другими городами. – Паулу морщится, кладет руку на ребра, но тут же ее опускает. – Наконец зажили. Будь я дома, ребра бы срослись за несколько секунд.

– Только с другими городами? Враг больше не может тебе навредить?

– О, подозреваю, что теперь может, раз уж она стала еще злее и целеустремленнее. – Паулу качает головой. – С Нового Орлеана весь процесс пошел наперекосяк. Может быть, даже раньше. Надеюсь, теперь остальные наконец прислушаются и что-нибудь предпримут… и я молюсь, чтобы еще не стало слишком поздно.

Кое-что из того, что сказал Паулу, беспокоит Мэнни.

– А много городов погибло в процессе рождения?

– Бесчисленное множество за несколько тысячелетий. В последнее время это происходит все чаще. – Когда Мэнни прищуривается, Паулу улыбается одним уголком рта, а затем начинает шарить по своим карманам в поисках сигареты. – Да, все именно так, как ты и подумал: смертей становится все больше. Полагаю, это логично, если Враг ослабляла новые города прежде, чем те успевали родиться. Ужасно, что все пришло к этому.

– С тобой было по-другому?

Найдя сигарету и закурив ее, Паулу несколько секунд смотрит на него из-за мерцающего огонька, а затем выдыхает дым.

– Нет. В моем городе были волнения, конечно же. В стране случился военный переворот, установилась диктатура… скорее всего, по милости властей твоей же страны, так что спасибо. Новое правительство решило очистить город от фавел – уничтожить их, невзирая на то, остались в них жители или нет. Поскольку я сам был из одной такой фавелы, мне это не понравилось. Как и моему городу, Сан-Паулу, который избрал меня своим защитником. – Мэнни видит, как от воспоминаний у него теплеет взгляд. А затем вспоминает, что военный переворот, о котором говорит Паулу, случился где-то в шестидесятых. Для семидесяти- или восьмидесятилетнего Паулу выглядит очень даже неплохо.

– Когда пришла Враг, – продолжает Паулу после долгой, сладкой затяжки, – она, как обычно, испытала мою выдержку. Я и мой город сошлись с ней на развалинах рынка, где я разорвал ее предвестников на кровавые ошметки из ракетницы, которую украл у военных. – Мэнни, не ожидавший этого, смеется. Паулу чаще всего ведет себя благовоспитанно – о, но под стильной маской Мэнни видит холодную жестокость, сравнимую с его собственной. Он подозревает, что и Паулу доводилось раньше вредить людям, до того, как он стал городом, пронизывающим множество измерений.

«Ты тоже решил стать другим? – хочет спросить у него Мэнни. – Поэтому город выбрал тебя?»

Но едва он открывает рот, как по старой пустой станции прокатывается громкий «клац». Мэнни осознает, что звук этот ему знаком – точно такой же они слышали, когда погас свет поезда метро. Клацанье не стихает, к нему присоединяется негромкий металлический скрежет, щелканье и хлопки, словно где-то отлетели заклепки. Поначалу звуки не особо беспокоят Мэнни – наверное, просто электрика барахлит, – но затем он осознает, что те становятся громче. Ускоряются, а не замедляются: клац клац клац клац КЛАЦ КЛАЦ КЛАЦ КРА-А-А-АК.

На секунду повисает тишина. Затем Мэнни слышит нечто новое и ужасающее: низкий, медленный скрежет сминаемого металла. Раздается звон разбитого стекла. Мэнни пытается сообразить, что еще может издавать подобные звуки, но приходит к единственному возможному ответу: поезд пришел в движение. Без помощи людей и при отключенном питании. Он движется так, как не должен двигаться ни один поезд.

И он сзади. На платформе, откуда они только что ушли.

Паулу испуганно смотрит на него. Мэнни понимает. Он должен подготовить конструкт, чтобы направить силу города. Подумать о чем-то типично нью-йоркском, о привычке, жесте или символе, а затем воспользоваться им как оружием. Они сейчас на Манхэттене, стоят на бетоне и под землей, которые принадлежат его боро. Здесь Мэнни должен быть почти непобедим.

Но по мере того как лязг и металлический скрежет становятся оглушительными, а тварь, пришедшая за главным аватаром, ползет, издавая голодный скрежет, вверх по ступенькам, Мэнни вдруг обнаруживает, что его разум полностью отключился от охватившего его чистейшего, абсолютнейшего ужаса.

* * *

Айлин резко просыпается из-за криков, доносящихся с улицы прямо перед домом. Затем весь дом содрогается, как при землетрясении.

Испуганная, она сначала нащупывает нож под подушкой – хотя знает, что Коналла нет дома. Он и ее отец ушли на всю ночь; отец – на смену, а Коналл – бог знает куда (если богу вообще есть до него дело). Дома осталась лишь ее мать, и Айлин по опыту знает, что в подобные вечера, будучи предоставлена самой себе, Кендра Халихэн будет топить свои горести в бутылке джина. Айлин не знает, считается ли это алкоголизмом, если ты напиваешься до одури только раз в неделю или около того, но… что ж. Фактически Айлин осталась в доме одна.

Поэтому она встает. Она снова в пижаме, но на этот раз решает надеть тяжелый махровый халат, несмотря на то что на улице жарко. Пока Айлин одевается, снаружи вспыхивает яркий свет, чуть не ослепляющий ее даже сквозь занавески. Кто-то – похоже, молодая женщина – издает визгливый, полный отвращения крик на грани истерики. Кто-то еще с тембром пониже ритмично, но с придыханием, словно зачитывая стихи на бегу, выкрикивает: «Но едва мы на сцену делаем шаг, королям тут же ставим шах и мат». Еще один удар сотрясает дом, и Айлин наконец выбегает из своей комнаты, после чего яркий свет за окном гаснет. Что-то огромное и нечеловеческое, с голосом, похожим на автобусный гудок, издает пронзительный визг. Айлин вскрикивает, закрывает уши и натыкается на стену, сбивая с нее старый семейный портрет. (На нем – она, мама и папа, а еще плюшевый мишка вместо Коналла).

Внезапно воцаряется тишина. Снаружи все замирает. С пересохшим от страха ртом Айлин спешит к входной двери и открывает ее.

Во дворе перед домом она видит четырех женщин и пожилого мужчину. Мужчина – наверное, японец – поднимается с земли. В его руке Айлин замечает странный ярко-красный конверт, покрытый золотыми иероглифами. Мужчина держит его как сюрикен из одного аниме-сериала, который Айлин когда-то смотрела. Линза в его очках покрылась паутинкой трещин. Одна из женщин – коренастая мексиканка с короткой стрижкой – стоит, расставив ноги и низко пригнувшись, будто готовясь применить какой-то борцовский прием, хотя на вид она годится Айлин в бабушки. А еще на ней самые большие и уродливые старые ботинки, какие Айлин когда-либо видела. Высокая, статная чернокожая леди кажется ей смутно знакомой, хотя Айлин никак не может вспомнить, где она ее видела. Леди одета в строгий костюм с юбкой, весь ее бок перемазан грязью, и она стоит на земле босиком. Неподалеку, на тротуаре, рядом с изящными туфлями на каблуках, лежит пара маленьких золотых сережек-петелек. Третья женщина сидит, дрожа, на земле – она индианка, пухленькая и молодая, по-видимому, ровесница Айлин. Кажется, с ней все в порядке, несмотря на дрожь, но она отряхивает руки, будто отчаянно пытается что-то с них стереть.

А над всеми ними парит Женщина в Белом. Она сияет так, словно сквозь ее кожу просвечивает белое солнце. Во дворе есть и кто-то еще, эти существа движутся по краю зрения Айлин, и… она вздрагивает и решительно не смотрит на них снова.

Когда Айлин выходит на улицу, Женщина оборачивается и лучезарно улыбается ей.

– Лин, дорогая! Прости, что разбудили. Тебе хорошо спалось?

– Что за чертовщина? – Айлин внимательно смотрит на незнакомцев. Они стоят на проезде и на лужайке, держась подальше от большой белой башни. Но внезапно Айлин узнает их, хотя никогда раньше не встречала этих людей, уж в этом она уверена. Даже не слышав имен, она знает их так же хорошо, как саму себя. Высокая черная дама? Это может быть только Бруклин. Злобная на вид старушка – явно Бронкс. Нервная индианка – Куинс. Они – это она, а она – это они.

– Мы – Нью-Йорк, – шепчет она, а затем вздрагивает. Нет.

Среди них недостает одного, потому что старый японец – точно не Манхэттен, хотя Айлин сразу же чувствует, что он – тоже город. Еще одна замена. Японец стоит – или пытается стоять, поскольку у него, похоже, подкашиваются ноги, – на клумбе. На клумбе Айлин, где она выращивает травы и ромашку, которую кладет себе в чай. Она видит, как его грязная, чужая нога сминает ее укроп.

Гнев овладевает ею быстрее, чем когда-либо прежде. Кажется, будто Коналл разрушил внутри нее плотину, и теперь каждой капле ярости, которую она подавляла в течение тридцати лет, хватает малейшего повода, чтобы излиться наружу. Айлин выходит из дома на дорожку, и ее окружает мерцающий, жуткий свет; она призывает себе на помощь все, что связывает ее с островом, – а связывает их столько всего, что будь здоров. Пришелец и ее другие «я» поворачиваются к ней, во все глаза глядя на проявление ее силы. Они в благоговейном трепете перед ней, и это восхитительно. Айлин скалится.

– Проваливайте с моей лужайки, – говорит она.

Дальше все происходит в мгновение ока. В один миг они топчут ее травы и газон, который отец так усердно поддерживает в идеальном порядке. В следующую же секунду всех четверых подхватывает и отшвыривает назад какой-то невидимой силой прямо на улицу. Женщина в Белом, которая формально не стоит на лужайке, остается на месте; остальные с криками, стонами или проклятиями приземляются на асфальт. Женщина радостно хлопает в ладоши, видя, что сделала Айлин.

Другие аватары, похоже, потрясены – кроме японца, выражение лица которого осталось каменным. Он поднимается на ноги. Куинс, морщась и пошатываясь, помогает подняться старушке Бронкс. Бронкс потирает бедро, затем по очереди поднимает каждую ногу и осторожно опускает, словно не может поверить, что их сдвинули вопреки ее воле.

– Так вот что ты сделала с Паулу, – говорит девушка-Куинс. В ее голосе звучат удивление и ужас. – Господи, почему ты нападаешь на нас?

– Потому что я вас не знаю, – огрызается Айлин, – и вы стояли на моей лужайке.

– Ты знаешь, кто мы, – говорит Бруклин. Она хмурится, придерживая правой рукой левую. – Ты наверняка уже это поняла. И ты знаешь, что это за тварь. – Она кивает в сторону Женщины в Белом.

– Да, – говорит Айлин, оскорбившись. – Она – мой друг.

– Да ты сошла с ума. – Девушка-Куинс недоверчиво качает головой. – Господи, ты действительно сошла с ума. Ты хоть знаешь, что она собирается с тобой сделать? И со всем городом, если у нее получится?

Айлин терпеть не может, когда ее называют сумасшедшей. Ее отец постоянно так говорит; по его мнению, все женщины сумасшедшие. Она любит его, поэтому не возражает, но эти люди – чужаки, так что их она вполне может ненавидеть.

– Она этого не хочет, – холодно отвечает Айлин. – Ей приходится. Иногда люди… – Отец. Мать. Она сама. Айлин вздрагивает от этой мысли, а затем стискивает зубы. – Иногда люди совершают плохие поступки, потому что им приходится. Такова жизнь. – Айлин скрещивает руки на груди. – И в ее мире не может быть ничего такого, чего уже не существует здесь. Просто там люди стараются быть порядочными. Так что, может быть…

Она прерывается, видя выражения их лиц. Они смотрят на нее, словно не понимают. Словно она не права. Но кто они, черт возьми, такие, чтобы судить ее? Да, возможно, они – это судьба, к которой Айлин стремилась всю свою жизнь; но судьба эта заявилась к ней домой, прошлась по лужайке, вытоптала ее травы, стала хамить и швыряться оскорблениями. Так что теперь она почти уверена, что не желает такой судьбы. Судьба груба и уродлива, и, может быть…

– Может быть, я не хочу, чтобы с остальным городом все было в порядке, – рычит Айлин. – Может быть, ему и правда стоит провалиться в тартарары.

Их глаза расширяются, и они ахают. Японец поджимает губы в узкую линию, смиряясь со случившимся. Затем лицо чернокожей леди искажается от гнева, и она начинает двигаться вперед.

– Слушай сюда: моя дочь не умрет из-за того, что ты оказалась эгоистичной мелкой ксенофобкой. А ну быстро подошла сюда. – Бронкс, похоже, пришла к тем же умозаключениям и тоже направляется к Айлин. Они обе явно намереваются заставить ее пойти с ними.

Айлин, спотыкаясь, пятится назад.

– Вы не посмеете… Вы что, собрались меня похитить? Мой папа – коп, и я…

– Ну-ну-ну, – говорит Женщина в Белом. Две женщины постарше останавливаются, когда она оказывается между ними и Айлин, в то время как сама Айлин прижимается спиной к входной двери своего дома, тяжело дыша от начинающейся панической атаки. Но Женщина в Белом улыбается… и, повернувшись, открывает дверь в воздухе.

За арочным проемом находится небольшая пещера с черными блестящими стенами. На полу этой пещеры Айлин видит еще одну девушку, на этот раз круглолицую, смуглую, с распущенными вьющимися волосами. Она лежит в пещере на земле, похоже, без сознания. А еще она покрыта чем-то отвратительным, липким и мокрым на вид.

– О нет, – стонет Бронкс, замирая от потрясения. – Венеца?

– Всегда проверяйте свое заднее сиденье, – с широкой ухмылкой говорит Женщина в Белом. – Я раньше думала, что это эвфемизм такой: мол, проверяйте, что у вас к попе ничего не прилипло! Но нет, смысл самый буквальный. Вы, люди, никогда не шутите, когда я этого жду. – Она серьезнеет. – Если вы хотите вернуть ее в физическом и психическом здравии, то уйдете. И оставите меня здесь с моей подругой. – Она одаривает Айлин обаятельной улыбкой.

– И тогда ты разрушишь город, – говорит японец.

– Естественно. Но я, по крайней мере, позабочусь, чтобы все прошло быстро и безболезненно, ладно? Мы никогда не хотели причинять страдания. Этим обычно занимаетесь вы. – Она чуть приподнимает подбородок. – Мы можем решить все цивилизованно. Вы отступите. Я перенесу мой город в этот мир и с его помощью начну стирать эту вселенную со всеми ее предшественницами и ответвлениями. Если хотите, я создам временную карманную вселенную, в которой некоторые представители вашего вида переживут коллапс – хотя, конечно, без поддержки ближайших вселенных-ответвлений или силы города ее в конечном итоге поглотит энтропия. Но произойдет это нескоро, и времени должно хватить, чтобы ваши короткие, бессмысленные жизни закончились естественным образом. Мирно. Так мы все останемся в плюсе. – Она радостно улыбается.

Японец в замешательстве трясет головой, не желая понимать, что она говорит.

– Что?

Но старушка – Бронкс – отрицательно качает головой. Ее губы плотно сжаты.

– Ну уж нет, – говорит она. – Так не делается. Ты не можешь заявиться сюда и угрожать уничтожить все, что мы любим, и при этом заявлять, что ты действуешь цивилизованно.

– Господи, – говорит Куинс. Она смотрит на девушку в пещере, кривясь от отвращения. Айлин заглядывает туда, чтобы понять, что же так ужаснуло Куинс, и запоздало замечает, что стены пещеры начали странным, аритмичным образом пульсировать. Когда одна из стен выгибается, Айлин видит, как из-за нее высовывается нечто твердое, с зубцами. «Расческа?» – гадает она. Да, наверное, расческа. Она черная, не то мужская, не то для чернокожих. Зубцы у нее торчат беспорядочно, на концах они острые, как иголки, и немного загнутые. Внутрь, по направлению к девушке, почти как…

«…зубы, это зубы, а не расческа, зубы, зубы, зубы…»

И место, в котором лежит девушка, – это вовсе не пещера.

Складка сверкающей (нет, блестящей, осознает Айлин, и к ее горлу подкатывает тошнота; она блестит от слюны) стены пещеры немного сдвигается в сторону, обнажая узкую, уходящую прямо вниз глотку, которая на миг сжимается. При этом из нее вырывается звук – не голос, а мертвый ровный, ритмичный гул. Умп. Глотка снова сжимается. Дад. Умп.

Это «Динь-Хо». «Динь-Хо», который держит эту бедную девушку в своей распахнутой пасти, грозя проглотить ее живьем.

– Ты – самая ужасная тварь во всем мире, – говорит Куинс. Она плачет, но ее кулаки сжаты. – Венеца даже не одна из нас. Она просто обычный человек! Зачем тебе вредить ей? – Куинс поднимает свои пухлые кулачки, готовая драться. Все три других боро Нью-Йорка напрягаются и подбираются, готовясь сразиться с Женщиной в Белом. Сразиться с единственным другом Айлин.

Айлин хватается за голову и мотает ею. Это чересчур. Она просто хочет, чтобы все наконец закончилось. Поэтому она закрывает глаза, сжимает кулаки и изо всех сил желает, чтобы эти опасные незнакомцы просто ушли.

Дальше все происходит очень быстро.

* * *

Существо медленно показывается из лестничного туннеля, не столько двигаясь, сколько выпячиваясь вперед. Не быстро, но расторопно. Оно похоже на призрака: изменчивое, трепещущее, мерцающее, белое и почти бесформенное. Однако в его облике легко угадывается скелет поезда, который и преобразился в это существо: живое, гибкое и змееподобное, настолько густо покрытое белыми усиками, что они больше похожи на мех. Этот мех колышется, прижимается к выложенному плиткой камню, помогая поезду протиснуться в узкую пасть арки так же, как реснички в тонком кишечнике перемещают по нему переваренную пищу. На глазах у Мэнни поезд начинает водить своим длинным носом, поворачиваясь и осматриваясь, как живое существо на охоте, с каждой секундой меняя очертания… и, наконец, фокусируясь на Мэнни, Паулу и спящем главном аватаре.

Паулу держит сигарету так, как обычно держат нож. Он выпускает в чудовищный поезд мощную струю дыма, и хотя между ними несколько ярдов, тварь вздрагивает, ее неземной свет на мгновение меркнет, и усики, покрывающие ее нос, увядают. Под ними показывается обнаженный металл и проволока, оставшиеся от первого вагона поезда, ужасно искореженные и спрессованные в форму пули. Однако через мгновение усики из нетронутой части вагона снова быстро разрастаются, покрывая оголенный нос. Еще секунда, и чудовище как ни в чем не бывало возвращается к своему прежнему виду.

Затем по всей длине твари прочерчивается тонкая линия, и ее нос раскрывается, разделившись на две части. На две половинки одного целого. Это пасть. А за ней – черная глотка, усеянная острыми обломками сидений.

Паулу негромко ругается и делает шаг назад. На его лице написан страх. Мэнни сжимает кулаки и, наоборот, шагает вперед, поскольку страх за главного аватара перебарывает в нем страх за себя. Он все еще не придумал, каким конструктом воспользоваться, но из его груди вырывается рык, и красная пелена инстинкта затмевает все.

– Он мой, – рычит Мэнни. Его голос стал глубоким, раскатистым; Паулу бросает на него удивленный взгляд. – Мой! Ты его не получишь!

Поезд-монстр издает шипение, похожее на звук раздвижных дверей, и распахивает пасть еще шире. Теперь она состоит из четырех частей, как у червя, и выглядит неправильно. Нижние челюсти заканчиваются зубами-молярами из металлических колес поезда, теперь острых как бритва и вращающихся с безумной, голодной скоростью. Сзади над колесами даже болтается маленький язычок – красная ручка на цепочке, за которой находится потрескавшаяся табличка, гласящая: «ЭКСТРЕННЫЙ ТОРМОЗ».

И, о ужас, оно разговаривает.

– Ос-с-с-сто-ороооожно… – нараспев мурлычет чудовище искаженным электронным голосом. – Д-д-двеееееери з-зак-к-крывааааютс-с-ся…

Но Мэнни чужда осторожность. Он готов драться. И он тоже меняется. Он становится больше и выше; чувствует, как отлетают пуговицы с его рубашки, как рвутся джинсы, и в ту же секунду его голова и плечи задевают потолок. Он сжимает кулаки и оскаливается, больше не заботясь о том, чтобы притворяться красивым и дружелюбным. Важен лишь главный аватар. И Мэнни хочет лишь того, ради чего он был создан, – защитить его.

Черный мех и мерцающая сила города окутывают конечности Мэнни, а его плечи расширяются и тяжелеют от нечеловечески сильных мышц. И прежде чем он окончательно превращается в зверя, которым всегда был глубоко внутри, в его голове проскальзывает последняя мимолетная мысль:

«Да уж, надо будет посмотреть о Нью-Йорке фильмы получше».

Затем Кинг-Конг бьет руками в пол и с поднятыми кулаками бросается в бой.

* * *

Мир вокруг дома Айлин содрогается.

– Уходите! – кричит она. – Оставьте меня в покое! Вам всем здесь не место!

Связь и узы так же важны для Статен-Айленда, как стойкость для Бронкса, возможность начать все сначала для Куинс и умение сносить перемены для Бруклин. Чужаки стоят на ее земле, на Статен-Айленде, где воля Айлин становится сверхъестественным законом, и поэтому…

Ее голос разносится эхом, а вслед за ним волна городской энергии пробегает по траве, листьям, воздуху и асфальту, подобно урагану, громыхающему как тысяча труб…

А затем они исчезают. Исчезает и их машина. И те ужасные, тощие создания, которые подбирались все ближе к Айлин, двигаясь настолько неровно и нелогично, что за ними было невозможно уследить, и негромко бормоча что-то нечеловеческое – все они исчезли, даже то, что держало во рту бессознательную девушку. Когда оно пропадает, раздается слабый, удивленный «умп?». Но после этого на дворе перед домом Айлин наконец воцаряется тишина и спокойствие.

Лишь Женщина все еще парит рядом, потому что ее Айлин не хотела прогонять.

Айлин стоит, дрожа от всего произошедшего, ее руки опущены, голова кружится. Она устала. Совершенно обессилела, вот так разом. Она понимает почему – ведь, чтобы оторвать от себя так много частей, нужно потратить уйму сил. Но иногда, чтобы выжить, это необходимо сделать.

Она садится на корточки, закрывает голову руками и сидит на пороге своего дома, дрожа и раскачиваясь взад-вперед. Через мгновение Женщина приземляется рядом с ней, легко касаясь ногами бетона. Затем на плечо Айлин ложится рука, нежная и теплая.

– Друзья, – произносит Женщина. – Верно? Вдвоем против большой страшной мультивселенной.

Удивительно, но Айлин приободряется.

– Да, – тихо бормочет она, не поднимая головы, хотя дрожит она уже меньше. – Друзья.

Она снова чувствует внезапный острый укол в плечо, около шеи. Однако боль быстро проходит – а после, когда Женщина в Белом убирает руку и наконец удовлетворенно вздыхает, Айлин чувствует, что ей стало теплее. Она в безопасности. И в голове прояснилось.

Она поднимает голову и улыбается Женщине в Белом, а та тепло и радушно улыбается ей в ответ. И, наверное, впервые за всю свою жизнь Айлин не чувствует себя одинокой. Она нужна целому городу! И неважно, что этот город – не Нью-Йорк.

По всему Статен-Айленду начинают тихо расти новые башни и странные сооружения. Инфраструктура другого города, прокладывающего себе дорогу в чужой мир. И остановить его теперь может лишь одно.

Глава шестнадцатая

Кто здесь Нью-Йорк?

Они возникают перед Атакующим быком на Уолл-стрит и падают ему прямо под бронзовый нос. Туристы постоянно что-нибудь здесь вытворяют ради селфи, поэтому ни ранние бегуны – а уже почти рассвело, – ни группа монахинь, которые направляются на утреннюю молитву, почти не обращают на них внимания. Незамеченные, аватары Нью-Йорка – точнее, трое из пяти аватаров – так и лежат там, тяжело дышат, потрясенные, и пытаются прийти в себя после столь сокрушительного поражения.

Бронка, еще не успев собраться с силами, с трудом приподнимается, чтобы посмотреть на Венецу, которая переместилась вместе с ними. Малышка Би видала и лучшие времена. Ее смуглая кожа выглядит желтее обычного, а волосы грязные и все еще мокрые, пропитанные чем-то… вонючим. Вонь совершенно чужеродная. Отходы непостижимых метаболических процессов совершенно иной ветви эволюции, отвратительный запах рта из иного измерения. Но Бронка не обращает внимания на вонь и проверяет, дышит ли еще Венеца. Девушка морщится и приоткрывает глаза. Однако Бронка не престает беспокоиться. Она не видит на Венеце белых отростков, но бедняжка все же побывала в лапах… точнее, во рту… той твари.

Впрочем, стоит Венеце увидеть Бронку, она со стоном выдает:

– Я ехала прочь из города. Честно. Не начинай.

От ее жалостливого тона многие страхи Бронки сразу же рассеиваются, и она издает слабый смешок.

– Я и не собиралась. Просто рада, что ты жива.

– Ага. Eu tambem[36]. – Венеца садится, потирая глаза. – Господи боже, жуть какая. Я думала, что мне конец. Даже просто глядя на тех тварей… я чувствовала, будто вот-вот отключусь. Их не должно быть в природе. Того места не должно быть в природе.

– Что? – Бруклин, поднявшись на ноги, безуспешно пытается запахнуть порвавшуюся юбку. Ничего неприличного там не видно, но так уж она воспитана.

– Хорошенькие ножки, – говорит Бронка, просто чтобы подразнить ее. Бруклин в ответ корчит гримасу.

– То место. Откуда явилась стерва с щупальцами. – Когда Венеца опускает руку, вид у нее затравленный, и именно тогда Бронка видит, чего ей стоило произошедшее. Венеца хорошо притворяется, но на ее лице читается глубокий, первобытный страх. – На самом деле она не оттуда. Слава богу, она не утащила меня туда, потому что я, наверное… То место было больше похоже на какое-то промежуточное измерение, где могут существовать создания из обоих миров. Там она и тусуется, когда ее нет здесь. Вот только это уже само по себе неправильно, да? Ничто не должно быть таким. Я просто не понимаю, как можно вообще построить такие здания.

– Какие «такие»? – спрашивает Куинс, прежде чем Бронка успевает заткнуть ее суровым взглядом. Бронка протягивает руку, чтобы проверить лоб Венецы, и прижимает тыльную сторону ладони к ее щекам. Жара у девушки нет, она скорее замерзла и дрожит, причем не только от холода. Голос Венецы становится выше и громче, когда она отвечает:

– Такие, какие не должны существовать, черт возьми! Все перекошенные, и… – Она зажмуривается. Ее так сильно трясет, что у нее дрожит голос. – Старушка Би, у них все углы были шиворот-навыворот. Все неправильные.

Произнеси она это своим обычным язвительным тоном, Бронка все равно бы занервничала. Но от того, что Венеца говорит пронзительным сценическим шепотом, каждый волосок на ее коже встает дыбом.

– Так, ну-ка хватит, – говорит она, беря Венецу за плечи и легонько встряхивая, пока та не опускает руки и не переводит взгляд на Бронку. – Перестань думать об этом дерьме, – говорит она. – Некоторые мысли отравляют душу. И думать их можно лишь тогда, когда у тебя хватает на то сил – или рядом есть психиатр. Но до тех пор – отстранись от них. Сосредоточься на том, что видишь здесь и сейчас.

– Я… Я не… – Но Венеца сглатывает и делает глубокий вдох. – Ладно. Я попробую. – Внезапно она морщится и оглядывается. – Какого хрена я сижу на земле? И… Фу. – Она принюхивается к себе, затем корчит гримасу ужаса.

– Да, разит от тебя будь здоров, – говорит Куинс, хотя она облегченно улыбается, видя, что с Венецей все в порядке. – Когда все закончится, я схожу домой и принесу тебе хороших благовоний. А моя тетушка, наверное, пришлет тебе миллион идли[37], когда я расскажу ей, что ты съела все мои. – Венеца хихикает, и Бронка чувствует, как напряжение уходит.

Но затем Куинс моргает, серьезнеет, и теперь затравленной выглядит уже она.

– Вот только все уже кончено, да? Без Статен-Айленд…

– Не могу поверить, что она так поступила. – Бруклин хмурится и протягивает руку, помогая каждому из них подняться на ноги. К стыду Бронки, помощь ей действительно нужна. Она выбилась из сил, у нее болит бедро и что-то в спине. – Причем я даже не знаю, что именно она сделала. Провернула какую-то хрень, как в «Звездном пути». Мы не просто быстро сдвинулись с места, как когда Мэнни вынес нас из Центра, а переместились. Она даже не на паром нас отшвырнула. А прямо телепортировала.

Бронка потирает поясницу.

– Что ж, зато теперь мы знаем, какая у нее суперсила – волшебная ксенофобия. – Она оглядывается один раз, а затем снова. Внутри у нее все сжимается. – Конг.

Теперь оглядываются все. Конга нигде не видно.

– Может, он вернулся в свой город? – Куинс морщится. – Он ведь все время твердил, что этого хочет. Может быть, он первым пришел в себя и…

– Будем на это надеяться, – мрачно говорит Бруклин. – Нет, я в самом деле буду надеяться, что он оказался законченным придурком и бросил нас, пока мы были без сознания.

Потому что иначе получится, что странная, невозможная мгновенная телепортация со Статен-Айленда каким-то образом забросила Конга… куда-то еще. Может быть, в чистилище. Или вообще в никуда.

Бронке тяжело думать об этом, поэтому она отбрасывает подобные мысли и сосредотачивается на практических вопросах.

– И где мой чертов… о, вот он. – Ее старый джип, ничуть не пострадавший от того, что его телепортировали прямиком через гавань Нью-Йорка, стоит рядом с Быком. Под одним из дворников уже торчит штраф за неправильную парковку. Что ж, его хотя бы не эвакуировали. Бронка вздыхает. – Ладно, идем. Я отвезу нас к «Сити-холлу».

Она делает шаг вперед, но останавливается, когда Куинс хватает ее за руку.

– Вы меня не слушаете, – резко говорит девушка. – Это бессмысленно. Мы не сможем разбудить главного аватара без пятого боро. И что будем делать? Просто пойдем туда и позволим ему нас сожрать?

– Да, – говорит Бруклин, сверля Куинс взглядом и обходя их, чтобы подойти к машине. – Либо так, либо мы возвращаемся на Статен-Айленд, задаем этой мелкой тупице трепку и тащим ее с собой. Но это займет еще примерно час, а мне почему-то кажется, что времени у нас осталось не так уж много. Так что лучше отправиться к главному. – Она хлопает себя по одежде, находит телефон в заднем кармане юбки, а затем морщится. – У меня нет номера Манхэттена. Чем мы только думали, когда не обменялись номерами?

– Так он все равно в подземке, а связь там вряд ли ловит, – отвечает Бронка. Она находит свой брелок и открывает двери.

– И что, вы хотите просто пойти туда и умереть? – Куинс не идет за ними, а недоверчиво переводит взгляд с одной на другую. – Вы, что ли, все с ума посходили?

– Ага, – говорит Бронка, устало усмехнувшись. – Не забывай, мы – Нью-Йорк, так что у нас у всех с головой не в порядке. Манхэттен не один тут такой.

– Я не собираюсь сдаваться, – говорит Бруклин, обращаясь к Куинс. С неумолимым видом она упирает руку в бок. – И не смей так выворачивать мои слова, юная леди. Сдаешься здесь ты. Так что давай беги обратно в Джексон-Хайтс, прячься и надейся, что эта женщина и ее чудовище тебя не достанут. Или проваливай из города, и тогда у нас будет надежда, что следующий Куинс хотя бы попытается спасти людей…

На этих словах Куинс вздрагивает.

– Я хочу спасти людей! Конечно же, хочу. Но мы даже не знаем, сработает ли это… – Она замолкает, хмурится и опускает плечи, признавая поражение. – Но… Ах, черт.

Бронке удалось унять боль в бедре, и одно это уже кажется ей победой.

– Чего?

Венеца стащила с себя легкий свитер – прошлой ночью, целую жизнь назад, она жаловалась, что кондиционеры в Центре слишком сильно холодят. Теперь свитер перемазан невесть чем, поэтому она бросает его на землю прямо под нос Быку.

– Дыши глубже, капитализм. – Затем она тоже направляется к машине Бронки.

– До меня просто дошло, что вы уже все просчитали. – Куинс печально смотрит на них и улыбается. – Мне тоже стоило посчитать, но на нас столько всего свалилось… Однако вероятности довольно однозначны, правда? Если сбежим, то гарантированно не сможем спасти город. Можно попытаться вразумить Статен-Айленд, и шанс тут ненулевой, но он настолько мал, что смысла в этом нет. Остается лишь попытаться разбудить главного, хотя бы и вчетвером… и здесь у нас шансы самые высокие. – Она качает головой, затем наконец вздыхает и подходит к машине Бронки. – Меня просто бесит, что нет сценария с вероятностью успеха хотя бы девяносто процентов.

– Ага, отстойно, правда? – Бронка хлопает Куинс по плечу, и они все садятся в машину.

Телефон Бруклин сел почти полностью, но он предупреждает, что на станции «Бруклинский мост – Сити-холл» случилось какое-то происшествие с участием полиции. Она звонит одному из своих волшебных помощников и обо всем договаривается.

– Нас встретит сотрудник Музея транспорта, – говорит она, вешая трубку, а затем бросает телефон на пол. – Он пустит нас на старую станцию.

– У меня вообще-то зарядка в машине есть, – говорит Бронка, поджимая губы при виде умирающего телефона.

– Не нужно, – говорит Бруклин, отворачиваясь к окну. – Иначе я просто снова позвоню дочери.

Бронка вздыхает и думает: «Хоть бы моему внуку придумали нормальное имя».

Попытки припарковаться у городской ратуши превращаются в кошмар. Сначала они тратят полчаса, чтобы туда добраться, хотя ехать совсем недалеко – они, наверное, дошли бы быстрее пешком, даже если бы останавливались на каждом углу, чтобы полюбоваться рассветом. Заторы на дорогах, скорее всего, образовались из-за странных белых сооружений, которые теперь прорастают по всему городу. Бронка проезжает мимо узловатого нечто, как паутина опутавшего небольшой парк промеж офисов двух крупных финансовых корпораций. На стволах деревьев виднеются искаженные лица с распахнутыми ртами. Еще одно нечто, поменьше, сидит на южной лужайке Сити-Холл-парка, похожее на маленькую горбатую лягушку без ног или глаз. У нее есть лишь рот и бородавки, она прикована к земле и дрожит, как от холода.

Но есть кое-что похуже этих строений – люди. Бронка видит все больше и больше финансистов и политиков с проросшими на них усиками. На некоторых ростков всего один или два, но другие покрыты ими, как беловолосые йети, решившие прогуляться по городу в костюме от кутюр.

– Становится хуже, – зачем-то говорит Венеца.

– Да, я заметила, – отвечает Бронка.

Она чувствует, что Венеца поворачивается и смотрит на нее.

– Ты ведь уже знаешь, что она такая же, как вы? Тоже город. Просто не из этого мира.

Бронка вздыхает, выискивая, где бы припарковаться, и наконец находит узкое место, откуда ее почти наверняка эвакуируют. Ну и хрен с ним.

– Ага, это мы тоже заметили.

– И вы знаете, что она хочет переместиться сюда? Для этого и нужны те белые штуковины, которые выросли по всему городу. Она называла их «пилонами-переходниками». – Венеца криво улыбается. – Она пытается подключить себя к нам. Перенести сюда свой город, прямехонько на место Нью-Йорка.

– Что? Каким образом? – спрашивает Бруклин. Бронка глушит машину; она настолько потрясена, что забывает поставить рычаг коробки передач в положение «парковка», и двигатель, недовольно фыркнув, замолкает.

– Я не знаю каким. Но вы тень разве не заметили?