Исчезновение Йозефа Менгеле

40

Зал базельского музея Тэнгли[22] погружен в сумерки. Атмосфера резни, заброшенной пыточной камеры. Чудовищный жертвенник в виде черепа бегемота окружен скульптурами-механизмами – они собраны из скелетов животных, древесины и обгорелых бревен, металлических деталей, искореженных огнем материалов, обнаруженных Жаном Тэнгли в обугленных развалинах фермы, сожженной ударом молнии, – она неподалеку от той швейцарской деревни, где расположена его мастерская. Среди прокаленных останков – остов чудовищной машины для сбора кукурузы производства фирмы Менгеле.

Под черным солнцем приходят в движение эти скульптуры-механизмы. Колеса, шкивы, цепи, гайки скрипят, скрежещут, сортировочная платформа шатается. Стальные челюсти размыкаются, зияют, проплывающие человечьи и звериные черепа вываливаются на платформу меж приводных ремней, а по стенам ползут их тени – в виде чудовищных шприцев, топоров палачей, пил, молотков, кос и виселиц. Пронзительный вальс – пока в остальных залах звучит джаз, а в застекленных дверях отражаются зеленые, голубые, светлые блики рейнских вод. Посетитель замкнут в железном мире, он проглочен скульптурами-механизмами. Вот-вот они ударят его, раскромсают, уже тянут щупальца, чтобы схватить и выплюнуть на платформу. Тэнгли, потрясенный образом смерти и нацистскими концлагерями, создал композицию «Менгеле – пляска смерти».

Летом и осенью 1944-го такую пляску смерти в Освенциме приходилось исполнять венгерскому судебно-медицинскому эксперту. Миклош Нисли работал в зондеркоманде, он был среди тех обреченных, кому приходилось состригать волосы с осужденных на погибель узников и вырывать золотые зубы у трупов, отравленных в газовых камерах, прежде чем их швырнут в печи. Еврей Нисли был скальпелем Менгеле. По его указаниям он распиливал черепные коробки, вскрывал грудные клетки, делал продольные разрезы сердечных сумок и, непостижимо как избежав ада сам, вел дневник и написал об этом небывалом и ужасающем кошмаре в книге «Врач из Освенцима», изданной в Венгрии в первые же послевоенные годы, а во Франции вышедшей в 1961 году.

«Менгеле неутомим в исполнении своих обязанностей. Долгие часы он проводит или всецело отдавшись работе, или стоя у еврейской платформы, куда прибывают ежедневно по четыре или пять поездов, набитых депортированными из Венгрии. Его рука твердо вскидывается лишь в одном направлении: влево. Целые поезда идут в газовые камеры или в печи… Он считает отправку сотен тысяч евреев в газовую камеру патриотическим долгом».

В экспериментальном бараке цыганского лагеря «на карликах и близнецах производятся все мыслимые медицинские исследования, какие только способно вынести человеческое тело. Пробы крови, пункции спинного мозга, переливания крови близнецам, бесконечные изнурительные и угнетающие исследования на живых». Для сравнительного изучения органов «близнецы должны умереть одновременно. И они так и умирают в одном из бараков Освенцима, в отделении Б, от рук доктора Менгеле».

Он делает им уколы хлороформа прямо в сердце. Изъятые органы со штампом «Военные материалы срочно» посылаются в Институт кайзера Вильгельма в Берлин – им руководит профессор фон Фершуэр.

«Менгеле считается одним из крупнейших светил немецкой медицины… И та работа, какой он занимается в прозекторской, служит прогрессу немецкой медицинской науки».

Когда в бараках, занятых венгерскими евреями, началась эпидемия скарлатины, «Менгеле приказал везти всех на грузовиках прямо в крематорий».

Нисли околдован висельной аурой своего мучителя. «В хорошем настроении его жестокость незаметна из-за веселого выражения лица. Столько цинизма – это изумляет, даже в концлагере… Доктор Менгеле – магическое имя… Никого все в лагере так не боятся, как его. Стоит только произнести его имя, как всех трясет».

Нисли так описывает свое маниакальное усердие в прозекторском зале крематория до осени 1944-го, когда Германия уже проиграла войну: «Доктор Менгеле, как всегда, появляется около семнадцати… Часами он здесь, рядом со мной, среди микроскопов, проб и пробирок, или те же часы напролет стоит у прозекторского стола в пропитанной кровью блузе, с окровавленными руками, всматриваясь и исследуя, точно одержимый… Несколько дней назад я сидел рядом с ним в рабочем кабинете, за столом. Мы листали уже заполненные досье на близнецов, когда он вдруг заметил на светло-голубом переплете одной папки белесое жирное пятнышко. Доктор Менгеле бросил на меня осуждающий взгляд и сказал с величайшей серьезностью: “Да как вы можете так беспечно обращаться с этими папками, которые я заполнял с такой любовью!”»

Повседневная жизнь Нисли – сплошное безумие. «Пламенеющие отблески костров и вихри дыма из печей четырех крематориев долетают сюда. Воздух пропитан запахами горелого мяса и паленых волос. Кажется, что стены отражают предсмертные крики и треск выстрелов в упор. Сюда доктор Менгеле приходит расслабиться после каждого вскрытия и каждого такого фейерверка. Здесь он проводит свободное время и в этой атмосфере ужасов с холодным безумием вскрывает с моей помощью трупы сотен невинных людей, посланных на смерть. Бактерии размножаются в электрическом термостате и подкармливаются свежим человеческим мясом. Доктор Менгеле множество часов просиживает у микроскопа, отыскивая истоки феномена близнецов, еще никем не объясненного и не разгаданного».

41

Однажды из новоприбывшего эшелона выводят отца-горбуна и его хромого сына, двух евреев из лодзинского гетто. Стоит Менгеле на них посмотреть, как он тут же приказывает вывести их из строя и отправляет в крематорий номер один – на исследование Нисли. Венгерский врач делает им все анализы и распоряжается принести соте из бычьего мяса с гарниром из макарон – он пишет, что это их «последнее причастие». Эсэсовцы уводят их, велят раздеться и убивают выстрелами в упор по приказу Менгеле. Потом трупы снова привозят Нисли, которого «так схватило за глотку отвращение», что он поручает вскрытие своим подельникам.

«Позднее, уже к вечеру, успев отправить на смерть не меньше десяти тысяч человек, появляется доктор Менгеле. Он с большим интересом выслушивает мой рапорт о наблюдениях, сделанных как над еще живыми, так и после вскрытия обоих увечных жертв. “Эти тела кремировать не следует, – говорит он, – их надо подготовить и переправить скелеты в Берлин, в Антропологический музей. Какие вам известны системы полной очистки скелетов?” – спрашивает он у меня».

Нисли предлагает положить трупы в негашеную известь – она за две недели поглощает мягкие ткани – или выварить в кипятке, пока плоть не отстанет от костей. Потом трупы надо поместить в ванну с эфирным маслом, оно растворит последние кусочки жира и оставит скелет белым, сухим и лишенным запаха. Менгеле приказывает ему использовать самый быстрый способ – проварку. Готовят печи. Железные бочки водружаются на открытый огонь, и в этом котле варятся трупы горбуна и хромца, отца и сына, тихих евреев из Лодзи.

«Прошло почти пять часов, – пишет Нисли, – я заметил, что мягкие ткани уже легко отделяются от костей. Я велел потушить огонь, но железные бочки оставить там же, где они стояли, чтобы дать им остыть».

В тот день крематорий не работает. Печи ремонтируют заключенные-каменщики. Один из помощников Нисли в панике бежит к нему: «Доктор, поляки едят мясо из бочек». «Я стремглав несусь туда. Четверо узников, все в полосатых робах, стоят возле чанов, помертвев от страха… Совсем оголодавшие, они искали во дворе хоть какой-нибудь еды и случайно набрели на эти котлы, на несколько мгновений оставленные без присмотра. Они подумали, что это мясо для зондеркоманды и она его варит… Поляки застыли от ужаса, когда узнали, что за плоть они сожрали».

И вот наконец скелеты аккуратно положены на рабочий стол лаборатории. «Доктор Менгеле очень доволен: он привел туда несколько соратников, вышестоящих офицеров, чтобы показать скелеты им. У всех напыщенный вид, и они сыплют трескучими научными терминами… Потом скелеты упаковывают в пакеты из плотной бумаги и в таком виде переправят в Берлин, наложив штамп: “Срочно для нужд национальной обороны”».

Менгеле – европейский князь тьмы. Горделивый медик вскрывает, пытает, сжигает детей. Отпрыск культурной семьи, насвистывая веселые мотивчики, отправил четыреста тысяч человек в газовые камеры. Он долго верил, что легко отделается, – он, «выродок, тварь из обожженной глины», возомнивший себя полубогом, растоптавший законы и заповеди и не моргнув глазом обрекший на такие страдания и горести людей, своих братьев.

Европа – юдоль плача.

Европа – некрополь цивилизации, уничтоженной Менгеле и его подручными из черного режима с эмблемой в виде черепа, ядовитое острие стрелы, выпущенной еще в 1914-м.

Менгеле, образцовый служащий заводов по производству смерти, убийца Афин, Рима и Иерусалима, рассчитывал уйти от кары.

Но вот он предоставлен сам себе, обуздан в сути своей, затравлен – современный Каин, скитающийся по Бразилии.

Отныне для Менгеле начинается нисхождение в ад. Все, что осталось ему, – лишь глодать свое сердце, скрываясь во тьме.

42

Обвязавшись полотенцем вокруг талии, Менгеле стоит в ванной перед зеркалом, ругаясь сквозь зубы. Круги под глазами еще заметней, их синеватый оттенок контрастирует с бледностью кожи, живот ввалился, грудные мышцы дряблые. Как он постарел за эти последние месяцы! Поджав губы, он покусывает ус – седеющий, омерзительный подонок из какого-то балагана, думает он, как мало осталось германского, истинно гордого; даже похлебав супа, он теперь облизывается, точно бездомный кот. Усы ему противны, зато хоть как-то скрывают заметную щербинку меж двух передних резцов – так ему спокойней; притом что уже год, с тех пор как он в Бразилии, почти ничто не в силах ниспослать ему покой, и в это утро 7 октября 1961 года он еще тревожней, чем всегда, и вдобавок этот мучительный комок в животе. У зеркала он машинально трет себе виски, как будто эти простые движения пальцами снизу вверх могут отогнать все его несчастья и разгладить все приметы лица, этого проклятого лица, которое до смерти надоело ему и в конце концов его выдаст, этой самой дырочкой между зубами, еще Ирена пятнадцать лет назад предупреждала его.

Менгеле закрывает глаза и – он-то, не верящий ни во что, – сжав кулаки, тихонько повторяет мантру Руделя: погиб только тот, кто сам признаёт свое поражение. Сейчас ему надо действовать, побриться и почистить зубы, надеть холщовые штаны, башмаки, рубашку из сурового полотна, которую он застегнет по самый ворот, без галстука, уже слишком жарко, и напялить поладней широкополую шляпу, без которой ему уже не обойтись. Менгеле хватает два чемодана и спускается по лестнице, у подножия которой его уже ждет улыбчивый человек: он забирает чемоданы и помещает их в багажник скромненького «форда англии». Когда они уезжают с виллы Итапечерика, на часах еще нет восьми утра.

Услужливый господин носит темные очки, и его зовут Вольфганг Герхард. Он – представитель «Камераденверк»[23] Руделя в Сан-Паулу, и летчик уже связывался с ним, когда Менгеле переправляли в Бразилию. Семья в Гюнцбурге сперва была настроена скептически: этот Герхард, он ведь вовсю гребет под себя с тех самых пор, как в 1949 году уехал из Австрии, – а если вздумает вымогать баснословные деньги? Как можно доверять тому, кто поет в церковном хоре и любит выпивать, а уж на этот счет их информаторы точны? Рудель успокаивает их: Герхард не потребует ни пфеннига, покровительствовать военному преступнику ранга Менгеле – высокая честь, признание, бесценное для такого фанатичного нациста, как он. Он и сына назвал Адольфом. И мечтает прицепить труп Симона Визенталя к бамперу своей машины и протащить его по улицам, как поступают в день свадьбы с консервными банками. А на Рождество на вершину елки семейство Герхард водрузило свастику.

Пока его водитель протискивается на своем авто в северном направлении, Менгеле пристально рассматривает его мохнатые лапы, лежащие на руле, и ноги, слишком длинные для салона «форда». Герхард напоминает ему подростка, который взгромоздился в песочницу для малышей и радуется, что сумел удивить сверстников, усомнившихся в его геройстве. Герхард насвистывает – под конец войны ему только исполнилось двадцать, а сейчас он распространяет невнятные пропагандистские журналы и антисемитскую бульварную газетенку, так что сегодня для него великий день. Эта миссия достойна солдата элитных частей, а ведь он мог бы в них служить, если бы против нацистов не объединились силы зла: привезти знаменитого доктора Менгеле в тайное убежище, которое он же для него и нашел, он сам, малыш Герхард, бывший рядовой, – это уединенная ферма в окрестностях Нова-Эуропа, в трехстах километрах от Сан-Паулу. Владеют ею пара венгров, Геза и Гитта Штаммеры. После войны они бежали с родины из-за советского вторжения, а Герхард несколько лет назад познакомился с ними на собрании экспатов из Центральной Европы. Они люди простые и политически благонадежные, лишних вопросов задавать не станут.

Все засушливей пейзаж, все беспокойней Менгеле. В который раз он требует от Герхарда рассказать ему подробности плана, который тот состряпал с благословения Руделя и Гюнцбурга. У австрийца уже вошло в привычку успокаивать беглеца; как только тот появился в Бразилии, он дал ему работу в своем ателье, утешал и ободрял как сын родной. Для Герхарда посвятить себя заботам о Менгеле означает спасти Берлин от пожарищ, это и долг и награда одновременно, и так уже целый год: дела, семья, двое детей отошли на второй план.

Штаммерам Герхард представляет Менгеле как швейцарского специалиста по скотоводству, который в свои пятьдесят не хочет больше жить в одиночестве. У эксцентричного Петера Хохбихлера были временные трудности, объяснил Герхард, проблемы со здоровьем, но они заканчиваются, вот он и ищет компанию, работу, а кроме того, только что получил в наследство кругленькую сумму и предпочел бы вложить ее в покупку земель. Почему бы Хохбихлеру не поуправлять их фермой: ведь Геза – землемер и в частых и долгих разъездах. Штаммеры небогаты, знают цену деньгам и принимают предложение Герхарда. Платить Хохбихлеру они не станут, но он сможет здесь жить, столоваться, стирать одежду.

Одолев километры узких асфальтированных дорог, машина выезжает на извилистую тропинку и едет через саванну прямо до старенькой фермы. Вот и добрались: собаки с лаем напрыгивают на открывающиеся дверцы машины, и на пороге деревянной хижины появляется пара, обоим лет по сорок, а рядом двое их мальчуганов – семья Штаммер с нетерпением ждет знакомства с этим загадочным и радушным Петером Хохбихлером.

43

Некто Менгеле, живший под защитой целой гвардии телохранителей, состоявшей из местных индейцев, найден в каком-то городке в Мату-Гросу[24], но ему удается избежать ловушки, расставленной бразильской полицией, в марте 1961 года. Еще через несколько месяцев он арестован в одной из коммун в Минас-Жерайсе[25]. Досадное недоразумение – схваченный тип оказался просто ваффен-эсэсовцем на дачном отдыхе. Менгеле снова обнаруживается в феврале 1962-го в приграничном с Парагваем городе. Его отель осажден элитными частями бразильской жандармерии, но и тут ему рано утром удается ускользнуть из номера. Аргентинская пресса публикует откровения: он-де укокошил шпионку «Моссад» в Барилоче; вооруженный и чрезвычайно опасный, он даже содержит собственную армию, которая сопровождает его во всех переездах; с тех пор как за его голову назначена награда и его преступления раскрыты, Менгеле становится героем фантастических баек, скорее мифической фигурой: «Врач-сатанист, отродье дьявола; его, несмотря на человеческое обличье, невозможно считать человеком», – пишет драматург Рольф Хоххут в 1963 году в пьесе «Наместник».

«Моссад» такими экстравагантными сказками не проведешь. Израильская спецслужба открыла в Париже свою штаб-квартиру; руководит ею один из тех, кто отвечал за похищение Эйхмана. Цви Аарони, немецкий еврей, поклялся, что приволочет своего бывшего соотечественника прямо в израильский трибунал. Они получают точную информацию, и им уже известны двое из связных Менгеле в Южной Америке – Круг и Рудель, – но провести облаву трудновато: все приближенные к семейству в Гюнцбурге непроницаемы, семья Круга подозрительна – одна из его дочек никак не хочет уступить агрессивному напору обаятельного плейбоя из спецслужбы. Аарони засылает нескольких агентов в Парагвай, уверенный, что Менгеле еще там, – израильтяне знают, что он получил гражданство. Он приказывает установить слежку за Руделем по всей Южной Америке, перехватывает почту Марты и старается просочиться в учреждения немецкой общины в Асунсьоне. «Моссад» жжет Менгеле пятки, но не более того. Тот всегда на шаг впереди.

Так – до весны 1962-го. В Уругвае Аарони удается выследить дичь по-настоящему, почти схватить за глотку – мечта любого мастера шпионажа. Все выкладывает Сассен: его старый друг Менгеле якобы опорочил честь СС, а кроме всего прочего, Сассен нуждается в деньгах, чтобы продолжать прежний роскошный образ жизни и содержать многочисленных любовниц. «Моссад» щедро вознаграждает его. Голландский авантюрист потерял было Менгеле из виду, но быстро разузнает, что тот бежал в Бразилию, и выясняет личность его нового покровителя Вольфганга Герхарда – единственный его контакт с внешним миром. Теперь люди из «Моссад» ни на миг не выпускают Герхарда из виду. Однажды утром «форд англия» австрийца углубляется в саванну в направлении уединенной фермы.

Аарони вместе с двумя агентами, бразильскими евреями, едет на пикничок в окрестности той же фермы. Вскоре навстречу им выходят трое мужчин. У одного из них, среднего роста и европейской внешности, усы и шляпа на голове, скрывающая пол-лица. Он молча стоит в сторонке, когда два его крепких спутника обращаются к троим отдыхающим по-португальски. Пока двое сотрудников Аарони вступают в разговор, сам он рассматривает человека в шляпе. Тот избегает встречаться с ним взглядом. Да, это он, руку можно дать на отсечение, что это он и есть, и только Бог знает, как жаждет Аарони прямо сейчас вцепиться ему в глотку и душить изо всех сил, однако он сохраняет хладнокровие: нужно прислать еще одну группу – та должна сфотографировать его и точно удостоверить личность. Но только через несколько недель: спугнуть подозреваемого – хуже всего. Трое крестьян возвращаются на ферму, а Аарони – в парижскую штаб-квартиру: ему предстоит операция посложней, чем похищение Эйхмана.

44

По возвращении во Францию его прямо в бюро ждет сюрприз. Директор «Моссад» Иссер Харель приказывает ему отложить охоту на Менгеле и всецело посвятить себя поискам какого-то восьмилетнего мальчишки. Полиция подозревает, что похититель – его же собственный дедушка по материнской линии, ультраортодоксальный еврей: родители маленького Йоселе, светские евреи, из-за серьезных финансовых трудностей доверили ему свое дитя, а когда вернулись забрать его, старик заявил, что Йоселе должен обучаться по предписаниям Торы, и отказался вернуть им сына; когда они явились второй раз, мальчик попросту исчез. Дедушку заключили в тюрьму за отказ сотрудничать с полицией, и возмущенные верующие вышли на улицы и принялись кидать камни: еврейское государство преследует старика, святого человека, «Бен-Гурион – нацист». Израиль на грани гражданской войны, светские и религиозные евреи оскорбляют друг друга и уже берут оружие на изготовку, правительство шатается. Бен-Гурион рискует утратить поддержку парламентского большинства и продуть следующие выборы. Чтобы снять напряжение, необходимо самым срочным образом отыскать Йоселе, а коль скоро ребенок, вероятнее всего, сейчас за границей, должен вмешаться «Моссад» – следует пустить на его поиски все четыре тысячи лучших сыщиков, таково требование премьер-министра. Это операция «Тигр», и к ней привлечен, конечно же, Аарони.

Офицер недовольно морщится, но подчиняется. Он, может быть, в шаге от того, чтобы сцапать Менгеле, – и вот ему и его парням предстоит клеить накладные бороды, чтобы проникнуть в самые экстравагантные из иудейских сект по всей Европе, Соединенным Штатам и Южной Америке. В борделях вокруг площади Пигаль охотники за нацистами шантажируют раввинов, показывая им компрометирующие, тайно сделанные фотоснимки. Наконец след взят: Йоселе был похищен некой французской аристократкой, принявшей иудаизм, героиней Сопротивления по имени Мадлен Фрей, она вступила в «Стражи стен иерусалимских» – секту дедушки малыша. История авантюрная, в духе Рокамболя: чтобы выехать с израильской территории, Фрей перекрасила черноволосого мальчика в белокурого и надела на него девчачье платьице. Наконец Йоселе обнаружен в ультраортодоксальной семье в Бруклине и привезен обратно в Израиль. Операция «Тигр» продолжалась восемь месяцев и обошлась «Моссад» в миллион долларов.

А Менгеле между тем опять неизвестно где.

45

За год до этого он пережил трудную акклиматизацию. Менгеле приехал в Нова-Эуропа в начале засушливого сезона, и в этой области никогда не бывало такой жары, как тогда, в конце 1961 года: ни капельки дождя до самого Рождества, ночи знойные, еще душнее, чем в Хохенау у Кругов. Работа была на износ, земли бесплодные, да и с хозяйством своим Штаммеры управлялись как в Средние века – без телефона и электричества.

Владелица фермы, Гитта, внимательно следила за первыми шагами Петера Хохбихлера на кофейной плантации. Он выходил на работу на рассвете и часто уходил позже других сельскохозяйственных рабочих; выносливый, ухаживал за коровами, курами, кобылой и тремя свинками в хлеву-парилке, нестерпимо вонявшем навозом, насвистывая при этом арии из опер Моцарта и Пуччини. Прошел почти месяц, и чета Штаммер, а точнее сказать, Гитта, ибо Геза приезжал домой лишь пару раз, и то лишь на выходные, решили оставить у себя крестьянина, трудолюбивого и до странности самовлюбленного: каждое утро, прежде чем отправиться на пастбища, Хохбихлер опрыскивался одеколоном и подолгу с томным видом рассматривал себя в зеркале, висевшем при входе. Он всегда ходит в шляпе и, стоит какому-нибудь рабочему подойти, надвигает ее так, чтобы она закрывала ему пол-лица; в такой изнурительный зной – в высоких сапогах и рабочей блузе, застегнутой по самый ворот: это что-то наподобие плаща из белой холстины, придающего ему сходство с бригадиром портовых грузчиков. Руки у него странные, ладони и фаланги мозолистые, привычные к труду рукастому, а вот ногти ухоженные, как у богатого набоба будапештского. Он их мыл тридцать раз на дню до самых предплечий, с такой силой тер их черным мылом, как хирург после операции, чтобы заразу не подхватить.

Хохбихлер был пташкой непростой. И ел изящно, и говорил красиво, а кровяную колбасу умел сделать на славу. За несколько дней до Рождества он топором как шмякнул свинью прямо по черепу, да и перерезал ей горло страшным ножом, который сам накануне заточил. Кровь лилась ручьями, так он ее слил в тазики и, сам по локти в кровище, взбивал ее и перемешивал, чтобы не свертывалась, а потом как одержимый давай рыться во внутренностях скотины и, уже весь в крови, вырвал оттуда легкие, почки, печенку и кишечный жир, так что Штаммеры и их батраки с семьями славно всем этим угостились в рождественский вечерок.

Как-то утром, когда он отправился в поле, Гитта зашла к нему в комнату – он-то, вот редкий случай, забыл дверь запереть на ключ, – и порылась в его вещах. Кроме очень аккуратно сложенной и фирменной одежды, она нашла там английский зонтик, сотни долларов в крупных купюрах, газеты и научные журналы на испанском и на немецком, пухлую записную книжку, запертую на висячий замочек, какие-то чертежи, которые она не решилась оценивать, пластинки с операми, книги – имена авторов ни о чем ей не говорили: Хайдеггер, Карл Шмитт, Новалис, Генрих фон Трейчке. Поэтому она и удивилась лишь наполовину, когда случай открыл ей, кто же на самом деле этот Хохбихлер. В ту субботу, 27 января 1962 года, Геза привез из Сан-Паулу толстую ежедневную газету, а на передовице – статья в честь семнадцатилетней годовщины освобождения концлагеря в Освенциме и фотография сияющего молодого доктора из СС, прозванного Ангелом смерти, какого-то Йозефа Менгеле, который до сих пор в бегах. Портрет привлек внимание Гитты, заметившей и пронзительный взгляд доктора, и его мефистофельские брови, щербинку между верхними резцами, немного выпуклый лоб. Она послала старшего сына Роберто за Хохбихлером, которому показала фотографию. Задрожав и смертельно побледнев, тот вышел из комнаты без единого слова.

Тем же вечером швейцарский фермер после ужина, к которому едва притронулся, признался Штаммерам, что, «к несчастью», он тот самый Менгеле, но не совершал преступлений, в которых его «по указке евреев» обвиняет пресса.

46

Вправду ли или прикинувшись, но чета Штаммер посмеялась над злодеяниями Менгеле и над Освенцимом. В годы войны Геза учился в Германии; ни его, ни будущую жену ничуть не волновали ни депортация евреев из Венгрии, ни массовые убийства, совершенные в конце 1944-го боевиками «Скрещенных стрел» на берегах Дуная, когда расстреливали или живьем сбрасывали в ледяную воду евреев, цыган и противников режима Салаши[26], который они-то умеренно поддерживали. Они ведь тоже пострадавшие: после поражения в 1918 году их родители родом из Трансильвании потеряли свои земли, а сестру Гитты изнасиловали и убили вступившие в Венгрию солдаты Красной армии. После этого их родину-мать оккупировали Советы, вынудившие их эмигрировать и гнить в этой дыре. Им было плевать на обвинения, выдвинутые бразильской газетой против немецкого доктора. Но они хотели покоя.

Ночью они не смогли заснуть: их швейцарский фермер оказался одним из самых разыскиваемых во всем мире военных преступников, правительство Федеративной Германии назначило цену за его голову. Геза в панике носится туда-сюда по спальне, размахивая газетой, точно пылающим факелом. Автор статьи утверждает, что знает из надежных источников: Израиль готовил похищение Менгеле, это операция коммандос, группы мщения, уже похитившей в Аргентине Эйхмана. С «Моссад» станется взять ферму в осаду и убить их малышей, им срочно нужно избавляться от такого постояльца. Геза решил заблаговременно воспользоваться необходимостью съездить в Сан-Паулу и как можно скорее связаться с Герхардом.

Австриец старается успокоить венгра: никто не знает, где скрывается Менгеле, эти газетчики вечно сочиняют невесть что, Штаммеры ничем не рискуют. Скорей уж им впору гордиться тем, что они приютили лучшее научное светило Третьего рейха, взвалили на себя такую драгоценную часть общего дела, которое в конце концов обязательно победит, и для безвестных мадьярских крестьян (дерьма дерьмом, думал Герхард) это неожиданная удача. Штаммер пожал плечами, голос стал тверже: он не имеет ничего общего с этим делом, а Хохбихлер-Менгеле пускай убирается побыстрее. В конце концов Герхард обещает ему это, но сперва он-де должен связаться с семьей заинтересованного лица в Гюнцбурге, «немного терпения, дружище», и тут же предупреждает, похлопав себя по заднему карману брюк: никому ни слова, никакой неловкой отсебятины, нацисты в Бразилии очень могущественны, и пусть только попробует донести – расплата будет страшной: «Геза, подумайте о будущем ваших детей».

47

Спустя несколько недель перед фермой Штаммер из взметнувшегося облака пыли вынырнул «форд англия» Герхарда. Австриец распахнул двери перед крепеньким коротышкой, помятым после долгого трансатлантического путешествия и тряски по тропинкам саванны. «Господин Ганс» – посредник дьявола – нес в левой руке маленький чемоданчик из черной кожи, прикрепленный к его запястью серебряной цепочкой. Он вынул оттуда запечатанный конверт. Его тоже заботит будущее мальчуганов Штаммер, Роберто и Миклоша, молвил он, гладя их по белокурым головкам; две тысячи долларов, чтобы отблагодарить их родителей, если они немного подождут, ибо ни Герхард, ни Рудель не смогли найти нового пристанища для друга Хохбихлера. Теперь у Штаммеров есть причина потерпеть, а Герхард вернется, как только сможет – дабы избавить их от докучного гостя.

Прежде чем откланяться, Зедльмайер немного прогулялся с Менгеле. Впалые щеки, небритость – его друга, обычно столь щепетильного, не узнать в этом смешном пугале. С тех пор как Штаммеры поняли, кто он такой, его гложет тоска и он очень огорчен слухами, иногда доходящими и досюда, если удается почитать газету, – о процессе над Эйхманом в Иерусалиме. Он умоляет Зедльмайера вытащить его из этой сети. Он уже на грани, опустошенный таким беспрестанным бегством, из одного тайного убежища в другое, одинокой жизнью загнанного зверя, среди ягуаров и муравьедов. И еще эта саванна и проклятая жарища. Он уже трех страниц подряд прочесть не может: вот-вот совсем обезумеет. Зедльмайер помогает ему прийти в себя и протягивает платок, сперва отряхнув габардиновый костюм: семья Менгеле не оставит его, деньги способны двигать горы. Марта, только что переехавшая с Карлом-Хайнцем в Мерано, в Южный Тироль, весьма приободрилась; верная немецкая супруга, она ответила отказом на все запросы журналистов о встрече, он может доверять ей. Менгеле не смог удержаться от вопроса: а Ирена? В прекрасной форме, цветет как никогда, признался Зедльмайер. Рольф во Фрибурге и тоже неплохо живет, но под влиянием матери стал высокомерен с кузенами и всей семьей. Он планирует изучать право. Зедльмайер пристально смотрит прямо в покрасневшие глаза Менгеле: они должны прекратить переписку, это слишком опасно, какие-то неизвестные люди рыщут у завода и семейной усадьбы в Гюнцбурге, то же самое и в Мерано, Марта чувствует за собой слежку. В прошлом месяце к ней приходили два электрика, хотя она никого не вызывала. Ему можно говорить только с Герхардом.

Следующие недели выдались грозовыми на ферме в Нова-Эуропа. Жгучие ливни затопили саванну, мальчуганы Штаммеров избегали дядю Петера, Геза весь истерзался при мысли, что семью приходится бросать на милость фанатичного нациста и возможного налета молодцов из «Моссад», а самому за грошовую зарплату ехать измерять земельные участки вдали от семьи. Гитта подстерегает малейшее движение Хохбихлера. Ни на что не реагируя, хмурый, он сидит за столом, мгновенно отводя взгляд всякий раз, как она хочет посмотреть ему в глаза. Едва закончив обедать, он запирается на два оборота у себя в комнате, и до Гитты долетают его невнятное бормотание и звук непрерывных шагов. В кукурузных полях Хохбихлер рычит, давая распоряжения батракам, и взрывается гневом, если они не слушают или плохо понимают его ломаный португальский. Но они, эта троица лодырей (двое чернокожих, одна метиска), хотя бы боятся его и работают вовсю, замечает Гитта, а то на все плевали – так мало авторитета заслужил у них Геза. А вот военный преступник их заставил работать.

Прошел еще месяц, а Герхард так и не появился. Геза становился все напряженней. Наконец он заявил Гитте, что волей или неволей, но на следующей неделе отвезет Хохбихлера в Сан-Паулу. Комедия слишком затянулась, пусть Герхард или какой другой мечтатель заберут его обратно, это все не его дела, и, если нацисты его побеспокоят, он выложит всю правду знакомому местному журналисту. Жена возражает. Доктор, скорее всего, вооружен, да и от австрийца, готового встать на его защиту, впору ждать любой подлости. У нее есть идея получше: они ведь нужны баварским богатеям; те не смогут ни в чем отказать. Хохбихлер – она не хочет называть его Менгеле – необычайная золотая жила. Чем просто сбросить его как лишнюю ношу, не лучше ли поднять цену, выпросив у Герхарда новую непомерную сумму. А еще лучше – пусть-ка семейка беженца оплачивает им содержание большой фермы в краях посимпатичней этих. А уж потом они бы нашли способ от него отделаться, не десять же лет жить у них Хохбихлеру.

Штаммеры спорят при мерцающем свете свечей. Геза говорит жене, что у нее вконец снесло башку, Гитта возражает: нет, все из-за него; сумей он устроиться получше, им не пришлось бы пускать на постой этого немца, с луны свалившегося, чтобы поправить свои дела. Наобещал ей золотых гор, чтобы она вышла за него. Сколько им еще прозябать в этой мышеловке? А о будущем мальчиков он вообще подумал? На их образование понадобится больше денег. А если полиция все-таки арестует Хохбихлера, чем они рискуют? Всегда можно заявить, что они знать не знали его истинное лицо и Герхард их обманул.

Уже светало, когда Геза наконец уступил доводам жены. В Сан-Паулу он выдвигает австрийцу новые условия, и тот неожиданно приезжает с ответом очень быстро: семья Менгеле согласна подарить им новое имение, а точнее, половину его стоимости – вторую легко будет сколотить, продав их земли в Нова-Эуропа. Соглашение заключено. Через несколько недель Штаммеры вместе с Хохбихлером переезжают на уединенную ферму площадью сорок пять гектаров. За пять месяцев до того, как «Моссад» найдет маленького Йоселе.

48

Едва успев поселиться в Серра-Негре, Менгеле 1 июня 1962 года узнает о повешении Эйхмана во внутреннем дворе тюрьмы в Рамле. Он потрясен. Даже не дослушав этой новости по транзистору Роберто, он бежит к себе в комнату – сделать записи о своем отчаянии и опасениях, выразить страх, который больше не покидает его уже никогда, парализует и опутывает с головы до пят, с тех пор как он покинул свой кокон в Буэнос-Айресе.

Эйхман казнен евреями! Его прах выброшен в Средиземное море – чтобы вдова и дети не могли почтить его могилу! Менгеле дрожит, на лбу выступает холодный пот, он лихорадочно строчит страницу за страницей в школьной тетради на корешке-спирали, где пишет в третьем лице, называя себя Андреасом. Он никогда даже и не подумал бы, что способен посвятить больше трех строк австрияку, закомплексованному позорищу, но, даже превознося Эйхмана за то, что тот его не выдал, беспокоится, как всегда, о себе самом, оплакивает собственную судьбу. Эйхман, торопливо пишет Менгеле, козел отпущения и пария. Немцы бросили его, предав мстительной ярости евреев; настанет день, и им придется пожалеть, что они принесли в жертву людей чести, бившихся до последнего патрона за родину и фюрера. Позор вам, немцы, трусливый сброд подонков, нация узколобых лавочников, прозябающая под никудышным правительством, продавшимся тем, кто дал наибольшую цену, торгашам в храме: вы отдали им Эйхмана! Немцы выстрелили ему в спину, а ведь он лишь исполнял свой долг, и мы все соглашались повиноваться приказам – во имя Германии, ради Германии, ради величия нашей любимой родины. А теперь Германия приковывает нас к позорному столбу и лукаво заигрывает с нашим худшим врагом. Да есть ли в этом гнусном мире еще какая-нибудь страна, наказывающая самых преданных слуг своих и лучших из патриотов? Германия Аденауэра – людоед, пожирающий собственных детей. И нас всех сожрут, одного за другим, бедные мы, бедные…

Никогда еще Менгеле не было так одиноко, как в эту грозовую ночь. Пока он, покусывая усы, изливает желчь, молнии то и дело прорезывают тьму, а с неба грохочет так, будто холм с притаившейся на нем фермой Санта-Лусия обстреливают русские «катюши». Ад и преисподняя, бормочет он сквозь зубы. Бог знает, как низко он пал за три прошедших года, крохотный тщедушный человечек, стремглав катящийся под откос, безвестный, никому не нужный, цепляющийся только за две тонкие ниточки, эту семью венгров, которая рано или поздно его выдаст, и надоедливого Герхарда, полнейшего неудачника, вот еще нацистик бразильский. И эти тонкие ниточки могут порваться в любой момент. Какой ужас! К рассвету Менгеле, весь в поту от страха, наконец рухнул в кровать.

49

Залитый ярким светом перекресток окружают высокие здания без окон и дверей, у них на крышах трубы, вздымающиеся в небеса; воняет горелой плотью. В самом центре стоит Менгеле; он помолодел на двадцать лет, на нем военный мундир эсэсовца с эмблемой-черепом. Лощеные сапоги шлепают по лужам крови, эти кровавые лужи на площади повсюду, над ними вьются жадные черные птицы. Менгеле оборачивается туда и сюда, не в силах сориентироваться; он различает восемь выходов, но какой из них выбрать? Справа долетает глухой шум, он перекатывается – все громче и громче барабанный бой, он грохочет, выкрики и собачий лай, да, это псы, свора псов где-то совсем рядом. Менгеле бросается налево, пробегает узенький переулок, чавкая сапогами по крови, но звери все ближе, он не видит их, но слышит и тогда изо всех сил бежит быстрее, вот еще поворот налево, направо, снова налево, он задыхается. Вдруг истерический визг смолкает, и разливается запах обугленного мяса. Теперь Менгеле слышит только бешеный стук своего сердца. И еще непрерывное посвистывание, когда он оказывается у следующего поворота. Из-под правой руки вдруг взмывает вверх кобра, преграждая ему путь прямо к бюсту Гитлера. Скрепя сердце он бежит влево, по длинному коридору, где на стенах тысячи репродукций Богоматери, на них дрожат отблески от семисвечников. Ему холодно, мучают голод и жажда, он по щиколотки в крови, это струйки крови сквозь стены просачиваются и в коридор. Но вот, кажется, мелькнул луч надежды: в конце туннеля он видит яркий сноп света, оттуда доносятся голоса и знакомый женский и детский смех, наконец-то он выберется из лабиринта. Проклятье, он на том же самом перекрестке; он бегает по кругу. На террасе одного из зданий, стоящих на площади, люди вовсю пируют, играет музыка. Вот его кто-то заметил, встревоженно говорит что-то остальным, и те уже свешиваются с балкона, показывают пальцами, смеются, свистят, кидают в него косточки оливок, помидоры, метают стрелы, даже опрокидывают котел с негашеной известью, как в Средние века. Менгеле поднимает сжатые кулаки, но губы сомкнуты, он не издает ни звука. Кажется, на террасе он различает Сассена, Руделя и Фрицша: они чокаются бокалами с Медеей, мстительной колдуньей, и с ужасным Сатурном, опирающимся на косу, как вдруг сверху обрушиваются черные хищные птицы. Он бросается наземь, ползет в ближайший переулок, весь набухая кровью. Небо мрачнеет, и вот он снова бежит, не переводя дыхания, прямо вперед и вперед, час, другой, вечность; пока снова не рухнет на том же самом проклятом перекрестке.

И вот наступает ночь, и безмятежно спящую площадь озаряет лишь свет полумесяца. Кровь исчезла, будто одним вдохом впитанная охряной землей. На первых этажах кирпичных зданий засветились витрины. Внутри каждой – большой телеэкран с черно-белым изображением. Приблизившись, Менгеле видит в стекле отражение себя постаревшего: и широкополую шляпу, и усы, и широкий белый плащ. На экране перед ним – Марта на палубе корабля, она в строгом дамском костюме и приветственно машет ему рукой. Во второй витрине – Рольф, подросток, на телеэкране он читает книгу, ероша волосы рукой. Он даже глаз не поднимает взглянуть на отца. Вот и еще витрина, и там Менгеле видит, как Ирена трахается с башмачником из Фрибурга. Изо всех сил он бьет по витрине, но стекло небьющееся, и тогда он, крича от тоски, бежит дальше, к следующему телеэкрану, – но там погребение, это хоронят Большого Карла, на пышном венке он различает имя отца, узнает в погребальном кортеже брата Алоиса, с ним его жена Рут и их сын Дитер, а еще Зедльмайер, он, подавленный и весь в черном, подает руку супруге, и тут же члены муниципалитета Гюнцбурга.

Колокольный звон. Это Ангелус[27].

Менгеле просыпается в лихорадке.

50

В последующие дни ему становится все хуже. Менгеле не встает с кровати, бредит, почти не ест. Гитта в тревоге: а ну как военный преступник умрет у них в доме? И Геза не поможет – его, ясное дело, дома нет. Она готова отправиться за врачом, но больной, собрав последние силы, велит ей отказаться от этой затеи. На шестой день температура спадает. Гитта постоянно заходит к нему, проветривает комнату, приносит суп и чай в больших мисках и кладет на лоб холодные компрессы. Теперь она называет его просто Петером. Однажды промозглым вечером, когда дети еще в школе, а батраки в поле, она нетерпеливо просовывает руку под одеяло, ласкает и теребит съежившийся член больного. Менгеле гримасничает, охает, когда венгерская фермерша, задрав юбку, залезает на него верхом. Гитта снова подвязывает волосы и молча исчезает.

Вот уже пятнадцать лет она изнывает в этих тропиках. Вечно быть одной, заниматься детьми, грубить, одергивая работников, копать бесплодные почвы; вечно ухаживать за клумбами, считать бюджет, стряпать, шить, стирать, пока Геза шляется бог знает где и приезжает хорошо если на пару выходных в месяц с пустой мошной и букетом цветов в руке – чтобы заслужить прощение после очередных неудач. Он украл ее молодость. Гитта мечтала о мишурном блеске судьбы примы-балерины Будапештской или Венской оперы. Она уверена, что ей просто не повезло. Ее карьеру погубил в ее родном Дебрецене директор танцевальной труппы, в которой ей посчастливилось проявить свой талант, – на столичную сцену он протолкнул ее соперницу, конечно, не такую талантливую, как она. Сволочь жидовская, без устали повторяет она своим детям, Боженька наказал его, отправив вместе с семьей в какой-то концентрационный лагерь, каких через несколько лет по всей Восточной Европе повырастало полным-полно. Их больше никто никогда не видел. Но для Гитты все было кончено: война, изгнание, брак и беременности оставили эти мечты в прошлом. Время сделало свою разрушительную работу.

Ей сорок два, а ноги еще крепкие, грудь стоит, ягодицы бесстыдно выпирают. Жара, влажность, теснота: вся ее физическая выносливость досталась Бразилии. Стоит Гезе отлучиться на несколько дней, и она уже чувствует неудовлетворенность. Только однажды, единственный раз до приезда Хохбихлера, она отдалась одному проезжему фермеру, мускулистому метису; об этом приключении стыдливая европеянка потом вспоминала несколько месяцев.

Петер притягивает ее. Его поседевшие виски, усы и эта манера зачесывать волосы назад, как у аргентинских автогонщиков на обложках модных цветных журналов… И глаза у него живые – их не поймаешь. Гитте нравится и его хватка, она будет ей необходима теперь, когда на сельскохозяйственные работы по возделыванию красных и очень плодородных земель нового имения пришли наниматься семеро батраков. И ее возбуждает мысль, что она приютила персонажа из шпионских романов. Наконец хоть немного адреналина… Вот так тебе, Геза, думает она, ведь я сколько раз предупреждала.

За несколько недель до переезда из Новы Еуропы ей очень понравилось, как Петер прооперировал корове грыжу. Он вскрыл животное, обезображенное огромным мешком на брюхе, свисавшим до самой земли, и вправил грыжу, после чего снова зашил шкуру с такими сноровкой, умением и мастерством, что у коровы теперь только малозаметный шрам и она великолепно себя чувствует. Его таланты позволили Гитте и сэкономить на расходах на ветеринара, всегда разорительных.

А в другой раз Петер ее насмешил. Он нашел муравейник. Вместо того чтоб поджечь его, укрепил на веревке гирю, привязав ее к ветвям эвкалипта. Часы напролет, словно прилежный ученик, он подсчитывал, зарисовывал, дорабатывал чертеж шайбы, которая способна раздавить муравейник. Никогда еще Гитта не видела его таким деловым, таким воодушевленным, как после успешного разрушения, он казался куда бодрей, чем после их утех. Через несколько часов белые муравьи сложили новое гнездо чуть подальше.

Незабвенным любовником Петер не станет – нет у него ни мужской силы, ни воображения Гезы. Но одно достоинство все же есть – в угрюмое и липкое послеобеденное время он в полном ее распоряжении. Он не сумеет ни в чем отказать ей, это никак не в его интересах. И, как рассчитывает Гитта, благодаря ему доллары текут рекой, достаточно просто поплакаться Герхарду, чтобы получить прибавку. Она уже позволила себе купить пару платьев в лавке в Серра-Негре, а еще кожаные ранцы для мальчиков. Заказана новая кровать. И, благословение Божье, всегда есть электричество.

51

Застигнутый врасплох напором Гитты, оправившийся от хвори Менгеле подводит итог. Она ему не нравится. Ее белые крашеные волосы так же вульгарны, как и манеры и потухшие глазки; на жирной коже лица остались следы девичьих прыщей. Пугающе большой рот и, видимо, порченые зубы – таким тошнотворным было ее дыхание, когда он лежал больной, а она все-таки взгромоздилась на него верхом. По-немецки она говорит лучше, чем ее дурень-муженек, – и все равно у нее несносный венгерский акцент. Но Гитта – страховка его жизни. Если удастся удержать ее под башмаком – можно будет надежно укрыться у Штаммеров. Вот почему он готов одолжить ей себя, тем более что и фазенда Санта-Лусия ему не сказать чтоб не нравится. Ферма утопает в зелени, климат в этих краях помягче, чем в Нова-Эуропа, пейзажи сладостные, и его завораживают бабочки – с красными крыльями, а еще с лазурными, оранжевыми или черными в белый горошек, и величиной с руку взрослого человека. Желтеющую саванну сменили джунгли. На холмах и в рощах таятся родники с прозрачной хрустальной водой: термальные источники в городе Серра-Негра открыли еще его основатели, итальянские пионеры. С фермы, возвышающейся на холме, как средневековая крепость, просматривается вся долина. Менгеле, заполошный после повешения Эйхмана, здесь чувствует себя в относительном спокойствии, больше, чем где-либо, с тех пор как бежал из Аргентины. Позади имения и кофейной плантации – горный пик, природная защита, состоящая из рифов и высокого леса. Это его тылы.

Менгеле никогда не покидает территорию фермы и никого не принимает, кроме Герхарда, который привозит ему газеты, книги и слабительные свечи, а иногда еще и диски с классической музыкой. Прежде чем к Штаммерам придут редкие гости – соседи, богатые немцы, итальянские колонисты, – он забрасывает их вопросами: что за люди, откуда приехали, давно ли они с ними знакомы? Даже успокоенный, он не показывается приходящим на глаза. По субботам лишь издали машет рукой приятелям Роберто и Миклоша, пришедшим поиграть после обеда, и тут же исчезает. Для них он tio Pedro, дядя Петер, эксцентричный старик-швейцарец, который запрещает себя фотографировать или упоминать о себе за пределами фермы. Требует у Штаммеров нанять охранника, платить ему будет его семейство. Он живет, окруженный псами, сворой из пятнадцати дворняг, – выдрессировал их и без них не выходит в джунгли. Главарь этой своры, Сигано[28], неотступно следует за ним. Но настоящая царица-хозяйка построенной им диспозиции – шестиметровая сторожевая вышка: он велел одному из работников фермы воздвигнуть ее, объяснив, что хочет наблюдать за птицами. Древесину быстро сожрут термиты, и поэтому конструкцию возводят из камней. Это впечатляющая дозорная башня, вплотную прилегающая к ферме; с нее Менгеле, в комбинезоне пчеловода и с висящим на груди цейсовским биноклем, часами каждый день внимательно всматривается в городскую дорогу, что змеится среди холмов, и взбегающую прямо к ферме протоптанную тропку красной земли. От него не скроешь даже самое незаметное движение. В ясную погоду он видит на много километров вокруг, до деревни Линдония. В кишащих комарьем сумерках он, точно филин на вершину колокольни, взбирается туда и рыщет взглядом во тьме; настороженный, меланхоличный или в полудреме, он неутомимо слушает оперы Вагнера или кантаты Баха на проигрывателе «Теппаз», купленном для него Герхардом в Сан-Паулу. Когда он наконец спускается поспать, на вахту заступают его псы.

52

Проходят дни, недели, месяцы – таковы стоячие воды замкнутой жизни Менгеле в Бразилии, в его открытом всем ветрам и далеком от людей застенке, жизни, замершей среди беспрестанного жужжания насекомых, в чередовании сухих и очень влажных периодов, ураганов, удушающей жары, выматывающих дождей, в компании сороконожек и змей, скорпионов и червей-паразитов; а кругом эвкалипты и хлебные деревья, их выступающие из почвы корни переплетаются, как чудовищные лапы динозавров.

Менгеле часто болеет. То подхватит какой-нибудь вирус, то заразится малярией; его донимают головные боли и ломота в костях, а следом – тошнота и понос, сильный озноб и приступы лихорадки. Спит он мало и плохо, измученный кошмарами, видениями, прогнать которые ему больше не удается: огни печей крематория, агонизирующие младенцы, чьи глаза приколоты к стенам его лаборатории, как накалывают бабочек; Эйхман в клетке в Иерусалиме, раввин с длинными рыжими пейсами, вынимающий из него костяк и толкающий его в кипящий человечий жир. Ему слышатся голоса, стенания и плач, сирены «Штук», пикирующих прямо на ферму в Санта-Лусии.

Иногда ему случается забыть, что он в тупике, что изнутри его непрестанно гложет страх. Собаки беспрекословно подчиняются, стоит ему глазом моргнуть, и нежно облизывают его. Он отвлекается, мастеря что-нибудь, вырезает из дерева мелкие фигурки, занимается ботаникой и флорой тропических краев, как Наполеон в изгнании на острове Святой Елены. А еще сочиняет выспренние стихи и начал эпическое повествование – исчерпывающее описание своего детства и годов учения, которое посвятит Карлу-Хайнцу и Рольфу, если сам когда-нибудь выберется из этой дыры.

Все остальное тяжко и мучительно. Гитта следит за ним, скребется у его двери, то и дело беспокоит. Он ни в чем не может отказать этой тропической мадам Бовари – по ночам, когда мальчуганы спят, или в сумеречные часы, как только батраки уходят с полей, торопливый перепих за большим манговым деревом. Работа в полях и на кофейной плантации до смерти надоела ему, уход за коровами и свиньями изнурителен, он решительно не создан для аграрной утопии СС, крестьянского труда, здоровой сельской жизни, свежего воздуха. Тогда Менгеле вымещает злобу на сельских батраках, помыкая ими, как русский крепостник – своими бесправными холопами. Он запрещает им курить и пить спиртное, даже по воскресеньям: пьяного земледельца тотчас выгоняют. Аргентинцев он просто презирал, зато всячески унижает бразильцев и метисов – помеси индейцев с африканцами и европейцами, антихристово племя для фанатичного приверженца расовой теории – и жалеет об отмене рабства. Свои наблюдения он ежедневно заносит в дневник. Смешение пород – вот оно, проклятье, причина заката любой культуры. Он будто клеймит стигматами неистребимую доброту батраков, «недоразвитых мартышек», замечает Менгеле, их беспечность, врожденную легкость бытия, их веселое разгильдяйство, все, что так его бесит. «В соответствии с тем, что бразильцы являются неполноценной расой, разнородность составляющих их материалов переходит в шизофрению сознания. Они лишены чистоты разума и ясности воли; в них сосуществуют и борются меж собой существа разнородные и противоречивые. Они суть народ ненадежный, беспокойный и опасный, как и евреи, тогда как здоровый и решительный дух обусловлен биологией, верной своей расовой тождественности».

Что теперь осталось от скромного Хохбихлера – его сменил деспотичный Менгеле, повсюду сующий нос. От Роберто и Миклоша он требует прилежания в школьных занятиях, лучших оценок и дисциплины, как будто они его родные дети. Их немецкий он считает отвратительным и редко упускает случай попенять им за это. Чем носиться вместе с местными сорванцами или стрелять по летучим мышам из рогаток, учили бы лучше сольфеджио. Он запрещает жевать при нем жвачку, не советует доверяться девчонкам, требует встречаться только с детьми европейцев и не разрешил Роберто устроить на свое пятнадцатилетие вечеринку. В тот день, когда он, стоя на вышке, слышит, как на его «Теппазе» на 45 оборотов завели пластинку «Битлз», его распирает от ярости. Никогда еще мальчикам Штаммерам никто не устраивал такой головомойки; вмешаться приходится Гитте. Он объявляет войну и ей, и особенно ей: придираться к хозяйке – особое наслаждение для Менгеле. Она слишком долго спит; должна повнимательней следить за питанием; потщательней чистить зубы; курить поменьше. Он упрекает ее, что она-де одевается неряшливо, как крестьянка, и чешет задницу в присутствии батраков. Ее кухня оставляет желать лучшего, сплошная соль да паприка, а могла бы и получше готовить, делать соусы и пюре понежнее и убираться почище. Менгеле с патологической маниакальностью не выносит неопрятности. Горе тому, кто нарушит незыблемый и установленный порядок его жизни – возьмет его ручку, ножницы, книгу, передвинет стул или коврик: тогда он впадает в черную и крикливую ярость и орет так, словно пропажа одного предмета потрясла хрупкий распорядок его бытия и подчеркнула пустоту его бесконечного одиночества.

53

В середине 1963 года Менгеле наконец получает новости от семьи. Посредником – снова Герхард-почтальон: Зедльмайер сообщает, что чужаки покинули Гюнцбург и в Мерано больше не следят за Мартой. Кажется, травля Менгеле снова прекратилась.

После трудоемкой, но удачной операции «Тигр» «Моссад» переориентируется на Ближний Восток. Его директор, Харель, подвергается тому же давлению, ибо на сей раз угроза серьезнейшая: Израиль в смертельной опасности с тех пор, как в июле 1962-го Египет испытал баллистическую ракету, способную поразить любую цель на его территории. На военном параде, триумфально прошедшем по улицам Каира, Насер[29] похвастался новыми ракетными установками дальностью шестьсот километров. Египетскими учеными руководят нацистские научные кадры, ветераны программы Гитлера V-2[30]. В ультразасекреченной местности строятся девятьсот ракет «Фэктори 333»; возможно, они будут оснащены радиоактивными отходами или ядерными боеголовками, предупреждают самые тревожные донесения.

Поиздержав и без того скудные ресурсы на травлю нацистов в Южной Америке и поиски маленького Йоселе – дела нашумевшие и превратившие Хареля в мировую знаменитость, – «Моссад» едва не провалил свою настоящую задачу: безопасность Израиля. Его директору свистят вслед. Хулители упрекают его в том, что он превратил спецслужбу в агентство по общественным связям. Чтобы их опровергнуть, Харель запускает операцию «Дамокл»: физическое устранение немецких научных кадров, вовлеченных в программу создания египетских баллистических ракет. Кое-кто получает письма со взрывчаткой, другие похищены или попросту убиты. Когда агентов, угрожавших дочери офицера, ответственного за наведение на цели, арестовывают в Швейцарии и обвиняют в убийстве и покушении на убийство, вспыхивает скандал; теперь уже в опасности и отношения с Федеративной Германией, решающие для экономических и военных интересов еврейского государства. На смену Харелю, вынужденному подать в отставку, приходит генерал Меир Амит. Преследование нацистов – не его приоритет, службе «Моссад» следует сосредоточиться на сборе информации и борьбе с арабским врагом. Израилю нужны союзники, а похищение Эйхмана было плохо воспринято мировым сообществом. С верховенством Соединенных Штатов шутки плохи.

Готовится решающее столкновение 1967 года.

Поимка Менгеле отходит на второй план.

54

В начале 1964-го Менгеле получает ужасное известие. Пока он дочитывает письмо от Марты, ему кажется, что в грудь вонзили кинжалы, которые медленно погружаются в самое сердце: его лишили всех университетских дипломов. Коль скоро он надругался над клятвой Гиппократа и совершал убийства в Освенциме, университеты Франкфурта и Мюнхена отзывают присвоенные ему титулы доктора медицины и антропологии.

Столько усилий и жертв – и вот какие-то темные бюрократы свели все к нулю… Менгеле уничтожен. У него, честолюбивого хирурга из народа, столько раз получавшего награды, у гордости и надежды генетики, отняли все его дорогие отличия, его самую большую гордость; его опыты недействительны, как будто он вульгарный шарлатан!

Менгеле сжигает письмо жены, бросает плантацию и уходит в джунгли пережить опалу в обществе собак. Проклятье тебе, неблагодарная Германия, он был всего лишь исполняющим долг пехотинцем нацистской биополитики. Немцы предыдущего поколения считали дарвинизм и евгенику основами современного и комфортно устроенного общества. Все хотели посвятить себя биологии – ведь она открывала возможность для самых престижных и денежных карьер. Да, бормочет Менгеле дворняге Сигано, тогда немецкое общество и рассуждало в биологических терминах. Раса, кровь: фундаментальные законы жизни управляли тогда и правом, и войной, и сексом, международными отношениями и высочайшей из наук – медициной. Все его университетские однокашники восхищались античной Грецией – потому что эфемерный индивид там подчинялся требованиям общественности и государства. На взгляд его поколения, все низшие, непродуктивные, паразитирующие недостойны жить. А вот их вождем был Гитлер. Менгеле не единственный, кто за ним пошел, немцы дали себя околдовать фюреру, его опьяняющей и титанической миссии – он доверил ее им: исцелить человечество, очистить породу, построить социальный порядок, сообразный природе, расширить жизненное пространство, усовершенствовать человеческую расу. И он был на высоте задачи, он знал это. Можно ли порицать его? Так легко забрать все драгоценные университетские звания? Он имел смелость истреблять болезнь, истребляя больных, система поддерживала его, так предписывали законы, убийство было государственным делом.

Вне себя от гнева, Менгеле от души поддает ногой по термитнику, псы визжат и брызжут слюной. В Освенциме немецкие картели набили себе карманы на эксплуатации рабочих рук до изнеможения. Освенцим – прибыльное дельце: еще до его прибытия в лагерь заключенные уже производили синтетическую резину для концерна Фарбена и оружие для Круппа. Войлочная фабрика Алекса Цинка покупала женские волосы целыми мешками прямо в комендатуре и вязала из них носки для экипажей подводных лодок или набивала матрасы для железных дорог. Одного из его однокашников ученые из компании «Шеринг»[31] наградили за опыты оплодотворения через пробирку, а Бауэр тестировал на заключенных концлагеря новые лекарства от тифа. Прошло двадцать лет, ворчит Менгеле, и эти деловые воротилы ишь как быстро вывернули наизнанку свои шкуры, знай себе покуривают сигары в кругу домочадцев, потягивая доброе винцо на франкфуртских или мюнхенских виллах, пока он тут ковыряется в коровьем навозе! Предатели! Уклонисты! Подонки! В Освенциме все работали рука об руку, и промышленники, банкиры и правительственные организации извлекли непомерные прибыли; а он, не присвоивший себе ни единого пфеннига, теперь один должен платить по счетам.

55

Горько Менгеле в этот день. Как всегда, он жалуется на судьбу, без сожалений и угрызений, и изливает всю желчь на вековые деревья и четвероногих девственного леса, что полон шепотов и напевов и совсем не слушает его. Выйдя на полянку, он садится на пенек, низко опустив голову, и вспоминает своих собратьев по Освенциму, двадцать откомандированных туда медиков из СС. Хорст Шуман стерилизовал мужчин и женщин, подвергая их рентгеновскому облучению, а потом первых кастрировал, а вторым удалял яичники. Карл Клауберг имплантировал зародыши животных внутрь приведенным к нему подопытным человеческим существам и стерилизовал их, впрыскивая в половую систему раствор формалина. Фармацевт Виктор Капезиус воровал еще кровоточившие зубные протезы, вырванные у убитых заключенных, чтобы толкнуть их за пределами лагеря. Фридрих Энтресс заражал заключенных тифом и уничтожал их, делая укол фенола прямо в сердце. Август Хирт вводил гормоны гомосексуалистам и убивал, чтобы установить типологические особенности скелета у евреев. А все остальные, лютовавшие в лагерях (триста пятьдесят университетских профессоров, биологов и медиков) и принимавшие участие в программе «Т-4» по умерщвлению, – что с ними теперь сталось? Были и такие, кто покончил с собой, других после войны осудили на Нюрнбергском процессе; но большинство уплыло из расставленных сетей, опять воссоединилось с семьями, встроилось в гражданское общество и продолжает успешную карьеру; Менгеле знает об этом, и это не дает ему покоя.

Вернувшись на ферму, он сразу карабкается на вышку. Он рыдает при мысли о том, что его преподаватели, Ойген Фишер и барон Отмар фон Фершуэр, всем на зависть вышли невредимыми из такой передряги. Фишер, старый понтяра, теоретик расовой чистоты, участвовавший в истреблении индейцев-гереро и племени намас в Намибии и потом вдохновлявший Гитлера, безмятежно живет на пенсии во Фрайбурге-им-Брайсгау, рядом с лучшим другом Мартином Хайдеггером. Почетный член немецких обществ антропологии и анатомии, Фишер даже опубликовал мемуары под названием «Встреча с мертвецами» – отец присылал Менгеле экземпляр незадолго до смерти. Фон Фершуэр, бывший директор Института кайзера Вильгельма в Берлине, тот самый, кому Менгеле посылал из Освенцима анализы крови, глаза разного цвета и детские скелетики, фон Фершуэр – горячий сторонник фюрера, «первый человек во всей стране, обративший внимание на биологическую наследственность и расовую чистоту», радостно выговаривает он, – фон Фершуэр назначен преподавателем генетики человека в Мюнстерский университет, где потом стал деканом и сейчас заведует самым крупным центром генетических исследований Западной Германии. Менгеле вспоминает, как в одну из его увольнительных с русского фронта они вместе ходили в кино на «Вечного жида»[32]. Сидя в переполненном зале, они свистели, как все, каждый раз, когда на экране возникал сатанинский еврей, и хрустели вместе с соседями сахарным печеньем в форме свастики с малиновой начинкой. У обоих медиков нацизм вызывал одинаковый энтузиазм. Менгеле много раз писал ему из Аргентины – но барон, уничтоживший в конце войны все свои архивы и компрометирующие бумаги, никогда не отвечал ему. Ни его, ни Фишера правосудие никогда не преследовало.

Ублюдки, сукины дети, сукины дети, ублюдки, ноет Менгеле, стоя на вышке и вздымая сжатые кулаки.

В 1967 году девяностотрехлетний Фишер спокойно умрет в своей постели, два года спустя в автомобильной катастрофе погибнет фон Фершуэр.

56

Догадывается ли он, что жена ловчит и врет? Знает ли о ее беспорядочных сношениях с брюзгливым нацистом? Геза Штаммер позорит Менгеле. Беспечный и ленивый бонвиван, венгр любит выпивать, горланить песни и курить, прожигать жизнь, которую доктор Хохбихлер – так он его зовет, чтоб позлить, – отравляет ему, когда он возвращается на ферму: Менгеле презирает его и не думает этого скрывать. Если бы на ферме рассчитывали на одного только Гезу, Штаммеры давно бы сгнили в глуши саванны. Зато на деньги семьи Менгеле им удалось перебраться сюда, закупить сельскохозяйственную технику, увеличившую прибыли, а Гитта смогла прикупить одежды, постельного белья и посуды, о которых раньше не смела даже мечтать. Кроме того, Менгеле обладает ею, вот и считает себя вправе давать советы неудачнику Гезе. Ему давно следовало бы потребовать надбавки у своего хозяина, который бесстыдно использует его труд; а тому с женой надо поосмотрительнее воспитывать сыновей, их образование оставляет желать: например, Роберто – его стрижка «под горшок» неприлична, пусть почаще заходит в парикмахерскую. Не домашний очаг, а настоящий бардак, а все потому, что у главы семьи нет никакого авторитета. Стоит Гезе закурить или опрокинуть стаканчик сливовицы, как Менгеле читает ему нотации, напоминая о борьбе нацистов с раковыми болезнями, превентивных кампаниях против табака и химических добавок, о запрете курить в общественных местах, первых вагонах для некурящих в поездах Рейха. За столом он запрещает Штаммерам разговаривать по-венгерски, уверенный, что они составляют заговор или насмехаются над ним. Он требует цельнозернового хлеба, облегчающего ему пищеварение, и жалуется на мадьярские специи, от которых Геза с мальчуганами без ума: рыбный суп с томатами и перцами, телячьи котлеты, фаршированные гусиной печенью. Даже благоволя к музыке Листа, Менгеле презирает венгров: «малый народец», одаренный лишь «субкультурой». В Гезе якобы воплотились все пороки его страны, и Менгеле нравится их выпячивать, когда рогоносец-землемер проводит выходные с семьей. Редко выдаются воскресные обеды, на которых лишенный всех званий баварский медикус избавил бы Штаммеров от долгих исторических краснобайств о крахе Венгрии, во всех смыслах стоящей ниже «честной и трудолюбивой» Германии, которой та была весьма двуличной союзницей в военное время, а теперь вот расчленена, две трети ее территории оккупированы Советами, «примерное наказание для цыганского народца, умеющего делать разве что салями и паприку».

Загнанный в угол ринга, Геза ловко уворачивается от Менгеле. Униженный перед женой и детьми, он никогда не возражает напрямую – авторитарный немец слишком резок, – зато с наслаждением и лукавым юмором дразнит, издеваясь над его расовыми теориями и тевтонским превосходством: «Да ведь и Германия тоже оккупирована, доктор Хохбихлер», – осмеивая фюрера, которого называет «вегетарианским импотентом» и, к вящей радости детей и Гитты, неплохо с него обезьянничает, водрузив на голову дуршлаг, махая сжатыми кулаками, воинственно изогнув уголок губ с белой пеной слюны. Во всех раундах Геза побеждает Менгеле, а тот все превозносит Гитлера – «человека века и титана Истории в одном ряду с Александром Великим и Наполеоном», после чего встает на дыбы и с оглушительной руганью хлопает дверью столовой, чтобы укрыться на своей вышке. Геза, подбадриваемый сыновьями и батраками, которые постоянно жалуются на Менгеле, проявляет еще больший талант, выводя того из себя. Как-то в воскресенье он пытается сфотографировать его новеньким «никоном»; в следующий раз сообщает, что видел неподалеку подозрительную группу израильских туристов; а еще как-то, садясь за стол, говорит, что Менгеле с такими чудовищными усами похож на Граучо Маркса. Он не упускает случая подсунуть ему газеты, где говорится о его преступлениях, аресте какого-нибудь нациста, процессе над военными преступниками в Западной Германии или о подвижничестве Симона Визенталя. Чаще всего буфером между двумя мужчинами встает Гитта, и все заканчивается мирно. В иных случаях на выручку зовут Герхарда – и тот в конце концов приносит в хозяйство покой, коробку шоколадных конфет и пачку долларов в придачу, пока Геза снова собирается в путь – и Менгеле опять зловещий хозяин фермы.

Но в понедельник после Пасхи 1964 года, через несколько недель после того как Менгеле лишили всех университетских званий, у них доходит до рукоприкладства. По радио передают репортаж о процессе об Освенциме, он длится во Франкфурте уже несколько месяцев. Там то и дело звучит фамилия Менгеле, выжившие свидетельствуют о его злодействах и жестокости. Геза подзадоривает: «А ведь и вам, доктор Хохбихлер, следовало бы набраться смелости и восстановить справедливость! Вам, кто так рьяно доказывал, что смерть бывает ценной и полезной, отступать не пристало! Вы всего лишь исполняли свой долг, не так ли, вам не в чем себя упрекнуть? Тогда держитесь как солдат и отправляйтесь-ка, объясните вашим соотечественникам, что в Освенциме вы боролись против их вырождения и за их расовое здравие…»

Среди бесчисленных правил, установленных Менгеле для Штаммеров, есть одно непререкаемое: категорически нельзя упоминать об Освенциме. Запрещается даже произносить вслух название лагеря. И поэтому в тот день Менгеле прыгает прямо на Гезу, вцепившись ему в горло; готовый разорвать его, он изо всех сил сжимает шею венгра, который вопит и брыкается. Гитта и мальчуганы бегут разнимать их. Миклош оттаскивает нациста за волосы. Гитта от души вмазывает ему по бедру, из сада прибегает Роберто с граблями наперевес, у него угрожающий вид. Тогда Менгеле ослабляет хватку. Багровый Геза, пошатываясь, кричит, что это уж слишком, на сей раз кончено, raus (вон!): Хохбихлер, пошел отсюда, «сматывайтесь сейчас же, убирайтесь вон, или я позову полицию».

С затаившейся в уголке губ скверной ухмылкой Менгеле обводит Штаммеров надменным взглядом. Его так и подмывает все выложить им: Гезе – про то, что его жена – шлюха, а детям – что их мать дегенеративная мразь, – но, одумавшись, он только покусывает усы. Уж если в войну он вырвался из когтей Красной армии, ускользнул от американцев, а теперь скрывается от «Моссад», глупо совать голову в петлю только из-за того, что немного покувыркались в кроватке. Их четверо, не считая батраков, которые ненавидят его и охотно придут им на помощь. Менгеле спокойно скрещивает руки на груди; он здесь у себя дома, ферма наполовину принадлежит ему, и если уж ему пора сматываться, то пусть уезжают и они. Срочно вызван Герхард, чтобы уладить разрыв «полюбовно». Даже Гитта решается на это, ведь речь – о ее душевном здоровье и сохранении ее семьи, Петер зашел слишком далеко.

Согласовав все с Зедльмайером и воззвав к помощи Руделя, Герхард ищет пути отступления. Он что-то плетет Штаммерам об арабской тропке, возможной переправе в Египет, в Сирию, а может, и в Марокко; но все это ненадежно, переезды слишком трудны, и никто не хочет обузы в образе Хохбихлера, чья репутация в нацистских кругах перемахнула через океаны. Его семейке придется крепко подумать, как заставить Штаммеров и дальше опекать паршивую овцу. Арест замарал бы легендарную репутацию надежной и солидной семьи Менгеле, продолжающей свою сногсшибательную экспансию по Германии и всему миру. Они предлагают купить Гезе новую машину. Венгр медлит, упирается, наконец получает авто с кузовом и шофером и внушительную пачку денег, «необходимую сумму на расходы», уточняет он Герхарду.

Постылая любовь втроем возвращается на круги своя.

57

В феврале 1965 года в Монтевидео нашли труп в ящике – им оказался Герберт Цукурс. Заслуживший прозвища Рижский палач и Латышский Эйхман, он сгонял евреев в синагоги, запирал их там и сжигал заживо. Его убила группировка мстителей из «Моссад», «те, кто никогда не забудет». Вершители казни прикололи булавкой прямо к его коже вердикт, напечатанный на машинке: «Ввиду тяжести преступлений, в которых обвиняется Герберт Цукурс, особенно его персональной вины в убийстве тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, и ввиду чудовищной жестокости, проявленной Гербертом Цукурсом во время совершения его преступлений, мы приговариваем вышеупомянутого Цукурса к смерти».

Узнав о гибели своего второстепенного подобия, Менгеле удваивает бдительность. Он окружает себя еще большей сворой собак, приобретает сильнейший бинокль, следит за местностью дольше, когда сам несет караул. Однажды вечером, взобравшись на вышку, он различает вдали светящееся пятно. Фары гаснут, зажигаются снова и приближаются, сердце Менгеле стремительно колотится, автомобиль быстро взбирается по дороге, псы глухо ворчат, он сам, дрожа во мраке, заряжает пистолет и целится, хочет слезть вниз – но теперь, когда машина уже остановилась у входа, ноги отказываются служить ему. Он слышит, как хлопают дверцы, молодые голоса переговариваются о чем-то, замечает скользящие тени, псы лают, вот-вот накинутся, как вдруг раздается крик: «Это я, это я!» – вопит Роберто, приехавший с дружеской вечеринки.

Еще Менгеле укрепляет безопасность своей переписки с Германией, теперь он использует только заглавные буквы, как в детской игре: «П» означает его самого, «Р» – это Рольф, а «Ситу Один» – Серра-Негра… Запечатанные письма отправляются на абонентский ящик в Швейцарии, или, реже, другу семьи, живущему в Аугсбурге, потом их все забирает и распределяет Зедльмайер; обратная почта приходит на абонентский ящик в Бразилии на имя Герхарда. Менгеле, чьи меленькие каракульки легко распознать, отныне будет печатать письма на машинке.

В середине 1964-го, за несколько месяцев до казни Цукурса, он едва избежал больших неприятностей: до раскрытия всей системы его связи с Гюнцбургом оставался один шаг. Во Франкфурте прокурор Бауэр выдал ордер на обыск у Зедльмайера, уверенный, что он и есть посредник между Менгеле и всем их выводком. Но полиция не находит в доме Зедльмайера ни единого письма, никаких следов или компрометирующих улик – его опять предупредил о неизбежном рейде по телефону его полицейский осведомитель.

Западногерманские судебные инстанции, выдав ордера на арест, не проявляют особого старания в преследовании Менгеле. Больше года им потребовалось, только чтобы переслать в их южноамериканские посольства его отпечатки пальцев. Менгеле, еще работая в Парагвае разъездным торговым агентом, познакомился в одной немецкой колонии с машинисткой из посольства – та вывихнула лодыжку, и он ее вправил. Она знает его имя, но не его прошлое. Вернувшись в Асунсьон, молодая женщина удивилась, что врач не отмечался в консульстве, и сообщила об этом дипломатам. Следствие провели торопливо, вяло, и оно привело поверенного в делах к семье Круга, вранье которого приняли за чистую монету.

Бонн не выделяет на преследование Менгеле особых ресурсов и не отправляет для работы на месте ни агентов, ни засекреченных головорезов. Его спецслужбы, нашпигованные бывшими нацистами, не видят ничего зазорного в сближении с Руделем, Сассеном, Кругом или фон Экштейном, хотя те и не делают никакого секрета из своей приверженности Третьему рейху. ФРГ поднаторела в крючкотворстве и довольствуется лишь назначением цены за голову преступника против человечества; получив документы, подтверждающие, что Менгеле дали гражданство Парагвая, она переносит все поиски туда. Немцы в Западной Германии убеждены, что Менгеле живет в Асунсьоне или в департаменте Альто-Парана. В 1962 году они требуют его экстрадиции. Генерал Стресснер, уже предупрежденный Руделем о бегстве Менгеле в Бразилию, отказывает. Заметать следы для него – хитроумное удовольствие: Менгеле уже нет в стране, но, если бы его и арестовали на ее территории, Стресснер не выдал бы его – Парагвай защищает своих граждан. В следующем году канцлер Аденауэр обещает помощь для экономического развития в размере десяти миллионов долларов, если Парагвай отдаст доктора. Диктатор и слышать об этом не хочет. Бонн заключает, что беглец пользуется покровительством в парагвайских высших инстанциях. В 1964-м, когда весь мир, затаив дыхание, следит за процессом об Освенциме, западные немцы усиливают давление. Министерство иностранных дел публично заявляет, что Менгеле – гражданин Парагвая, живет в области трех границ и часто наезжает в Бразилию. Посол ФРГ в Асунсьоне требует от Стресснера лишить его гражданства под тем предлогом, что Менгеле лгал ради его получения. Президент повторяет, что Менгеле давно уехал и вмешательство западных немцев неприемлемо: если его превосходительство продолжит такие демарши, то будет объявлен persona non grata, – иностранные власти не смеют посягать на суверенитет Парагвая. Еще через несколько месяцев после обыска у Зедльмайера Фриц Бауэр заявляет через прессу: вознаграждение в пятьдесят тысяч марок ждет того, кто выдаст Менгеле; тот-де беззаботно живет под настоящим именем в Парагвае, у него там много денег, богатые друзья и высокопоставленные покровители. Парагвайский министр внутренних дел опровергает слова прокурора: нет, Менгеле уж скорее скрывается в Бразилии или Перу. Обличениям правительства Стресснера уже никто не верит, как вдруг еще год спустя в Парагвае арестовывают бывшего офицера СС, и тот клянется, что несколько раз видел там доктора Менгеле.

Немцы из Западной Германии натолкнулись на глухую стену. В 1965 году они назначают нового посла в Асунсьон, ему поручено оздоровить отношения двух стран: в Парагвае много немцев и их потомков, и эта страна – важная пешка в западной диспозиции, призванной воздвигать барьеры на пути разрастающихся партизанских марксистских отрядов, которыми в Южной Америке исподтишка руководят Москва и Гавана. Давление со стороны ФРГ насчет Менгеле прекращено.

На него больше не охотятся и израильтяне: возрастает сирийско-египетская угроза, на карту поставлено их выживание. «Моссад» не передал свои тайные бразильские сведения немецким спецслужбам, что вполне объяснимо, – но почему же он не связался напрямую с Бауэром, уже однажды выдавшим ему Эйхмана?

Загадка.

58

Государства, зависимые от превратностей «реалполитик», выдвигают на передовую журналистов и охотников за нацистами, привлеченных запахом славы, громкой сенсации и денег. Они тоже рыщут по всему Парагваю и сочиняют легенду о сверхгнусном типе, неуловимом, как Голдфингер, поп-символе зла, непобедимом, коварном и баснословно богатом, – он-де раскидывает преследователей и выходит без единой царапины из самых опасных передряг. Сейчас, в самой середине 1960-х, с экранов триумфально улыбается Джеймс Бонд, и доктор Менгеле становится жупелом. Одно лишь упоминание его имени леденит кровь, заставляет подскакивать тиражи книг и журналов: это архетип хладнокровного нацистского убийцы, чудовища и садиста.

Вот Менгеле в рубашке с коротким рукавом, снятый для чешского документального фильма одним бразильцем, который уверяет, что тот представился ему доктором Энгвальдом, живет на границе Парагвая и Аргентины и плавает по реке Парана на борту «Викинга». Аргентинский журналист раскопал, что он прячется на ферме неподалеку от парагвайского города Альтоса в объятиях прекрасной дамы: ведь Менгеле – не знавший отказов сердцеед. Он в прекрасной форме, несмотря на возраст, любит потанцевать и не упускает случая поразвлечься. Бывший эсэсовец якобы сделал себе пластическую операцию, как и его друг Мартин Борман (умерший в Берлине в 1945-м), с которым они мирно и регулярно обедают в лучших ресторанах Асунсьона и Ла-Паса. Некий лодочник признается, что Менгеле, грубый и неразговорчивый тип, отрастил бороду и постоянно плавает туда-сюда по Паране. Бывший телохранитель Бормана откровенничает в интервью «Санди таймс»: Менгеле-де вступил в ряды парагвайской армии в чине майора в северной группировке войск, где священнодействует как медик. В мае 1966 года бразильская полиция сообщает о задержании Менгеле; личность проверили, арестованным оказался какой-то немецкий турист. Еще через два года один бывший жандарм клянется, что пристрелил его, когда плыл с ним вместе в шлюпке вниз по течению Параны. Раненный в грудь и в шею, Ангел смерти сорвался в воду и утонул.

Миф о неуловимом убийце многим обязан Симону Визенталю. Побывавший в концлагере уроженец Галиции, выходец из семьи, почти полностью уничтоженной в годы Холокоста, он сразу после войны начал собирать информацию о нацистских преступниках, сначала в Линце, а потом и в Вене, где основал небольшой центр по документированию. Визенталь обрел международную известность после выхода его автобиографической книги «Я охотился на Эйхмана», где он приписывает себе решающую роль в похищении офицера СС, хотя на самом деле его участие было второстепенным; вклад Бауэра остается неизвестным, а люди из «Моссад» хранят самую строгую секретность. Для широкой публики, особенно американской, этот хитрый и умеющий очаровывать человек, который носит твидовые пиджаки и говорит по-английски и по-немецки с еврейским акцентом, воплощает знаковую фигуру одинокого народного мстителя, привыкшего к постоянной смертельной угрозе у себя в венском бюро, где висит огромная и устрашающая карта концентрационных лагерей и нацистского истребления. Он – последний из могикан исчезнувшего мира центрально- и восточноевропейских евреев. Если Визенталь и помог вычислить убежище многих нацистов и поспособствовал продлению, а потом и отмене срока давности за военные преступления в Германии, он прежде всего гениальный краснобай, очень быстро сумевший приручить мир прессы. И ныне, когда Эйхмана уже судили и казнили, он отдает все силы и неистощимую энергию преследованию Менгеле. Визенталь, который, несмотря на разветвленную сеть информаторов, не знает, где тот прячется, то и дело будоражит мировое общественное мнение, вбрасывая невероятные байки, дабы никто не забывал о преступлениях медика в белых перчатках, служившего в Освенциме, и чтобы виновный нигде не чувствовал себя в безопасности.

В июле 1967 года Визенталь выпускает книгу «Убийцы среди нас». Он посвящает Менгеле целую главу, озаглавленную «Человек, коллекционировавший голубые глаза».

Он присваивает себе авторство легенды об убийстве нацистом шпионки «Моссад» в Барилоче и расцвечивает ее яркими нюансами: белокурая и, как водится, сексуальная шпионка была стерилизована в Освенциме самим Менгеле, который узнает ее в Барилоче; он увидел лагерную татуировку на ее предплечье, когда танцевал с ней. После этого, выследив, когда она отправилась в поход по горной тропинке, он столкнул ее в пропасть.

Менгеле выглядит элитарной фигурой из высшего общества, успевая засветиться повсюду. Визенталь отслеживает его то в Перу или в Чили, то в Бразилии и даже в самых секретных тренировочных лагерях парагвайской армии. Он, окруженный группой телохранителей, ходит в лучшие рестораны Асунсьона и водит крутой черный «мерседес». Когда Насер отказал ему во въезде в Египет, тот уплыл вместе с Мартой на яхте на греческий остров Китнос. Встревоженный Визенталь отправляет журналиста – пусть тот задержит беглецов. Управляющий отеля на жемчужине Киклад заявляет, что немец с супругой накануне сдали номер и отплыли на паруснике в неизвестном направлении. «Менгеле снова выиграл раунд», – пишет Визенталь. Как и следующий: когда он убегает от группировки выживших в Освенциме, «комитета двенадцати», приехавших похитить его из отеля «Тироль» парагвайского города Энкарнасьона «темной и жаркой ночью» марта 1964-го, Менгеле с его шестым чувством поистине исчезает как волшебник: «Был час ночи, когда люди поднялись по лестнице на второй этаж, в комнату под номером двадцать шесть. Она была пуста, и постель еще не остыла». Менгеле, предупрежденный телефонным звонком о неминуемом приходе мстителей, за десять минут до этого бежал в джунгли в одной пижаме.

Визенталь припас для своих читателей самое новое открытие: в этом, 1967-м, установлено точное местонахождение преступника. «Менгеле скрывается… в милитаризованной зоне между Пуэрто-сан-Висенте, что на большой автодороге Асунсьон – Сан-Паулу, и замком Карлоса Антонио Лопеса[33], стоящим у самой границы, на реке Паране. Там он живет в белом маленьком домишке прямо в джунглях, в среде немецких иммигрантов. К его уединенному домику ведут только две дороги, обе патрулируются солдатами и парагвайскими полицейскими, имеющими право обыскивать все машины и стрелять по всем, кто не подчинится их приказам. А если полиция совершит ошибку, на сей случай предусмотрены четверо личных телохранителей, вооруженных до зубов и имеющих рацию и уоки-токи; они неусыпно охраняют самого Менгеле. Он платит им из своего кармана».

59

А пока по миру гуляют фантазии о всемогущем злодее, Менгеле сентябрьской ночью изводит себя черной злобой в той норе Серра-Негры, из которой не вылезал уже целых пять лет, с тех пор как в нее зарылся. В который раз тоска схватила его за горло. Не стоило читать старый номер «Шпигеля», тот, что Герхард нашел на станции автосервиса. Его вывело из себя интервью Альберта Шпеера, недавно выпущенного из берлинской тюрьмы Шпандау. Менгеле едва не подавился, читая откровения личного архитектора Гитлера, «понимающего, что он преступник», о его раскаянии. Он-де не знал и не ведал об истреблении евреев – это он-то, любимчик Гитлера, бывший рейхсминистр вооружений и боеприпасов, использовавший рабочую силу из концентрационных лагерей? Увидев фото Шпеера, с пристыженной рожей позирующего перед своей роскошной виллой в Гейдельберге, Менгеле в бешенстве отшвыривает журнал. Теперь ему точно не заснуть, и он встает и поднимается на вышку.

Кутаясь во тьму, он вслушивается в скрипичное кончерто гроссо Шумана, звучащее несмотря на нежное жужжание – и днем и ночью тот же стрекот, нежная музыка тропиков. В листве шуршит ветер, и Менгеле, вдыхая тухловатый запах гнилых плодов хлебного дерева, думает о ранней смерти Шумана, измученного слуховыми галлюцинациями, о самоубийстве Бернхарда Фёрстера после провала «Нуэвы Германии», основанной им вместе с женой Елизаветой Ницше, о времени, которое течет в этом пейзаже с неизменными сезонами, так обостряющем его тоску по родине и опустошенность: ему не хватает осенних туманов, первого снега в ноябре, и цветущих по весне лугов, и серебрящихся озер его юности. Менгеле знает: появись он там – ему не избежать тюрьмы. И он спрашивает себя: не лучше ли ему покончить с собой, чтобы больше не мучиться от пустоты и пытки изгнанием, от этой игры в гусёк[34], которую он заведомо проиграет, – столько союзников предают его и столько развелось врагов.

Франц Штангль, бывший комендантом лагерей уничтожения в Собиборе и Треблинке, в феврале арестован в собственном доме в Сан-Паулу бразильскими властями, незамедлительно экстрадировавшими его в ФРГ. Едва прозвучала новость о его задержании, как полный негодования Герхард поспешил в Серра-Негру заверить Менгеле, что он готов выступить гарантом безопасности для офицера СС, его соотечественника, «примерного служаки, лучшего из комендантов польских лагерей», – сказал Герхард тому, кто виновен в гибели миллиона человек. Менгеле удалось убедить его успокоиться и немного утихомирить неонацистскую активность в регионе Сан-Паулу, иначе он рискует привлечь внимание полиции и привести полицейских прямо к нему. К мучениям, вызванным арестом Штангля, добавляется в июне еще и разочарование в Шестидневной войне, за которой Менгеле ежедневно следит по новостям из телевизора, за несколько недель до этого купленного Гезой в подарок сыновьям. Насер – мифоман, он не лучше Перона. Его армии вместе с войсками арабских союзников раздавлены кучкой еврейских недоносков, сумевших овладеть Иерусалимом, Голанскими высотами, Синаем, всей Палестиной – Менгеле не может опомниться.

Дрожа от холода и слабости на смехотворной вышке, он следит за красной луной, скрытой за чреватыми дождем чернильными облаками. В ту сентябрьскую ночь 1967 года Менгеле предчувствует, что погиб. Он уже ничего не понимает в отторгшем его мире, которому больше не принадлежит, мире, извергнувшем его, – его, «форейтора дьявола». Всю южную зиму он смотрел по телевизору, как молодые немцы протестуют против дедовского порядка, дисциплины, иерархии, властей, как предъявляют старшим счет, как отвязные косматые юнцы приплясывают на Лете любви в Сан-Франциско или выбирают дорогу в Катманду[35], как в Америке белые встают на защиту черных. От нынешних немецких художников его просто тошнит – эти первые товарищества, выдвинувшиеся в Кельне, Мюнхене и Западном Берлине, Бойс и его социальные скульптуры из угля, строительного мусора и оксидированной стали, группа «Зеро», Рихтер, Кифер, венские акционисты Брус, Мюль и Нич[36], вспарывающие себе кожу и малюющие белые холсты собственной кровью, и психоделические музыканты, чьи провоцирующие синтезаторы, флейты и разряды перкуссий убивают вагнеровский лиризм. Их протяжные космические речитативы достигают самых глубоких недр немецкого духа и кричат о своем отчаянии, вытаптывая прошлое. Преследуемые образами войны, скульпторы, живописцы и музыканты бегут из ныне слащавой Германии, от ее лицемерия и бесконечной лжи, от презренной истории их родителей-хищников, от Германии с ее разрушительной яростью, камерой пыток, трясиной грехов человеческих, той Германии, что для них походит на правую створку «Сада земных наслаждений» Босха, страны ада и дьявола, очага кошмарной чумы, только что опустошившей Европу, с ее фабриками смерти Освенцимом и Треблинкой – из Германии Менгеле.

60

Провести вечерок у телевизора становится ритуалом для Штаммеров. Менгеле в домашних тапочках, закутавшись в одеяло, с дремлющим Сигано на коленях, жадно пережевывает хронику текущих событий, уставившись в телеэкран. Он заставляет смотреть новости и Гитту с мальчиками, расхваливает «мужественную» диктатуру бразильских военных, «решительное» вторжение Советов в Прагу, заставляет их радоваться тому, что американцы увязли во Вьетнаме, жалеть о закате Запада, «зараженного материализмом и индивидуализмом, всеми этими мерзостями, занесенными из Соединенных Штатов после окончания войны», издеваться над студенческими бунтами 1968-го, над «этими безродными кретинами, которые путают свободу с анархией». Немецкие выпуски новостей озлобляют его, большая коалиция под руководством «нациста Киссинджера и дезертира Брандта», «слабоволие и бесхозяйственность правящих кругов», и маленькие Штаммеры исподтишка посмеиваются, когда дядя Петер заводит долгую и нудную ругань про «предателей, крыс, сепаратистов, лгунов и вонючих задниц», стоит на телеэкране появиться какому-нибудь министру или переметнувшемуся в демократию нацисту, или когда, спрыгнув с дивана, он большими шагами ходит туда-сюда по гостиной, клянясь, что ненавидит Ветхий Завет и христианство, «потому что они-то и виноваты в упадке» его далекой родины. Но Зедльмайер все-таки привозит ему ободряющую новость: 1 июля 1968 года при загадочных обстоятельствах умер его самый опасный враг – прокурор Бауэр.