Исчезновение Йозефа Менгеле

61

На сей раз никакой вышки нет, зато есть ограда: Менгеле сразу начинает активные фортификационные работы. Расставляет колышки, связывает их веревкой, копает глубокие ямы, в которые вбивает высоченные двухметровые столбы; земля твердая, ему приходится корячиться, работая киркой и буравом под насмешливым взглядом Гезы, наблюдающего, как он надрывает хребет, неделями буравя одно место, бросая и начиная заново, с угольником в руках, потому что столбы косо садятся в пологий склон, приходится засыпать прогалины гравием, заливать цементом с водой, окучивать столбы, вколачивая поддерживающие балки и наконец фиксируя их в вертикальном положении с помощью фанерных пластин, одной, второй, третьей, квадратные панельки из противогнилостной древесины, которые он покрывает лаком и окрашивает белой краской. За крепкой изгородью его диспозицию довершает защитный рядок кустиков и лимонных деревьев.

Делать больше нечего, и Менгеле с трудом привыкает к новому месту. Ему пришлось расстаться со многими из своих дворняг, и в этих местах, где народу погуще, чем в Серра-Негре, он прогуливается лишь на рассвете и в темноте. Он что-то мастерит, чинит полы и двери, сбивает этажерки для книг и избегает общества Штаммеров. Гезы теперь не бывает только по два-три дня в неделю, и Менгеле охотно возобновил бы отношения с Гиттой, но та его больше не хочет, его склочный характер в конце концов ей опротивел. Менгеле часто обедает один на кухне или перед телевизором. Заполняет черными чернилами страницы своего дневника, пишет плаксивые стихи и по-прежнему исследует фауну и флору. Он следит за жизнью банановых пауков, жуков-скарабеев и всерьез пристрастился к изучению blattodea – Штаммеры, как и все вокруг, зовут их тараканами. Неспособный схватить их руками – он прочитал, что эти твари могут менять направление бега двадцать пять раз в секунду, – он приманивает их, оставляя на полу ванной кусочки сахара или мясные объедки, чтобы потом посмотреть на их белую кровь, брызгающую из раздавленных туловищ, и зарисовать в своих школьных тетрадках их большие преданные глаза, их спинки, отсвечивающие разными красками, расцвеченные психоделическими мотивами. Оторванная лапка быстро отрастает заново. У них шесть лапок, крепящихся на восемнадцати суставчиках; длинные усики и пушок на боках позволяют им улавливать малейшее колебание воздуха при приближении хищника. Менгеле завидует этим счастливым насекомым, не ведающим ни буквы закона, ни Уголовного кодекса; говорят, они выживут даже после атомного взрыва. Он с удовлетворением отмечает, что самый вредоносный из тараканов – прусак: разносчик микробов, он вызывает у человека аллергические болезни. Если кашицу из тараканов приложить к ране, боль утихнет. В следующий раз, когда Гитта порежется, готовя салат, он приложит к ее больному пальцу тараканий бальзам. А еще лучше – к лодыжке Роберто: вот парень сорвиголова, вечно получает травмы, гоняя в футбол. В такой поганой жизни это хоть забавляет его.

Поганая жизнь – повседневный лейтмотив. Схватки с Гезой и Гиттой по любому поводу – обоев при входе, меню, счетов за электричество, выбора предметов для мальчуганов, которые скоро бросят лицей; приступы тоски и бессонница: что там делают израильтяне и какие козни замышляет Визенталь? Вот растрезвонил всем, что он скрывается в Парагвае, – Менгеле читал вырезки из прессы. А вдруг это диверсия, чтобы он ослабил охрану? Пресса утверждала, что Эйхман прячется в Кувейте, а «Моссад» в это время готовил его похищение в Аргентине. А те два здоровых мужика, которых он недавно встретил в лесу? Что, если его выдадут Рудель или Барби? В письмах Менгеле в Гюнцбург все больше паники: Алоису надо бы присылать побольше денег Штаммерам. Менгеле все подсчитал: вознаграждение пятьдесят тысяч марок превышает цену его доли в новом доме. Если Геза его вышвырнет, то внакладе не останется! Менгеле жалуется Гитте: его семья недостаточно щедра. Весь 1969 год исправлять положение приходится пожарному Зедльмайеру. Он приезжает в Каейрас подмаслить Штаммеров и успокоить Менгеле.

62

Теперь, когда Менгеле перебрался поближе к Сан-Паулу, Герхард чаще навещает его. Как-то после обеда он приезжает вместе с худощавым человеком лет пятидесяти, говорящим с сильным австрийским акцентом. У Вольфрама Боссерта короткая стрижка, выбритые виски, темный галстук поверх белоснежной рубашки, на ногах – черные ботинки. Штаммерам он протягивает пирожные, а тому, кого Герхард представляет ему как Хохбихлера, – руку с приветливой улыбкой. Он счастлив познакомиться со швейцарским фермером, чьи таланты ему так расхваливал его соотечественник.

Оба австрийца встретились впервые несколько лет назад в немецком клубе в Сан-Паулу. Бывший капрал вермахта, Боссерт тоже приехал в Бразилию после разгрома Рейха в поисках золотых гор. Он начальник отдела снабжения у бумажного фабриканта, не такой уж преуспевающий, но все-таки устроился получше, чем соотечественник. Большой любитель классической музыки, его даже прозвали за это Музикусом. У Боссерта большие интеллектуальные и художественные запросы, он любит разделить их с окружающими. Он мог бы развлечь Менгеле в его каждодневном унылом прозябании.

Герхард так настаивал, что военный преступник согласился принять Боссерта при условии: тому не скажут, кто он на самом деле. Пока все пьют чай, Менгеле разглядывает и оценивает незнакомца. Его происхождение и послужной список не впечатляют, но взамен – определенный культурный уровень и, видимо, несгибаемые убеждения: расист, антисемит и реакционер, Боссерт излагает свой бревиарий ненависти, не фальшивя. Это фанатичный нацист, потерявшийся солдат Гитлера, которого называют «истинным немцем, самым знаменитым немцем всех времен», – охотно добавляет он. В последующие недели он часто наведывается в Каейрас, всегда вместе с Герхардом, – он заинтригован молчуном-швейцарцем в деревенской шляпе. По его речи, баварскому акценту, который тот так и не научился скрывать, и по некоторым рассуждениям об истории и биологии он догадывается: Хохбихлер – непростая птица.

Общество Музикуса вовсе не докучает Менгеле, но он остается настороже: а вдруг это спящий израильский агент, талантливый актер, продажный шпик? Герхард в это не верит. Он знаком с его «прелестной» женушкой Лизелоттой, у которой, «между нами, аппетитная попка, доктор», и двумя малышами – Сабиной и Андреасом; опасаться тут Менгеле нечего, и ему стоило бы раскрыть Боссерту свою подлинную личность. Герхард уже рассказал об этом Зедльмайеру, и тот дал согласие, коротко побеседовав со служащим в свой последний приезд в Бразилию.

Скрепя сердце Менгеле доверяется Боссерту; но тот обязан в присутствии Герхарда поклясться головками своих детей, что никому не откроет его тайны.

63

Впервые с тех пор как Менгеле перебрался в Бразилию, он отваживается выйти за ограду. Каждую среду по вечерам он, возбужденный, зачесав назад набриолиненные волосы, тщательно одевшись и спрятав в карман плаща револьвер, отправляется ужинать к Боссертам. По первости его должен был сопровождать Герхард – Менгеле боялся ловушки. Теперь его ровно в девятнадцать часов встречает в Каейрасе Музикус, и, когда рассасываются автомобильные пробки, они за двадцать минут добираются до неприметного особнячка в пригороде Сан-Паулу – это германский анклав семьи Боссерт: строгие семейные портреты, альпийские статуэтки и вазы из гмунденского фаянса – вот как живут супруга и дети-паиньки, тепло встречающие дядю Петера. Менгеле, оказавшись в центре всеобщего внимания, обрел оазис; на несколько часов он забывает о своей отверженной жизни, Штаммерах и вечном страхе. Он учит Сабину и Андреаса играть в монополию, не стесняясь наливает себе несколько тарелок супа с печеночными кнелями и кладет свиное жаркое, которое Музикус разделывает, слегка нервничая. Встретить того, кто коллекционировал голубые глаза, живого нациста, прославившегося на всю планету, – какая честь для четы Боссерт. Едва ужин подходит к концу, Лизелотта удаляется на кухню мыть посуду, а оба мужчины уединяются в гостиной – послушать классическую музыку.

Они горячо толкуют о том о сем. Точнее сказать, Боссерт смакует шнапс и посасывает фарфоровую трубочку, пока гость жалуется на горькую судьбу и исходит желчью: нордическая раса, раболепствующие евреи, биологическое превосходство, гордый и героический немецкий народ… До бесконечности может излагать Менгеле свои старые размышления, навязчивые идеи и тревожное и паразитическое видение мира, основанное на дегенерации Германии и Австрии «под управлением дезертира Брандта и еврея Крайского». «Насильственная стерилизация и уничтожение непродуктивных сил совершенно необходимы, дабы снизить рождаемость у самых примитивных существ и сохранить чистое и невинное развитие природы после тысячелетних уступок иудео-христанской идеологии»: австрийский капрал кивает, стесняясь конспектировать суждения инженера человеческой расы, которому угодливо льстит, – никогда еще ему не приходилось встречать ученого такого масштаба. Менгеле обрел ученика, которого искал, с тех пор как в Буэнос-Айресе умер Хаасе; десять лет назад это был Круг, и теперь вот Герхард: все это не больше чем презренные адъютанты. Мёрике, Новалис, Шпенглер… Музикус читает буквально все, что бы он ни порекомендовал. Музикус слушает и диски, которые он посоветовал, и бросается изучать эллинизм, ботанику. Даже его страсть к тараканам ценит Музикус – так исступленно он восхищается старым нацистом. Менгеле рад, что имеет такое влияние на этого послушного и ограниченного человека, так непохожего на Штаммеров, насмехающихся над его причудами и обдирающих его как липку. Дикари: он плюет на венгерскую семью каждую среду по вечерам. Не дай бог не то что возразить ему, но даже перебить – это Боссерт испытал на себе, когда скромно предложил все же принимать их желания в расчет, в своих же интересах. Менгеле оборвал разговор, в глазах мелькнуло безумное бешенство.

Незадолго до полуночи Музикус провожает его. Он поражен тем, как резко меняется выражение лица гостя, едва они приготовились выйти. Беспардонный болтун вдруг замыкается в себе, натягивает по самые уши широкополую шляпу и, сморщив лицо и затрясшись, поднимает воротник пальто. От одного вида полицейского его бросает в пот, а в машине он закрывает руками лицо и наклоняется головой вниз, завязывая шнурки на ботинках, как только они останавливаются на красный свет и рядом с ними встает чей-нибудь автомобиль. Вернувшись от Боссертов, Менгеле тут же переодевается в рубище затравленного зверя.

И все-таки он соглашается съездить с друзьями на выходные в джунгли и даже впервые с конца 1950-х годов разрешает Музикусу себя сфотографировать. Боссерт старательно убеждает его, что он неузнаваем, и подбадривает оставить этот уединенный квартал, иначе он скоро кончит плохо. «Так ведь может и руки на себя наложить», – говорит он жене, после того как однажды ночью довез его до термитника. А его лоб, так явно выдающийся вперед? А щербинка меж резцов? Боссерт настаивает: да он ничем не рискует, никто на него и не взглянет. Начинается долгое перевоспитание. Менгеле вместе с Герхардом и Музикусом позволяет себе короткие выходы, подальше от Штаммеров, и если на улице тепло, то без шляпы и плаща. Изгнанник инкогнито пробирается в город, в автобусе его сопровождают дети Боссертов, они с ним и в кино, и в супермаркете. Он в испарине от страха, как бы его не опознал кто-нибудь выживший в Освенциме или некстати появившийся физиономист, но сжимает зубы, овладевает собой (немного) и, бывает, позволяет себе помечтать о жизни другой, не столь изувеченной на старости лет. Семья в который раз уступила очередной его прихоти – помогла приобрести маленькую квартирку в Сан-Паулу, он будет ее сдавать и получать плату. Но бизнес есть бизнес: свидетельство о собственности оформлено на имя Миклоша Штаммера.

64

На следующий день после того как ему исполнилось шестьдесят, у него боли в животе, отвратительные судороги – должно быть, из-за сырного пирога Лизелотты, прокисшего по жаре, или из-за стресса: на той же вечеринке Герхард с дрожью в голосе сказал, что очень скоро навсегда уезжает из Бразилии. Он не тянет здешней жизни в финансовом плане, да и у жены и сына, возможно, серьезные проблемы со здоровьем, им предстоит целый ряд обследований, анализы крови, рентген, пункция костного мозга, а это предпочтительнее делать в Австрии, где за ними будет обеспечен лучший уход. «А я, а я?» – спрашивает Менгеле. Его новой нянькой станет Боссерт, он будет связным между Гюнцбургом и Штаммерами, будет передавать ему почту и покупать все, что понадобится. Вот и прощальный подарок – Герхард преподносит ему свое удостоверение личности. Надо всего лишь заменить его фото на фото Менгеле, детская шалость. Музикус поможет заламинировать документ, для административных дел он будет ему просто незаменим, а то фамилия Хохбихлер – слишком похоже на грубую фальшивку, может и не сработать.

Боли в животе снова приходят через несколько месяцев, острые, страшные. Менгеле мучают колики. Он прикладывает к животу пузырь со льдом, обмазывает зеленой глиной, размазанной в горячей воде, целый день не ест, но ничего не помогает, ни настой боярышника, ни лекарства и антибиотики, купленные для него Боссертом. Боль усиливается, на смену диарее приходят вспучивание, приступы рвоты, сильный запор, его кишечник не опорожняется, а организм слабеет, на шее вздуваются лимфатические узлы, поднимается температура. Когда однажды утром Менгеле, проснувшись, нащупывает на животе шишку, он сразу думает, что это опухоль или, может быть, его отравили Штаммеры – чтобы им достались и квартирка, и дом, и его записные книжки, за которые издательство отвалит им целое состояние. Он корчится от боли, но отказывается ехать в Каейрас на врачебный осмотр. «Слишком опасно», – бормочет он Боссерту, примчавшемуся к его изголовью. Геза тоже против, он боится возможных трудностей после визита к доктору и к тому же не верит ни в какую болезнь: их сосед-компаньон, старый лис-ипохондрик, в конце концов выкарабкается, как всегда. И все-таки на сей раз недуг тяжел. В последующие дни Менгеле не может есть, с трудом пьет, и во рту у него ядовитый и отвратительный привкус дерьма. Наконец, поразмыслив здраво, он догадывается: это приступы фекалоидной рвоты, перитонита, ему вот-вот настанет конец. Надо как можно скорее обращаться к специалисту. Боссерт везет его в больницу в Сан-Паулу.

Медик прощупывает живот стонущего доходяги, вглядывается в холодное как мрамор лицо, белоснежные усы и морщинистый лоб и запрашивает медицинскую карту, составленную на основании документов, оставленных Боссертом в приемном покое. Рентгенологи вот-вот дадут свое заключение. Врач озадачен. За двадцать лет карьеры, признается он, ему еще не приходилось видеть, чтобы организм белого пациента к сорока шести – сорока семи годам был так изношен: должно быть, жизнь у господина Герхарда была весьма нелегкой. Музикус вдруг спохватывается: в этих поддельных документах Менгеле датой рождения вписан не 1911-й, а 1925 год. Он ссылается на ошибку больничной администрации, сейчас он попросит исправить, доктор прав, больной на десяток лет старше, мое почтение, доктор. Тут кстати появляется и медсестра с рентгеновским снимком внутренних органов. «Сейчас все будет в порядке, Вольфганг, все будет в порядке», – говорит своему мертвенно-бледному гуру Боссерт.

Кишечник действительно закупорил темный плотный шар величиной с бильярдный. Рак? Нет, скорее кишечная непроходимость. Может, он проглотил инородное тело? Нет, он уже сколько дней ничего не ел, первые болевые приступы появились в прошлом году. Что же тогда? Загадка, но нужно оперировать, и немедленно.

Врач извлекает из живота Менгеле впечатляющий клок волос. Из-за его привычки покусывать усы волосы слиплись и закупорили транзит. Он во всех отношениях легко отделался. «Вольфганг Герхард» оплачивает лечение в стационаре и отбывает в неизвестном направлении.

65

Выходит Менгеле пошатываясь. Разрез у него заживает, но силы уходят, дряхлеющее тело посылает тревожные сигналы. Стоит ему взяться за полено, как в поясницу вступает, а иногда преследующие его мигрени так сильны, что приходится по нескольку дней не вставать, лежа в темноте. Простата распухает, зрение падает, изводят зубные боли. В конце 1972-го он с помощью обрывка веревки и ножа сам выдирает себе гнилой зуб, потому что иначе верхняя челюсть воспалится изнутри. Боль невыносимая, как будто кузнец молотом сбивал зубную эмаль; все нервы зашлись в содрогании вопля. Походов к врачам Менгеле избегает, до сих пор напуганный замечанием больничного доктора о дате рождения – удостоверение личности было отравленным даром Герхарда. Он знает, что приходится платить за стресс, одиночество и бессонные ночи десяти последних лет, физические нагрузки под палящим солнцем, унижения и споры, расставания, зной, меланхолию и влажность, за его высохшее сердце, отмершее сердце. Снова возвращаются нездоровые мысли, тень смерти. Безразличие Штаммеров к его беде повергает его в отчаяние.

Он рассчитывает только на последнего союзника – Музикуса. Но Боссерт не Герхард. Он не вскочит в свой «фольксваген», чтобы примчаться из-за любой царапинки: не до такой степени фанатично предан, как был его соотечественник. Хоть он и восхищается упорством беглеца, но вовсе не собирается приносить ему в жертву ни карьеру, ни семью. Менгеле – эгоцентричный манипулятор. Боссерт был оскорблен его цинизмом по отношению к Герхарду, чья судьба сейчас – череда бедствий: медицинские обследования в Австрии показали, что у его жены рак желудка, а у сына – рак костей. Лечение стоит бешеных денег. Герхард обратился к бывшему протеже – он целых десять лет не требовал с него ни сентаво за верную службу. Но Менгеле недовольно фыркает, уверенный, что Герхард вымогает у него деньги, раздувая общую сумму расходов на лечение: уж лучше было бы смириться с неизбежностью, ведь его жена все равно скоро умрет, и чего тогда разбазаривать чужие средства! Если б Боссерт не настаивал, Менгеле не попросил бы своего брата помочь Герхарду, да к тому же, размышляет Боссерт, и этого бы не сделал, не опасайся он, что бывший и ныне безутешный фактотум продаст какие-нибудь его секреты журналисту или полиции. Менгеле же, верный себе, потом написал Герхарду, что потрясен скаредностью своего семейства.

Старый нацист раздражает всех окружающих. В начале 1970-х он приводит в уныние последний остающийся кружок верных друзей, хныча над своей судьбой и вмешиваясь в личные дела ближних, расточая советы, выклянчивая постоянное внимание к себе (а еще деньги и письма), точно малое дитя. Марта пишет ему редко. Алоис не переносит, когда тот критикует его методы воспитания сына Дитера, хотя Йозеф с ним даже незнаком; возмущен, что он позволяет себе передать ему черный список семей, которых в Гюнцбурге следует избегать, – на тот случай, если Дитер вздумает жениться. Еще Алоис просит его прекратить присылать их племяннику Карлу-Хайнцу длинные послания, в которых он мусолит свое разочарование, восхваляет фюрера и евгенику, поносит ФРГ, между прочим, весьма снисходительную к ним. Мировой порядок изменился: после смерти отца в 1974 году Дитер отказывается следовать советам дядюшки из Америки. Даже верный Зедльмайер и тот устал от утомительных переездов в Бразилию и обратно, упрямства и вечного оханья Менгеле, его непрерывной ругани со Штаммерами и недостатка благодарности. Никакой другой беглый нацист не удостоился такой поддержки! Менгеле стал обузой, но гюнцбургский клан не может бросить его: окажись он арестован, тут же вскроются непрекращавшиеся связи семьи с Ангелом смерти, а это драма для бизнеса мультинациональной корпорации, сбывающей продукции на миллионы марок и теперь насчитывающей более двух тысяч работников. В 1971 году Зедльмайер, свидетельствуя под присягой, все-таки лгал следователю: Менгеле-де никак не связан со своей семьей; он никогда не работал на фирме; он, скорее всего, живет в Парагвае – об этом Зедльмайер, как и все, прочел в газетах; последний раз он встречал его больше десяти лет назад в буэнос-айресском аэропорту.

66

Рольф Менгеле – юноша неуравновешенный. Стоит ему войти куда угодно, как его встречают смущенным молчанием, отводят взгляды. Менгеле, тот самый… да, Менгеле. Сын Сатаны. Проклятущая фамилия: она его крест и знамя; никогда не забыть ему, как был он подавлен и опечален в тот день, когда после похищения Эйхмана прочел в газетах, что дядя-весельчак, балагуривший с ним в отеле «Энгель», травя байки про гаучо и индейцев, был его отцом, врачом-истязателем из Освенцима. Смертоносная фамилия: Рольф, воспитанный матерью, выучившийся во Фрибурге на адвоката, сторонится клана в Гюнцбурге. Он презирает молчание семьи Менгеле о преступлениях его отца и их пренебрежение к его жертвам. Ему ненавистны их родовая солидарность, корыстолюбие, подлость. Рольф склоняется к левым, к борьбе против капитализма и фашизма, «мерседесов», лицемерия и чистой совести благопристойного западногерманского общества. Рольф – протестное дитя послевоенного времени. Кузены Дитер и Карл-Хайнц называют его коммунистом. Бунтовщик, но бунтовщик шатающийся, запутавшийся во внутренних противоречиях, измученный неотступной и ядовитой тенью отца.

В мюнхенской Пинакотеке он, стоя у переплетения обнаженных тел на рубенсовском «Падении проклятых», невольно думает о нем, стоящем на перроне для отбора, великом оркестраторе балета ужаса и смерти, бесе в белоснежной униформе, отправлявшем людей во мрак. Если б только он и вправду погиб в России, как гласила семейная легенда… Если б только Рольф набрался храбрости послать его куда подальше, объявив о своем браке не с благонравной немочкой, а с польской еврейкой или негритянкой из Заира, или устроился бы в кибуц, как поступил один из его близких друзей, или собрался бы с духом и донес на него в полицию. Но Рольф не способен на такое. Это было бы отцеубийством, привело бы к другим терзаниям, к следующей драме. Его отец – Йозеф Менгеле. Он – сын Йозефа Менгеле. Рольф должен узнать, почему и как – эти отборы, эксперименты, Освенцим. Старик не чувствует никаких сожалений, угрызений? Он и вправду тот свирепый зверь, о котором пишут в газетах? Он до такой степени злодей и дегенерат? Можно ли помочь ему спасти его душу? И сам он, Рольф, из-за его преступления тоже по определению дурное существо?

В начале 1970-х отец с сыном начинают писать друг другу чаще и чаще. Менгеле долго пренебрегал Рольфом, поскольку тот был пристегнут к юбкам Ирены. Он предпочитал ему Карла-Хайнца, своего духовного сына – уж того-то он смог направить на путь истинный еще в Аргентине, когда тот был подростком и жил рядом. Но теперь, едва избежав смерти, Менгеле втемяшил в голову воскресить отношения с биологическим сыном, которого он видел в Швейцарии пятнадцать лет назад и всего десять дней. Он ждет от него сочувствия, которого его лишили все остальные, и без снисхождения вываливает на него все свои повседневные горести – проблемы со здоровьем, синуситы, повреждение спинных дисков: «Вероятно, начинается артроз позвоночника», – надеясь разжалобить Рольфа и зная, насколько тот слабей и чувствительнее остальных членов клана Менгеле. Повинить, пощекотать гордыню, поманипулировать. Отец нарочно расхваливает сыну достоинства кузена Карла-Хайнца – «вот немец что надо», трудолюбив, скромен и приятен – и регулярно присылает ему денег тайком от Алоиса и Дитера; вот бы и Рольфу подумать о том же. Он хочет настроить сынка, молокососа, «сбитого с пути объевреившейся прессой, продавшейся всевластию денег», против толерантного воспитания Ирены и фрибургского башмачника. «Без власти мир ни на что не годен и бытие утрачивает всякий смысл», – пишет он ему. Менгеле критикует его образ жизни, внешность его жены и даже не прикидывается удивленным, узнав о его сердечных неприятностях: женившись, Рольф всего год спустя разводится. Когда молодой человек отказывается заканчивать диссертацию, отец выражает явное презрение к такому отсутствию честолюбия: «В наши дни каждый – адвокат; хочешь, чтоб я тобой гордился, – стань доктором права». Потом Менгеле смягчается и выклянчивает хоть немного нежности: фотокарточки, открытки с видами Шварцвальда и Мюнхена; он такой несчастный и покинутый «в джунглях, сосланный на край света».

Рольф отбивается, уступает, отвергает, спрашивает: но как же Освенцим, папа? Менгеле заявляет, что невиновен во вменяемых ему преступлениях. Он сражался за «не подлежащие сомнениям традиционные ценности» и никогда никого не убивал. Наоборот: решив, что вполне способен к этой работе, он спасал жизни. Никакой вины за собой он не чувствует. У Рольфа просто мало информации, ему следует поучиться забывать о некоторых печальных событиях: вредоносная это затея – вечно копаться в прошлом. Германия оказалась в смертельной опасности. Кроме того, отцу и сыну подобает любить друг друга, что бы ни случилось. Он просит навестить его в Бразилии, «с открытым сердцем, без предрассудков».

Рольф напряженно раздумывает. В глубине души он понимает: обрести душевный покой ему суждено лишь в столкновении с родителем, медиком, который смеялся в Освенциме и насвистывал оперные арии, выбирая людей для опытов. Лицом к лицу, как мужчина с мужчиной, Менгеле против Менгеле. Они начинают обсуждать поездку, как вдруг в семье Штаммер происходит новое побоище.

67

Менгеле поднял руку на Гитту. В драку переросли глупые пререкания из-за последней дольки шоколадки, разбитого горшочка с вареньем, некстати потисканной попки бывшей танцовщицы: распря из-за сущих пустяков, но Гитта принялась вопить, и Менгеле влепил ей оплеуху. Геза оттаскивает поддатого нациста и немедленно звонит Боссерту. Пусть-ка Менгеле поживет несколько дней у своих дружков, этого хватит, чтобы Зедльмайер успел пересечь Атлантику. На сей раз Штаммеры встали насмерть; даже пять тысяч долларов, которыми машут у них перед носом, не производят никакого впечатления: после тринадцати лет жизни бок о бок расставание – дело решенное, прощай, Петер, прощай, Хохбихлер, скатертью дорога. Что же делать Менгеле? У Музикуса нет связи с Герхардом; Рудель улетучился. Единственный возможный вариант и тот увильнул. Некий близкий приятель, сперва согласившийся приютить его, потом отказал: услышав обо всем от Музикуса, он ночами глаз не может сомкнуть – ему кажется, что таинственные незнакомцы выслеживают его. Жене Музикуса Лизелотте не нравится, что стоит мужу отвернуться, как Менгеле лапает ее ноги и зад; Боссерт поклялся ей, что он не явится к ним сеять смуту. Время идет, Штаммеры уже продали ферму в Каейрасе и поселились в роскошной вилле площадью тысяча квадратных метров в Сан-Паулу; у Менгеле и Сигано есть два месяца, чтобы освободить место, иначе в конце января 1975 года их выкинут на улицу. Не видя выхода, шестидесятилетний старик решается на немыслимое: в первый раз после бегства из Буэнос-Айреса он поживет один. Геза, узнавший о его связи с Гиттой, всерьез хочет заставить его дорого заплатить за это. Он подвергает его последнему унижению: купив для Менгеле жалкую мазанку-бунгало в нищенском квартале Сан-Паулу под названием Эльдорадо, требует с нациста платить ему за аренду жилья из его же части выручки от продажи фермы в Каейрасе; куда уж Менгеле до понимания подобной справедливости.

Падение. Головокружительное ощущение – когда Боссерт высаживает его у нового жилища, словно выбрасывая пустую бутылку, и, ни слова не говоря, исчезает со смущенной улыбкой. Дверца хлопает, Сигано лает, а Менгеле чуть не падает от тоски, отодвигая дверь и вдохнув влажный смрад подвала, ведущего в преисподнюю. Интуиция подсказывает ему, что следующий этап низвержения в пропасть – кладбище или тюрьма. Эльдорадо! Лачуга на улице Альваренга мрачна, стены серо-зеленые, крошечная ванна заплесневела, газовая плитка на баллонах, крыша покосилась. Эльдорадо! Последняя остановка ученого евгеника из добропорядочной семьи – островок разгульной жизни метисов. Чрево Бразилии вот-вот проглотит его.

Первые месяцы он пытается освежить и обезопасить свою лачугу, но всю энергию пожирает одиночество. Он начинает класть в ванной плиточный пол и затевает кое-какой ремонт в кухне, но быстро бросает. Растянувшись голым на бетонном полу, положив рядом пистолет, он не смотрит на оконные рамы, которые начал было устанавливать, а часами напролет тупо наблюдает, как крутятся лопасти вентилятора. Он с детства любил рано просыпаться, а теперь так поздно вылезает из кровати. Если тоска берет за горло, случается и весь день не вставать. А зачем, шепчет он Сигано, и сколько еще ударов дубиной? Что бы он ни сделал – ничего не выходит, словно по волшебству. Он сконструировал аппарат, фильтрующий на крыше дождевую воду, – но у нее все тот же привкус железа; напрасно проветривает комнату – в ней все тот же затхлый запах плесени; и стремительно плодящиеся тараканы его больше не интересуют. Когда солнце клонится к закату, им полностью овладевает печаль: Ирена, Марта, слово утешения, одно-единственное, даже Штаммеров ему иногда не хватает, – он видится с ними, только чтобы им заплатить, здрассте, арендная плата за бунгало минус плата за принадлежащую ему студию, до свидания и спасибо, Гитта ждет в машине, пока Геза получает свои денежки. Только с Боссертом удается немного отдохнуть. Тот приезжает отужинать вечером каждую среду, слушает Баха и скорбные сетования Менгеле, его вечные жалобы: Германия, Гитлер, семья, здоровье. Кровяное давление слишком высокое. Он мучается от ревматизма и бессонницы, боится операции на простате; спина согнулась, позвонки так изношены, что ему трудно ходить. «Рольф – тряпка, Зедльмайер – эгоист, Рудель – материалист-ренегат, а Дитер – ублюдок, как и его отец, этот сукин сын Алоис»: он присылает ему слишком мало денег; к счастью, есть еще Карл-Хайнц – уж этот-то бдит, чтобы пополнять его скудное вспомоществование, но все равно под конец месяца он всегда на мели; вот все думал, может ли купить себе магнитофон. И Менгеле говорит о своей новой идее фикс: у barrio (предместья), в которое его забросило волей провидения, дурная слава – «логово черномазых и распутных мулатов, бандюг и наркоманов», «здесь собираются отбросы и разводятся крысы». «Тут как-то вечером хулиганы ломились в дверь, и так всю ночь, я не мог заснуть. Кошмар», – каждую неделю повторяет Музикусу дитя Гюнцбурга: кругом такая суетня безумная, электричество отключают, стрельба, грязища, вокруг одни лачуги, небезопасно, бардак. Пьянки на каждый уик-энд и коллективные трансы в те вечера, когда футбол или ритуалы макумбы… «Какое вырождение… Не думал, что паду так низко».

Для соседей он Педро, тщедушный и нелепый старикан. За границы предместья Менгеле не выходит – с тех пор как в метро какая-то парочка уставилась на него в упор и ему показалось, будто мужчина, шептавший что-то женщине на ухо, разглядывал его слишком пристально. Менгеле опять впадает в паранойю, его сводит с ума выпуклый лоб, силы точит щербинка меж резцов, и каждый раз, отваживаясь пройтись с дворнягой Сигано в ближайшую бакалейную лавку, он опускает голову, дрожа от страха, что его опознают, окликнут, захватят, убьют; газеты, которые он покупает каждый день, по-прежнему пишут о нем, они не отпускают его, он ошеломлен, о таком он даже подумать не мог, ну и басни – пишут, что он всемогущий хозяин парагвайских джунглей в Педро-Хуан-Кабальеро или богатейший человек Перу. И еще этот распроклятый Визенталь, растрезвонивший, что в Испании опоздал на долю секунды, а Менгеле был на волосок от ареста, и десятки тысяч долларов за его поимку, не говоря уж о снимающемся голливудском фильме «Марафонец», где Лоуренс Оливье играет Белого ангела, нацистского зубного врача. «Прототипом послужил образ устрашающего доктора Менгеле, Ангела смерти из Освенцима, до сих пор скрывающегося», – читает он – он, всего лишь жалкий отброс, который не в силах даже вспомнить лица женщин, любивших его, доведенный до медленного умирания с тоски и вздрагивающий от мяуканья кошки, он, медленно агонизирующий, так хотел бы завопить миру в лицо, что болен и одинок как пес, впору издохнуть от одиночества на мусорной куче фавелы. От него все бегут. Все сторонятся его, даже шестнадцатилетний мальчишка Луис, работавший в квартале садовником. Они любили вместе ухаживать за цветами, разговаривать о ботанике, посасывая мороженое в тени курупит, что растут в муниципальном сквере за бунгало. Педро верил, что Луис всей душой привязался к нему, – поэтому и пригласил в свою берлогу, угостил конфетками и шоколадом и приохотил к классической музыке. Чтобы доставить ему радость, он купил телевизор.

Но парнишка перепугался, когда старик-усач вдруг принялся вальсировать, один-одинешенек, и предложил ему спать у него: можно вместе посмотреть сериал, а назавтра построить хижину в саду.

Больше Луис не приходил никогда.

68

Осенью 1975 года Боссерт тревожит Зедльмайера: Бразилия собирается менять параметры паспортов. Надо, чтобы Герхард опять приехал в Сан-Паулу – только он может получить удостоверение, соответствующее новому законодательству, Менгеле нельзя показываться на глаза администрации. Зедльмайеру предстоит убедить австрийца оказать старому другу последнюю услугу. Миссия деликатная. Герхард настроен против семьи Менгеле: они отказались оплатить лечение его жены и сына и предпочли не вкладываться в его магазинчик фотографических принадлежностей, который тот собирался открыть в Австрии. Он просил у них тридцать тысяч марок, но получил всего тысячу, и ту после жестких переговоров. Тем временем его супруга скончалась, а юный Адольф так и остался без помощи.

Конечно, деньги Герхарду нужны, но уважение тоже. Зедльмайер понял, что просто положить ему на лапу недостаточно, и тогда он приглашает его в «мерседес» и везет в Браунау-ам-Инн – позавтракать в лучшем ресторане города, где все начиналось. Гитлер родился в доме на Зальцбургер-форштадт, куда они отправляются, уже обильно закусив и выкурив по паре толстенных сигар. Фанатичный нацист растроган до слез, Зедльмайер пользуется этим, чтоб посвятить его в свой план: в память о фюрере он должен снова поехать в Бразилию, выправить новый паспорт и спасти гауптштурмфюрера СС Менгеле.

В начале 1976 года Герхард прибывает в Сан-Паулу.

Обменять документы – простая формальность, переклеить и снова подделать их – тоже, но они выглядят еще неправдоподобней, чем раньше, – так прошедшие года помяли лицо Менгеле. Герхарду жалко смотреть на него, исхудавшего и плохо выбритого. Австриец помогает ему перекрасить переднюю комнату и повесить в спальне чучело кабаньей головы, но ему нужно обратно в Европу – больной сын требует его присутствия. Герхард просит Боссерта уделять побольше времени их другу или познакомить его с какой-нибудь семьей, которая могла бы время от времени навещать и отвлекать его. Музикус вспоминает об одном инженере по текстилю, аргентинце немецкого происхождения, Эрнесто Глау, которому в присутствии Герхарда устраивает смотрины. «Мужик хороший, сделает все как надо», – договариваются оба сообщника; речи нет о раскрытии настоящего имени Педро Герхарда – бывшего военного врача на русском фронте и дальнего родственника Вольфганга Герхарда. Перед отъездом он знакомит Глау со стариком и тайно завершает последнюю миссию, доверенную ему Зедльмайером и о которой известно и Боссерту: зарезервировать для больного дяди место рядом с могилой его матери на кладбище города Эмбу. Больше Герхард никогда не увидит Менгеле: он умрет в 1978-м, пятидесяти трех лет от роду, рухнув наземь прямо у дверей собственной машины.

69

Именно в обществе семьи Глау Менгеле проводит то воскресенье 16 мая 1976 года. В первый раз он приходит к ним на asado (жаркое) – большое аргентинское барбекю; обычно Эрнесто с сыном Норберто приходили к нему с пачками печенья и готовыми блюдами, уложенными в корзину, – Боссерт предупредил их, что у дяди Педро плохой аппетит и готовить он не умеет. В увитой зеленью садовой беседке прохладно, но Менгеле в это воскресенье задыхается от огнедышащего зноя и просит Норберто проводить его домой, не выпив кофе, извиняясь, что чувствует, как подступает один из ужасающих приступов мигрени, нет, ложиться в постель он не хочет, а только уйти побыстрей, «спасибо, малыш». Наконец оказавшись у двери своей лачуги, он не может открыть ее, вот странно-то, у него недостает силы повернуть ключ в замке, правое плечо онемело и больше не подчиняется сигналам мозга, который ни с того ни с сего пронзает жестокая боль, словно вдруг открылся какой-то клапан и голову затопило болью; управляющие органы взрываются, не дают ему позвать на помощь, выговорить хоть слово и даже ясно понять, что происходит; тогда он с трудом ковыляет к машине застывшего в ужасе Норберто: старик блюет на дверцу, его верхняя губа безжизненно свесилась вправо.

Провалявшись в больнице две недели, Менгеле медленно восстанавливается после криза мозговых сосудов. Боссерты и Глау сменяли друг друга, дежуря у изголовья больного, и после выписки из больницы Норберто переезжает к нему жить: настал момент, когда, даже если медики и утверждают, что ему повезло и осложнения в виде инсульта маловероятны, дядя Педро уже не может жить один.

Сосуществование молодого южноамериканца с изможденным нацистом быстро оборачивается неприятностями. У Норберто нет ни терпеливости, ни навыков медсестры, чтобы скрашивать снедающую Менгеле тоску. Тот впадает в настоящее безумие, когда память шутит с ним шутки, кидается отверткой или книгой, которых его трясущаяся рука не в силах удержать, плачет, что плохо сварены спагетти. Как-то ночью старик бредил и кричал по-немецки; наутро Норберто решается бросить его. В семье Глау больше никогда не хотят его видеть.

«Приглашается помощница по хозяйству, хорошая повариха, терпеливая и самоотверженная, для ухода за старым родственником. Рекомендации нужны. Безответственных просят не беспокоиться…» На коротенькое объявление Боссертов откликается тридцатилетняя костлявая особа. В конце 1976 года Эльза Гульпиан де Оливейра начинает прислуживать дону Педро.

70

Улыбчивая и пунктуальная, Эльза проветривает бунгало, отчищает от грязи, вытирает пыль повсюду, во всех углах жалкой лачуги. Ей так жалко старичка – вечно он одинешенек, брюзжит и ногти нервно грызет или бормочет нараспев немецкие стихи, чтобы потренировать память. «Не надо бы вам так себя запускать, дон Педро», – и она уговаривает его пройтись по улице, вместе сходить за покупками, а Менгеле слушается, беря под руку свою энергичную худенькую горничную, которая к тому же и неплохая кухарка. Он водит ее поужинать, приглашает в кино: у него в жизни кроме нее никого нет, не считая Боссерта. В тот день, когда умер Сигано, она с такой добротой инстинктивно прижалась к нему – после Марты его никто больше так не обнимал. Присутствие Эльзы успокаивает его, к нему опять возвращается немного живости духа, и он надеется выполнить то, что сам себе пообещал несколько месяцев назад: вытащить сына сюда, в Бразилию.

На новые увертки Рольфа Менгеле отвечает патетическими письмами, где мольбы чередуются с угрозами. Он так одинок и нелюбим, что покончит с собой, если Рольф не приедет. Здоровье все хуже, он уже дважды едва не умер; израильтяне вот-вот его убьют: «Рольф, ты нужен мне, мы должны как можно скорей повидаться».

Наконец измученный молодой адвокат принимает решение. Отец готовится к его приезду, точно генерал к решающей битве. Ничего нельзя оставлять на волю случая, Рольфу поневоле придется выполнить все его указания, чтобы доехать до него, побольше ложных следов, зарезервировать несколько номеров в отелях, научиться растворяться в толпе и маскироваться, «без солнечных очков и шляпы не обойтись», уточняет он, суметь обнаружить слежку и оторваться от шпиков, «Рольф, надеюсь, ты в хорошей форме, а если нет, – займись спортом, чтобы подготовиться к походу». Если он захочет, Боссерт сразу по приезде в Сан-Паулу даст ему оружие. А главное, ему нужен фальшивый паспорт. По Южной Америке Менгеле-младший не может ездить под своей настоящей фамилией. Сколько напрасных предосторожностей: сейчас, в середине 1970-х годов, никто уже не разыскивает Менгеле всерьез. Западные немцы думают, что он в Парагвае. Израильтяне не располагают свежей информацией и уже не собираются его похищать. После Шестидневной войны голоса всех стран подсчитываются в Совете Безопасности ООН, и голоса стран Латинской Америки тоже: поэтому и израильтяне стараются не раздражать их тенью старого нациста, скорее всего, уже покойного, чтобы не посягать на их суверенитет.

Проконтролировать приготовления предстоит Зедльмайеру. Горе Рольфу, если он вдруг позволит себе возразить. Менгеле чертыхается, бомбардируя его посланиями. Рольф хочет приехать с другом, которому полностью доверяет; но Менгеле его не знает, пусть приезжает один, «но ведь ты не знаешь из моих друзей никого, папа», и так далее. Десятки писем летят через Атлантику, время бежит, Рольф влюбляется в Германии и затягивает с отъездом, встревоженный Менгеле злится на Зедльмайера, а тот рвет на себе волосы. Наконец билет на самолет зарезервирован: 10 октября 1977 года Рольф вылетает. Он должен привезти Боссертам «подарочки что надо», – настаивает Менгеле, уверенный, что причиной разрыва со Штаммерами послужила скупость его семейства, – а еще запчасти для его электробритвы, маринованные шпревальдские огурчики и кружевные салфетки для Эльзы, которой он сообщает о предстоящем приезде племянника. Накануне вылета Карл-Хайнц встречается с Рольфом в садике Зедльмайера и доверяет кузену несколько тысяч долларов, которые он хочет передать Менгеле, мужу его матери, их дорогому «дядюшке Фрицу».

Рольф с товарищем без всяких помех прибывают в Рио-де-Жанейро. На таможне Рольф показывает паспорт, похищенный им у одного из друзей, тогда как его приятель предъявляет его паспорт – на всякий случай, мало ли что, – но чиновник улыбается ему: молодой человек, добро пожаловать в Бразилию. Проведя ночь в Рио, Рольф улетает в Сан-Паулу один. Дальше все идет как условлено: первое такси привозит его в пункт А, второе – в пункт Б, а третье – уже к Боссертам. Двое мужчин, не сказав друг другу ни слова, сразу едут в направлении Эльдорадо. Вот они уже на Альваренга. Улица воняет горелым мясом, с опор свешиваются оборванные электропровода, среди мусорных куч рыщут собаки. Рольф обводит взглядом лачуги, грязных мужиков, пухлогрудых негритянок в коротких майках с большим вырезом. Его сердце будто вот-вот разлетится на куски. Машину трясет на ухабах, наконец она останавливается у строения 5555. На пороге вырастает подбоченившийся усатый старик в майке.

Его отец Йозеф Менгеле.

71

Первое, что поражает его до глубины души, – пропитавшая клетушку затхлая вонь и старчески дрожащий тенорок отца. Этот голос, энергичный и повелительный, так понравился ему в детстве, во время тех самых каникул в горах. Но Рольф не позволяет разжалобить себя ни слезами, которые старик роняет, обнимая его, ни его же безжизненной правой рукой, ни его взглядом затравленного зверя. Зедльмайер предупредил его: «Йозеф – опасный лицедей». Рольф усаживает его и сразу берет быка за рога. Прошло столько лет, написано столько уклончивых писем, пережито столько бессонных ночей – пусть отец наконец откроет всю правду. Почему он оказался в Освенциме? Что он там делал? Виновен ли в преступлениях, в которых его обвиняют?

Впервые Менгеле поставили лицом к лицу с неслыханными его злодействами. Подкашливая, он вглядывается в лицо сына, копию матери, и думает: он еще красивей, чем на фотографии, вот если бы не эти длинные патлы, как у американского актера, в Бразилии ему надо будет их состричь, и эти нелепые брюки клеш. Он пьет только воду? Чтобы принять его с почетом, Менгеле накупил пива и вина. А что-нибудь поесть? «Рассказывай, папа, а потом посмотрим». О том, что давно быльем поросло? – вздыхает Менгеле.

Да, что быльем поросло.

Человечество – такое же условное понятие без цели и жизненного плана, как орхидея или бабочка. Народы и языки взрослеют и дряхлеют, как дубы, сосны и цветы, молодые и старые. У всех культур бывают возможности обновиться и заявить о себе, они зарождаются, созревают, увядают и безвозвратно исчезают, говорит отец, приготовившийся к инквизиторскому допросу сына. После Первой мировой войны западный мир достиг критической точки, а Германия – неизбежной стадии цивилизации, зараженной современным техническим и капиталистическим прогрессом, массовостью, индивидуализмом, космополитизмом. Оставались две возможности: действовать или умереть. «Мы, немцы, высшая раса, должны были действовать. Нам предстояло первыми открыть новую витальность, чтобы защитить новое общество и утвердить высшее превосходство нордической расы», – говорит Менгеле. Гитлер предвидел, что германцев станет сто миллионов, в среднесрочной перспективе – двести пятьдесят, а к 2020 году – миллиард. «Миллиард, Рольф! Он был нашим Цезарем, а мы, его инженеры, вовсю старались, чтобы здоровых и подходящих в расовом отношении семей, которыми он мог располагать, было как можно больше…»

Рольф барабанит пальцами по столу. Ему известны теории Шпенглера о закате Европы, и в Бразилию он все-таки отважился приехать не для того, чтобы отец талдычил ему на новоязе катехизис нацистов: «Папа, чем ты занимался в Освенциме?»

Менгеле раздраженно машет рукой. Он не привык, чтоб его перебивали. «Мой долг, – говорит он, уставившись сыну прямо в глаза, – долг солдата немецкой науки – оберегать биологически организованное общество, очищать кровь, избавлять его от инородных тел». Он был обязан классифицировать, отбирать и отсеивать неприспособленных к жизни, которых в лагерь каждый день доставляли тысячами. «Я старался брать как можно больше работников, чтобы пощадить максимум жизней. Близнецы, с чьей помощью я продвинул науку вперед, тоже обязаны мне жизнью», – нагло заявляет он. Рольф искоса смотрит на него. Менгеле пытается объяснить свой принцип отбора: в военном госпитале не все раненые операбельны. Некоторым приходится умирать, как-никак война, но еще и неумолимая логика законов жизни – выживают только сильнейшие. Прибывавшие эшелоны были полны живых трупов. Что с ними делать? Освенцим не богадельня, а трудовой лагерь, говорит Менгеле; лучше было избавить их от бесконечных страданий, уничтожив сразу. «Верь, мне не всегда было легко. Ты понимаешь?» Нет, Рольф не понимает, абсолютно не понимает, но он не возражает отцу. Позволь он ему говорить и дальше, Менгеле, должно быть, выдавил бы признание, сожаление. «Я повиновался приказам, потому что любил Германию и такой была политика ее фюрера. Нашего фюрера: с точки зрения как закона, так и морали, я был обязан завершить порученную мне задачу. У меня не было выбора. Не я придумал Освенцим, газовые камеры и печи крематориев. Я был только винтиком, как и все. И даже если допускались определенные перегибы, я не отвечаю за них, потому что я…» Рольф встает и поворачивается спиной к отцу, больше не слушая. Он трет себе виски, глядя, как за окном мальчишки гоняют мяч.

72

«Но евреи-то, евреи что тебе сделали?» – снова садясь напротив, спрашивает он. Менгеле опять говорит о биологии, бациллах, микробах и личинках, подлежащих уничтожению. Он показывает ему на крупного комара, бегущего по стенке. «Сейчас мы раздавим его, потому что он несет угрозу окружающей нас среде и может заразить болезнями, случись ему нас укусить. Евреи – нечто вроде этого». Рольф закрывает глаза. Ему хочется сбежать, но он велит отцу не двигаться, они ведь еще не закончили, насекомое подождет. «И в тебе никогда не возникало сочувствия к детям, женщинам и старикам, которых ты отправлял в газовые камеры? У тебя нет угрызений совести?» Менгеле бросает на сына злобный взгляд – тот не понял решительно ничего. «Жалость – категория в данном случае непригодная, ибо евреи не принадлежат к человеческой расе», – заявляет он. Они объявили нам войну, уже тысяча лет, как они хотят нанести ущерб нордическому миру. Надо было уничтожить их всех. Мальчики выросли бы в мужчин, а девочки – в жаждущих отмщения матерей. Сейчас так и есть: те, кто тогда выжил, травят нынешнюю Германию, а Израиль – угроза мировой безопасности. И еще знай, Рольф: совесть – больной компонент, это выдумка нездоровых тварей, чтобы воспрепятствовать действию и парализовать действующего», – говорит Менгеле. Он не сдался правосудию – ибо это не судьи, а обвинители и мстители.

Ночь опустилась на Эльдорадо. Ужинают Менгеле в молчании. Сын внимательно смотрит, как отец, чужой ему человек, протыкает яичный желток и со вкусом макает в эту жижу хлеб. Остатки шпината висят на его усах. «Папа, а ты убивал? Пытал младенцев и бросал их живыми в огонь?» – внезапно спрашивает Рольф. Менгеле выпрямляется, испепеляя его взглядом. Клянется, что никому и никогда не причинял зла, только исполнял долг солдата и ученого. Пилоту, сбросившему бомбы на вражеские города, общественность ничего не инкриминирует, наоборот – его чествуют как героя. Так за что же все ополчились на него? Между прочим, немцы вовсе не были против, и папа римский тоже. Как несправедливо и гнусно! – говорит Менгеле. Он, подобно народному хирургу, работал для защиты арийской расы в вечности и ради благоденствия общества. Индивидуум не принимался в расчет.

Побагровевший старик вдруг вскакивает и орет: «Ты, мой единственный сын, веришь этим пакостям, что обо мне пишут! Ты сам всего лишь мелкий буржуа, наслушавшийся твоего отчима-идиота, начитавшийся учебников по правоведению и газет, как и все твое смердящее поколение. Эта история выше вашего понимания, так оставьте старших в покое и извольте их уважать! Я не делал ничего плохого, слышишь ты, Рольф?»

Всему конец. После двух дней и двух ночей непрерывных споров Рольф отступает. Его отец уперт, неисправим и зловреден; военный преступник, преступник против человечества, не желающий раскаяться. Да, с этим покончено, говорит Рольф сам себе, и дольше здесь оставаться не имеет смысла: прогулки, фото с семейством Боссерт и пикник на пляже в Бертиоге – обычное лицемерие. Он уезжает раньше намеченного срока. В аэропорту отец шепчет ему мимоходом, что надеется повидаться снова.

Рольф уходит в зону регистрации.

73

Менгеле воспринял приезд сына как свою победу, а его благодушие последних дней – как свое оправдание после грозового начала. Рольфу удалось вдохнуть в него немножко жизнерадостности, но через четыре, пять, шесть дней после его отъезда он все еще не получил весточки, что тот благополучно вернулся. Что, если его арестовали в Рио? По прилете в Германию? Менгеле так старался отговорить его предъявлять настоящий паспорт, когда тот вернется в Европу. Он забрасывает его паническими письмами, проглатывает газеты, встревоженно слушает и смотрит выпуски новостей: быть может, сын Ангела смерти был задержан по возвращении из Бразилии. Менгеле измучил сам себя, изгрыз все ногти, пока лишь месяц спустя Зедльмайер не успокоил его. Визит Рольфа ничего не изменил. Маленький негодяй. Менгеле оскорблен; им снова овладевают опустошенность и меланхолия. Боссерт советует ему перебраться в квартал поприветливей, но он не хочет уезжать из Эльдорадо – ведь здесь никому в голову не придет разыскивать самого страшного военного преступника человечества. Да и, кстати, нет ни желания, ни сил осваиваться в новом окружении.

И еще Эльза – она ведь тоже здесь, в Эльдорадо. Эльза – она ведь пылинки с него сдувает и опекает, как мать родная, изо дня в день. Эльза, которую он приучает к классической музыке, латыни и греческому, Эльза, которой он преподносит шали, золотой браслет и другие щедрые подарки, купленные на деньги от Карла-Хайнца или выручку от продажи студии в Сан-Паулу. Ему больно, когда после рабочей недели его горничная подкрашивает губы красной помадой, встав на цыпочки перед зеркалом в ванной, готовясь пойти на свидание с другими. Когда по утрам Эльза варит кофе, ему часто кажется, что он видит Ирену: обе женщины со спины похожи, худые бедра, волосы рыжеватого оттенка, волнистые, собранные в шиньон. Эльза привязалась к дону Педро, он напоминает ей отца, умершего, когда ей было всего пятнадцать. С ней он добр, благовоспитан, так не похож на вечно пьяных грубиянов, какими кишит квартал.

Дон Педро идет с ней на свадьбу ее сестры. Он отказывается позировать для фотографий, но охотно танцует с молодой женщиной, так тесно прижавшейся к его хрупкому тельцу, что он чувствует в ее дыхании запах лайма и кашасы. Старик желает ее: незадолго до полуночи Менгеле, сославшись на недомогание, внезапную боль в спине и резкий прострел в ноге, просит ее отвезти его домой.

Она массирует иссохшую плоть дона Педро. У него боли в правой ляжке. Когда простушка смущенно кладет туда руку, Менгеле перекладывает ее себе на член. Она возмущается – «для виду», думает он, сжав ей запястье, – потом подчиняется, все еще тревожась, как получше угодить дону Педро, и чуть-чуть трогает его стебелек, поглаживая его сперва нежно, потом посильнее, но тот не разбухает – наоборот, скрючивается как улитка. Менгеле настаивает: «мягонько», «побыстрей», – но не возбуждается. Катастрофа. Горничная гладит его по волосам и качает, как сына, которого у нее нет: да, этой ночью она готова спать в постели дона Педро.

Следующим утром он предлагает Эльзе переехать жить к нему. Она отказывается: «Так не делается, дон Педро, что скажут соседи, а моя матушка? Мы семья бедная, но уважаемая». Или уж только при условии, что он на ней женится.

74

«Нет, невозможно, невозможно», – растерянно лепечет Менгеле, плача навзрыд. Он бы с радостью, да, как божественно было бы взять в жены эту нежную и деликатную женщину, которая скрасила бы его последние годы, но ей ведь не объяснишь, что он умирает со страху – как показать государственному служащему коммуны Эльдорадо фальшивые документы на имя Герхарда? В слезах и Эльза, она трижды осеняет себя крестом, а потом закрывает руками лицо. Если ему нечего добавить и он не в силах даже дать хоть какое-то объяснение, она уйдет, она ведь не шлюха. Дон Педро – человек достойный, но ему придется нанимать новую служанку.

Старый нацист не может потерять последнего союзника. Он приходит к ее матери, клянется повысить Эльзе плату и сулит ей золотые горы, он опускается на колени и молит ее, сложив на вздымающейся груди руки: уговорите вашу дочь снова у меня работать. «Тогда женитесь». Чертовы условности! Подлое католичество! Менгеле в отчаянии. Он преследует их, бродит вокруг их лачуги, рыдая, стоная, моля. Определенно, дон Педро весьма странный старик. Мать говорит дочери, что он совсем спятил, и советует держаться от него подальше. В октябре 1978 года Эльза признается Менгеле, что выходит замуж и ему лучше оставить ее в покое. Убитый горем, он заклинает ее передумать: ни один мужчина не станет заботиться о ней лучше его, – но она и слышать не хочет. «Значит, я скоро умру», – шепчет дон Педро.

Уход Эльзы добивает его.

Хрупкое здоровье Менгеле быстро ухудшается, несмотря на приход новой горничной – Инес: она ночует в хижине, стоящей в саду. Его тело слабеет: крапивная лихорадка, опоясывающий лишай и печеночные колики. У него больше нет аппетита, он худеет на глазах, жизнь лишилась всякого смысла, и одиночество – пытка, все битвы проиграны, пишет он Зедльмайеру, и коль скоро все его бросили, на сей раз он готов покончить с собой. Ночи полны жестоких болей, в грудной клетке так тесно, там резкие, острые колики, он будто сейчас задохнется. Встав на колени, закрыв глаза, он перед сном бормочет латинскую молитву, которой в детстве учил его отец, чтоб убаюкать: procul recedant somnia, et noctium phantasmata, да отступятся от нас кошмары и химеры тьмы. Но ничто не в силах спасти его душу и облегчить муки. Менгеле лишается сна. Он, точно дитя, просит Инес оставлять свет в большой комнате и заходит к ней в хибарку пожелать спокойной ночи, а вот если бы она только согласилась прилечь рядом, он, может, и отдохнул бы несколько часов. Иногда ему слышатся голоса, и он всю ночь бродит по бунгало, как сомнамбула в поисках призраков. Это рыщет само безумие. Днем он натыкается на мебель и, один, шепчет себе под нос: Рольф, Ирена, папа. У него нет сил даже пойти на рождественский ужин к Боссертам. Музикус, принеся наутро 25 декабря оставшееся мясо и кусок пирога, находит его мертвенно-бледным, задремавшим в луже мочи и экскрементов. На ночном столике – пачка суппозиториев, обрезки ногтей, поздравительная открытка. Это Зедльмайер: он желает Менгеле счастливого 1979 года и извещает, что несколько месяцев назад тот стал дедушкой. Рольф не присылал ему уведомительного письма о рождении своего сына.

В январе в Сан-Паулу сильный зной, Боссерт приглашает Менгеле покинуть свою жаркую душегубку и поехать освежиться на берег океана, на дачку в Бертиога, – и детишкам будет приятно повидаться с дядей. 7 февраля 1979 года на рассвете Менгеле садится в автобус, следующий до Порт-Сантуша. К встречающему его на автовокзале Боссерту он выходит в отвратительном настроении, такой усталый, что, едва доехав, даже не позавтракав, запирается в номере, чтобы переждать там сиесту.

Менгеле забывается сном. Столько дней, столько лун – и вот впервые на Менгеле нисходит сон.

75

Утопающий в тумане лес, мрачные долины, слезы и разноязыкие стенания, отвратительный гогот. Толпы нагих детей, женщин и мужчин, их преследуют рои мух и ос, а конвоируют черные бесы. Среди рабов – Эйхман, Рудель, Гитта и Геза Штаммеры, фон Фершуэр, генетик без совести, и весь гюнцбургский клан, святое семейство в сборе, отец, мать, братья, жены, дети и племянники, и все они, изрыгая ругательства, толкают вверх гранитные плиты. Готовится бескрайнее кострище. Козлы и мартышки подвозят тележки с дровами, оркестр настраивает инструменты. Какая-то косматая ведьма, взойдя на эстраду, воздев к звездам и набухшим снегом тучам руки, обращается к процессии с торжественным воззванием. Это канун карнавала: здесь будут пытать богиню Германию.

«Менгеле! – вдруг взвыли два надтреснутых голоска. – Менгеле!» Он оборачивается: два человека, оба в рубище, целятся в него. Он сразу узнает отца с сыном, которых приказал расчленить и сварить в Освенциме, хромца и горбуна, тихих евреев из Лодзи. Вот они уже рядом, их пистолет коснулся виска старого доктора в белоснежном халате. Менгеле содрогается, падает на колени, молит. Горбун хохочет во все горло, а хромец насвистывает арию из «Тоски».

76

Он просыпается совсем без сил, в холодном поту, с клокочущим сердцем, его трясет всего, с головы до ног, – ибо он чувствует, что сегодня, 7 февраля 1979 года, его мрачный жизненный путь подошел к концу.

Превозмогая боли в спине, он ухитряется встать, натянуть майку, одевается и выходит, не пивши и не евши. Он спускается к пляжу от дачного домика. Боссерт издали машет ему рукой. Не хочет ли он полежать под парасолькой? Стаканчик лимонада, пирожок с треской? Менгеле предпочитает прогуляться по берегу. Обнажив голову и торс, он ошалело бредет в ослепительном солнечном свете, не обращая внимания на обычные глупости, которые тараторит Боссерт. Дыхания едва хватает, кружится голова; ему приходится присесть на утес. Тишина. Перед глазами все плывет: детские крики, полет птиц, прибой и соленый ветер из морской пучины – жгучий, он вздымает ввысь факелы из белого песка. И вдруг он начинает говорить, уставившись за горизонт, едва ворочая языком: о развалинах, о родителях и о Гюнцбурге. Как он мечтал вернуться туда и там окончить дни, говорит он Боссерту. Он умирает от жары и жажды.

Он просто умирает. Тогда, влекомый темной силой, он один вступает в бирюзовую гладь, опустив голову, и просто качается на волнах, больше не ощущая ни измученного тела, ни сгнивших органов, плывя по течению, уносящему его прочь, в океанские просторы, на дно, к безднам, как вдруг затылок твердеет, челюсти смыкаются, замирают все члены, вся жизнь его. Менгеле хрипит, чайки бьют крыльями и плачут от радости, Менгеле тонет. Он еще дышит, когда Боссерт, борясь с волнами, тащит его к пляжу – но из моря выносит уже труп.

«Дядя Педро умер!» – вскрикивают Лизелотта и дети. Дядя Педро умер в бескрайности океана, под солнцем Бразилии, тайком, так и не представ перед судом людей и его жертв за свои неисчислимые убийства.

На следующий день Менгеле по фальшивому паспорту был похоронен в Эмбу. Боссерт, угодивший в больницу, не присутствует на погребении. Только его жена, директор кладбища и могильщик провожают «Вольфганга Герхарда» в последний путь.