Просто насыпано Буркин Юлий

– Я, когда в кабаке с Наташкой познакомился, кольцо уже снял. И забыл про это. А вспомнил только, когда мы уже сюда полдороги проехали. Получилось, как будто я ее специально обманул. Но если бы я вдруг вытащил из кармана кольцо и заявил, – «а я, между прочим, женат…» – вышло бы еще хуже…

– Да уж, – согласился я. – Но в чем, собственно, проблема? Что плохого в том, что она думает, что ты холостой?

– Она мне понравилась, я хочу продолжать с ней общаться. И, по-моему, она в меня влюбилась. Она завтра сюда ко мне снова приедет. И телефон я ей уже дал. Понимаешь, рано или поздно мне все равно придется ей признаться, что я женат, что у меня дети, и чем позже я это скажу, тем ей будет больнее. Да уже завтра это будет нехорошо. Это нужно было сразу говорить, а еще лучше – колечка не снимать. Понимаешь, у нее будут моральные проблемы, ей будет тяжело сознавать, что я ее обманул, использовал. И ей будет трудно поверить, что я это нечаянно…

Мы и сами не заметили, как добрались до мишкиного номера пансионата, в котором с ним жил тогда еще малознакомый нам писатель из Николаева Гена Мовчанов. Гена был худощавый черный, загорелый, крючконосый, похожий на какую-то большую птицу типа коршуна или на Кита Ричардса из «Rolling Stones». Вскоре мы уже втроем пили коньяк, Гена молчал, а мы с Мишей всё обсуждали, как же нехорошо получилось, и как сделать так, чтобы у Наташи не возникло душевных проблем и комплексов.

Чем больше Гена нас слушал, тем сильнее мрачнел. А мы, переливая из пустого в порожнее, всё придумывали и придумывали варианты. Я, например, предлагал:

– Миша, а давай завтра я ей об этом скажу. Скажу, мол, Наташа, Мишка мучается, что так нехорошо получилось… Понимаешь, когда он женился, он потерял колечко… Ну, и перескажу ей всю эту историю.

– Нет, – говорил Миша. – Нельзя. Она решит, что мы сговорились, и ей будет еще хуже…

– А может ей вообще ничего не говорить?! – предлагал я.

– Ага, – удрученно качал головой Миша. – Чтобы она приехала ко мне в Москву и там напоролась на мое семейство? Представляешь, какой это будет для неё удар? Не только для неё, конечно, но и для неё тоже.

После третей или четвертой рюмки молчание нарушил Гена:

– А я знаю, как решить вашу проблему, – заявил он.

– Как? – уставились на него мы.

– Элементарно, – без тени улыбки сказал он. – Просто, когда она завтра сюда приедет, надо ей по ебальнику надавать.

Сперва мы опешили. Потом стали хохотать, решив, что у Гены такой своеобразный юмор. Хохотали до слез. Но чем больше мы смеялись, тем мрачнее становился Гена. В конце концов, он рявкнул на нас:

– Чего вы ржете, дураки, я серьезно говорю!

Мы остановились. Я, продолжая считать, что он нас разыгрывает, все-таки спросил:

– А за что ей-то?

– Не «за что», а «зачем», – поправил Мовчанов. – Миша надает ей по ебальнику, она решит, что он – гондон, каких мало, и уедет без всяких моральных проблем. Только радоваться еще будет, что вовремя смылась.

С нами случилась очередная истерика. Потом, отдышавшись, мы еще немного поговорили и убедились, что Гена действительно не шутит. Потом мы осознали, что определенная логика в таком рассуждении имеется.

Миша спросил:

– Гена, откуда у тебя такой подход? Ты случайно не хирургом работаешь? Отрезать – и всё…

– Я работаю матросом-спасателем, – сказал Гена с достоинством. – Когда кто-то тонет, и мы подплываем к нему, первое, что делаем – бьем по башке веслом, чтобы спасать не мешал. А потом уже вытаскиваем.

Поэзия

Я не люблю поэзию. Потому что знаю двух поэтов, после которых писать стихи просто стыдно. Один из них – блистательный Артюр Рембо, известный всему миру еще и благодаря прекрасной игре Ди Каприо в фильме «Полное затмение». Другой – Макс Батурин, известен немногим.

* * *

* * *

Вы думаете, что такие строки мог написать НЕгений? Да нет, конечно. Вы ошибаетесь. Только гений.

* * *

Однажды, в который уже раз перечитывая единственный сборник Макса, я выделил для себя два стихотворения, которые превратились в песню. В единственную песню, написанную мной на чужие стихи.

Одно стихотворение стало запевом, второе – рефреном.

1.

2.

* * *

В качестве директора группы «Рембрандт» я приехал в Питер. Нам предстояло выступить в ночном клубе «Манхеттен», я заехал туда днем и завез инструменты.

До выступления было несколько часов, делать было нечего, я маялся… Спросил у администраторши, не нальет ли она мне пива, но она сказала, что до 21.00 у нее опечатаны кассы.

Вдруг в дверь позвонили. Девушка открыла, впустила парня. Мне показалось, что где-то я его уже видел. Он отдал ей коробку с CD-диском, хотел тут же уйти, но, увидев меня, воскликнул:

– Юлий! Ты? Какими судьбами?! Откуда ты здесь?!

– Извини, – признался я, – что-то я тебя не помню.

– Я – Толик, Толик Скачков! Из Томска! Я еще тусовался с «Конструкцией», с Федяевым!.. (Коля Федяев – музыкант и художник, живет сейчас в Новой Зеландии, а в Томске у него была группа «Конструкция».)

Точно. Смутно я помнил, что какой-то Толик Скачков действительно был.

– Так откуда ты тут? – продолжал он. – Что делаешь?

Я рассказал ему о группе, затем поинтересовался:

– А где и чем сейчас занимаешься ты?

– Я окончил школу Кайдановского, потом уехал в Германию, снимаю там документальное кино…

– А здесь сейчас как оказался?

– Ну, мне надо диск человеку передать, договорились, что я его тут для него оставлю. Я еще беспокоился, что рано, и тут еще никого нет.

– Кстати, – заметил я, – ваша «Конструкция» играла песни сплошь на стихи Макса Батурина. А я недавно на его стихи тоже песню написал.

– На какие? – полюбопытствовал он. – Я Батурина наизусть знаю.

– Сейчас, – сказал я, – у меня же тут инструменты.

Я принес гитару, положил перед собой листочек с текстом и спел ему вышеприведенную песню. Где-то с середины её Толик начал посмеиваться.

– Слушай, – спросил он, когда я закончил, – а ты все слова в этой песне понимаешь?

– Нет, – честно признался я. – Но Макса уже нет, а переделывать его текст я не могу.

– И какие строчки тебе непонятны?

– «А этот человек обрезанный нам под узцы привел дитя». Мы с друзьями много спорили. Пока сошлись на том, что «человек обрезанный» это Иисус, благодаря которому родился ребенок, но я не уверен…

– Смотри, – сказал Толик. – Макс со своей третьей женой жил тогда на улице Кирова, я жил неподалеку и с маленькой дочкой Соней часто заходил за ними. Мы шли в сквер, сидели там на лавочке и болтали. Иногда они с женой начинали целоваться и уже ничего вокруг не видели. А моя дочка бегала рядом, и если убегала далеко, я догонял ее, хватал за лямки штанишек и вел к скамейке. Это называлось «привести дитя под узцы». А я обрезанный.

– Так, – сказал я, переваривая эту информацию. – Что же это выходит? Ты живешь в Германии, я – в Томске. Ни ты, ни я никогда раньше тут не были и больше НИКОГДА не придем в этот ночной клуб, тем более днём, когда он закрыт. Но вот мы пришли и встретились. И ты рассказал мне, что я написал песню про тебя…

Мы довольно долго молчали, охреневая от нахлынувшей мистики. Тишину нарушила девушка-администратор:

– Ладно, налью я вам пиво.

Мы пили это пиво и буквально осязали дух Макса рядом с нами.

Обидеть человека просто. А не надо

Это мне как раз Макс Батурин рассказал когда-то.

«Однажды, Юлиус (так он почему-то меня называл), я лежал в больнице, а на койке напротив лежал прапорщик, хороший такой мужик, такой настоящий, «от сохи». И вот раз он говорит мне застенчиво:

– Макс, вы ведь поэт, правда?

– Ну, да, – не стал я пытаться отвертеться от народной славы.

– Значит, вы, наверное, очень чутки к звучанию слова? Хорошо его чувствуете…

– Ну, наверное, – согласился я.

– А как вы относитесь к латыни?

– К латыни? – слегка опешил я. – Нормально отношусь. Ну, мертвый язык…

– Но как он звучит! – воскликнул прапорщик. – Я вот в нем души не чаю. Вот послушайте только: «Типитут типиточе», – произнёс он с придыханием.

– Как? – спрашиваю я, офигев. – Что-то не понял…

– Типитут типиточе, – повторяет он.

Что-то на латынь даже не похоже, – думаю я. И спрашиваю:

– А что это такое?

– Ну как же! – воскликнул прапорщик. – Это же «меньше малого»!

– Напишите, – попросил я. И он написал: «minimum minimore»…

Я смотрел, смотрел… И вдруг понял, что он латинское «m» читает, как «т», а «r», как «ч»… Но как ему это сказать? Может на этом у человека вся его внутренняя эстетика держится, вся его гордость собой: «вот я – простой прапорщик, а латынь люблю»… Так что не стал я его разочаровывать, а только повосхищался вместе с ним красотой латинского языка…»

Камыш и дельфины

Когда я учился на отделении журналистики филфака университета, пара девчонок из моей группы поехали на практику в Одессу, в газету «Одесский рабочий». А, вернувшись, рассказали следующую историю.

Приехали, взялись за дело. Вертятся, как пчелки – репортажи, корреспонденции, интервью… Прошло уже полмесяца, как вдруг в редакции появляется девушка и, хлопая глазами, говорит редактору:

– Здравствуйте, я такая-то, я прибыла к вам на практику. Из Киева.

– Что-то поздновато, – говорит редактор.

– Понима-аете, – делает девушка большие глаза, – моя мама пошла в отпуск и уехала на курорт, папе было одиноко, и он очень не хотел, чтобы я куда-то уезжала, он хотел, чтобы я побыла с ним дома. А вы знаете кто у меня папа? Папа у меня… – И она называет должность отца. Оказывается он – большая шишка в республиканском ЦК. И становится ясно, что никаких претензий к девочке быть не может.

– Ладно, – говорит редактор, – если вы возьметесь за работу прямо сейчас, вы еще всё наверстаете.

– Понима-аете, – снова тянет девушка, – мама уже приехала, и в отпуск пошел папа. Он будет отдыхать в пансионате под Николаевом, и он очень хотел, чтобы я была с ним…

То есть, девочка явно намекает на то, что практику ей надо засчитать за красивые глаза и фамилию папочки.

Но редактор не был бы одесситом, если бы тут же кое-что не придумал.

– Под Николаевом?! – воскликнул он. – Это большая удача! Как раз недалеко от Николаева, в каком-то поселке, название я не знаю, но их там немного, работает наш одесский студенческий отряд! Найдёте его, поговорите с бойцами, с командиром, его фамилия Воронов, сделаете материал на всю газетную полосу, и практика у вас будет отличная! У вашего папы будет возможность выяснить в райкоме, где трудится отряд и свозить вас на машине туда-обратно?

– Конечно! – обрадовалась столичная дива и исчезла.

Следующие полмесяца наши девчонки продолжали вертеться аки пчелки… И вот наша героиня появилась в редакции вновь:

– Мы с папочкой были в райкомах партии и комсомола, никто об этом отряде ничего не знает. Ни про какого Воронова никто ничего не слышал. Мы на машине объездили весь район – ничего! Что же мне делать?

Редактор, уже готовый к этой ситуации, вскричал:

– Дорогая моя! Вам невероятно везет! Жаль, конечно, что вы не побывали на месте, но командир отряда сейчас в Одессе! Только что звонил из главка! Вам даже не нужно никуда ехать! Я наберу его номер, вы поговорите с ним с часик по телефону, он всё расскажет вам, вы напишете полосный материал, и практика будет вам засчитана!

Он набирает номер соседнего кабинета редакции и говорит своему же журналисту:

– Алё, Саша? Слушай, а Воронов всё еще у тебя?

– Какой Воронов? – удивленно спрашивает журналист, узнав в то же время голос своего редактора. Но девица этого, конечно, не слышит.

– У тебя? Вот и отлично! – радуется редактор. – Дай-ка ему трубочку, с ним сейчас поговорит наша практикантка. Ну, та самая, у которой папа, я рассказывал… Сейчас найдёте? Но он точно где-то у вас? Только трубку не кладите.

Журналист Саша смекает, что редактор ведет какую-то игру и трубку не кладет. А тот даёт девушке стопку бумаги, ручку, садит на свое место и говорит:

– Его пошли искать по главку. Сейчас найдут, и он с вами поговорит. Постарайтесь всё записывать как можно подробнее, обработать и отпечатать. Ну, не буду вам мешать…

Выскакивает из кабинета, влетает в соседний, хватает трубку и дальше разговаривает с девушкой уже по телефону и уже от лица командира мифического отряда…

Проговорили они действительно около часа. Еще часа три девушка обрабатывала и печатала материал, а к концу дня сдала его. Редактор материал прочел, картинным жестом подписал его «в печать», девочку всячески похвалил и поздравил ее с окончанием практики. Документы и газету со статьей пообещал выслать почтой.

На самом деле он собирался отправить этот материал на журфак киевского университета с просьбой больше не присылать ему таких законченных дур. Но не газетной полосой, конечно, а в рукописи.

Ведь, оказывается, студенческий отряд, работающий под Николаевым, занимается не чем-нибудь, а сбором камыша, так необходимого народному хозяйству… (Для чего камыш народному хозяйству, папочкина дочка спросить не удосужилась.) Все бойцы отряда – спортсмены-аквалангисты, так как работать приходится исключительно под водой.

Весь заработок от прошлого года они пустили на освоение передового метода: закупили у японцев специально надрессированных дельфинов, к хвостам которых пристегиваются косилки для уборки камыша.

Работа у студентов не только трудная, но и опасная: в прошлом году, один из бойцов погиб, запутавшись в камышах, и на комсомольском собрании отряд решил весь заработок этого лета направить на создание памятника погибшему… Памятник будет установлен тут же – под водой, в камышах, чтобы увидеть его мог только настоящий подводник.

И вот всю эту ахинею сдобренную милыми подробностями и героическим пафосом киевлянка и изложила в материале объемом в газетную страницу.

Редактор собирался повеселить коллектив чтением этого материала на завтрашней утренней планерке. Но с утра пораньше его срочно вызвали в горком и прямо оттуда отправили в какую-то срочную командировку.

…Когда оказалось, что в номере не хватает текстов, ответственный секретарь заглянул в кабинет редактора и обнаружил на столе подписанную шефом полосную рукопись. Естественно он поставил его в номер. На чтение у него не было ни времени, ни желания.

На следующий день читатели «Одесского рабочего» содрогнулись. Газета была со свистом раскуплена. Скандал был грандиозный. Ситуация была расценена как циничная антисоветская провокация, и редактор чудом не лишился партийного билета и работы…

А девочка… Что девочка? Практика была ей зачтена. А почему нет? Полосный материал – налицо. Не каждый первокурсник может таким похвастаться.

А каково было людям в 37-м?

У меня украли велик. Я оставил его возле двери магазина «Ярче!», признаюсь, не зацепил, так как планировал зайти минуты на две. Столько примерно и был, но когда вышел из магазина, велика уже тю-тю.

Я сразу позвонил в ментовку. Приехали, взяли показания, составили протокол, приняли заявление, сказали: «Будем искать, вас пригласят».

Пригласили примерно через месяц: позвонили по телефону. Я обрадовался: «Нашли?!» «Нет, – говорят, – но вы нам нужны».

Я явился в отделение милиции, поднялся в указанный кабинет. Там сидели два следователя. Один – коренастый и хмурый, лет сорока пяти. Другой – помоложе, но такой же хмурый.

– Присаживайтесь, – сказал мне старший.

Я присел. Молчим. Старший сверлит меня тяжелым взглядом. Мне захотелось уйти. Наконец, он прерывает затянувшуюся паузу:

– Скажите, Юлий Сергеевич, зачем вы нам врёте?

Я слегка охренел.

– В каком смысле? Что я вам вру?

– Юлий Сергеевич, – следователь поднялся и вышел из-за стола. – Я уже давно работаю в полиции, и хорошо умею разбираться в людях. И я вижу: вы говорите неправду. Никто велосипед у вас не крал.

– Да зачем мне врать?! – поражаюсь я, но на самом деле что-то у меня внутри сжимается, и я отчетливо начинаю чувствовать себя виноватым.

– Вот и я пытаюсь это понять, – говорит следователь. – Зачем. Что вы лжёте, это для меня очевидно, а вот мотивы я пока понять не могу.

– Нет, подождите, – уже каким-то не своим, сдавленным голосом, говорю я. – Хотя бы предположительно, зачем я стал бы писать заявление о краже велосипеда, который у меня не украли? Я же не мог рассчитывать на то, что вы его найдёте и вернёте мне, если он не украден.

– А вот нет, – говорит следак. – Не всё так просто. Велосипед у вас, скорее всего, действительно пропал. Но не тогда и не так, а как-то по-другому, при иных обстоятельствах. А вы своим ложным заявлением вводите следствие в заблуждение, а это, между прочим, тянет на статью.

– Да с чего вы решили, что я вру?! – воскликнул я срывающимся голосом.

– Когда по вашей версии был украден велосипед?

– Двадцать первого августа.

– И в котором часу?

– В восемь пятнадцать вечера.

– Вы уверены? – криво усмехается следователь.

– Да, я запомнил, потому что потом это время указывал в заявление.

– В чем вы были одеты?

– Я был в серой куртке.

– Хорошо. По вашим словам, вы оставили велосипед у первого, самого левого, входа.

– Да.

– А вот это неправда. Ничего вы там не оставляли.

– Оставлял, – говорю я и с ненавистью к себе слышу в своем голосе слезливые нотки.

– Нет! – рявкает следователь, нависнув надо мной. – Не оставляли!

– Но почему? – спрашиваю я, уже окончательно готовый разрыдаться.

– А вот это вы мне ответьте – почему.

– Нет, почему вы на меня кричите?

– Потому что вы вводите в заблуждение следствие. Мы – я и Владимир Иванович, – указывает он на молодого, – всю ночь просматривали записи с камер. Не было вас там! В магазине были, а возле этой двери – нет, не были. И ничего там не оставляли.

– А в магазине был?

– Да, там мы вас нашли.

– Но как же я туда попал?

– Как-то проскочили, там иногда очень густо люди идут, не уследишь. Но никакого велосипеда там точно не было!

– А можно мне посмотреть эти записи?

– А смысл? Мы просмотрели всё очень внимательно.

Внезапно я понимаю, что уже не уверен, что был там и оставил там велосипед. Вообще-то я довольно рассеянный человек и вполне мог оставить его в другом месте, и до «Ярче!» дойти пешком… А потом переклинило, и решил, что велик должен стоять тут. Но я все же настаиваю:

– Давайте, я посмотрю. Это же быстро.

– Да пожалуйста, – говорит следак. – Володя, покажи гражданину.

Я сажусь рядом с молодым. Тот говорит:

– Вот съемка с камеры напротив, через улицу. Возле самого входа камеры нет. Вы говорите в восемь пятнадцать? Начнем ровно с восьми. Вот.

Он включает картинку, и мы смотрим, как туда-сюда по улице проезжают машины. Дверь магазина видна отчетливо.

Проходит пять минут, шесть, семь… И тут я вижу, как в кадр въезжает на велосипеде моя спина и движется через дорогу в сторону магазина.

– Вот же я! Вот! – кричу я, тыча пальцем.

Оба милиционера недоверчиво пялятся в экран.

– Вы говорили, на вас куртка была серая, а тут коричневая, – заявляет младший.

– Да у этой камеры все коричневое! – замечаю я, и милиционеры вынуждены со мной согласиться.

Тем временем я на экране подкатываю к двери «Ярче». И тут между мной и камерой паркуется автомобиль, и больше не видно ни меня, ни дверей. А буквально через две минуты кто-то выезжает из-за автомобиля на велике, но видно его издалека и со спины, так что опознать похитителя не удастся.

Старший смущенно извиняется, заверяет, что поиски будут продолжены, и я ухожу.

Велик так и не нашли. Но главным для меня в этой ситуации было другое. Я понял, что если бы на меня надавили еще чуть-чуть, я бы признался, что никакого велика не было, что я сознательно ввожу следствие в заблуждение, а главное, и сам бы в это поверил.

Генетический уровень продажности

Спросил как-то раз у одной своей знакомой:

– Слушай, как так получается, что каждый последующий твой муж сильно богаче предыдущего?

Она ответила:

– Я, честное слово, выхожу замуж не по расчету. Просто я так устроена: когда узнаю, как много у мужика денег, влюбляюсь в него по-настоящему.

Резонанс

Люблю я нежно художника Вадима Долинского. И замечательные его картины, и его самого, и его рассказы о себе. Ну, например, как в детстве, побывав на выездной экспозиции живописи, он сказал маме: «Тоже хочу быть художником. Ну, хотя бы как Рембрандт».

Но вообще-то рассказать я хочу совсем о другом – о своем с ним знакомстве. Дело было так. Я, человек, вообще-то, довольно равнодушный к живописи, был на каком-то концерте и, прохаживаясь в перерыве по фойе концертного зала, краем глаза я почувствовал что-то необычное.

Остановился, посмотрел и обалдел от того, как мне понравилась картина – фигура женщины в удивительной цветовой гамме. Понравились и другие картины, висящие рядом, явно принадлежащие той же кисти. Я тут же нашел администратора и спросил, чьи это работы. Мне ответили, что молодого малоизвестного художника Долинского из города Северска. И даже дали его номер телефона.

Я работал тогда в газете «Антенна», и я захотел прославить этого художника. Позвонил ему, встретились, провёл с ним интервью. И уговорил редактора сделать под этот материал в нашей чёрно-белой газете цветной вкладыш и разместить в нём несколько репродукций его картин. Вышло шикарно.

А где-то через пару месяцев он мне позвонил:

– Юлий, а ты не хочешь посетить мою выставку?

– Да, конечно, а где?

– В «Галерее на Белинского». Приходи сегодня, уже последний день.

Я пришел. Выставка была отличной, но в некоторых местах, где явно должны были висеть картины, они отсутствовали.

Вадим объяснил: тут были картины, которые купили. Он просил покупателей подождать до закрытия, но вот сегодня они свои приобретения забрали.

– Тебе вот эта, вроде, понравилась, – показал он на ту картину, которую я увидел в фойе концертного зала.

– Да, – подтвердил я.

– Хорошо, что не купили. Забирай.

Я опешил:

– Брось, Вадим. Это же дорого.

– Бери-бери, – ты первый журналист, который обо мне написал, да еще по собственному почину. Снимай. Это, кстати, моя жена, я её еще наваяю.

Я не заставил себя уговаривать, картину снял, но тут же предложил:

– Пойдем ко мне, я по такому случаю проставлюсь.

* * *

И вот мы сидим у меня, попиваем вино, разговариваем о том и о сем, и в какой-то момент, само-собой, заговорили о женщинах. И я рассказал ему о своей любви, которая перевернула всю мою судьбу, из-за которой раскололась моя семья, а сам я чудом остался жив[2]. А он рассказал, как сильно он любил одну девочку, с которой так ничего и не было, потому что она не дождалась его из армии, а до его армии она была еще слишком маленькая…

Я почувствовал что-то неладное, потому что девочка-то моя была как раз из Северска. И она не раз сокрушалась, что связалась со мной и не дождалась из армии своего парня… Не долго думая, я назвал ее имя и фамилию. И точно, так оно и оказалось. Это была она. Оказывается, мы были влюблены в одну и ту же девушку, причем примерно одновременно.

И стало понятно, почему мне так нравятся его картины. Потому что художник ведь пишет прежде всего душой. И любит человек тоже душой. Так что души у нас, видимо, очень похожи.

И как вы думаете, мы не напились после этого в зюзю?

Вот.

А эта картина до сих пор висит над моей кроватью.

Черепахи и гелиотропы

Мой приятель Коля Данцов принимал в газете «Всё для Вас» бесплатные объявления. В связи с этим в результате каких-то мелких махинаций он имел кое-какие бонусы от рекламодателей. Например, у него всегда были билеты на футбол, и он постоянно уговаривал меня пойти туда с ним. Но я не болельщик. Я не вижу никакого удовольствия в наблюдении за тем, как играет кто-то другой.

Но однажды я дал слабину и согласился. Мы закупились пивом, какими-то закусками и прошли на стадион. Игра была крутая – «Томь» играла с какой-то серьезной приезжей командой, в составе которой имелось даже трое негров. Я огляделся по сторонам. Народ бухал. На поле смотрели единицы. Когда там происходило что-то особенное, и кто-то вскрикивал, все начинали спрашивать друг у друга, что произошло…

Борьба шла ожесточенная, но счёт упорно держался 0:0. Вскоре все окончательно потеряли интерес к матчу, и стадион загудел как потревоженный улей. Проглатывая стакан за стаканом пива, Коля, рассказал, что на днях, принимая по телефону объявление, он познакомился с девушкой, судя по голосу, очень милой, и именно сегодня вечером после футбола он поедет к ней на первое свидание.

– Но она сказала, что будет не одна, а с подругой, – рассказывал Коля, – потому что одна боится встречаться с незнакомым человеком. А вдруг я маньяк какой-нибудь? Юль, пойдём со мной, – стал уговаривать он меня, – пойдём. У неё и подруга, наверное, классная…

Я мялся. Не верил я, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Отбрыкивался тем, что у меня есть девушка, и никаких новых знакомств мне не нужно. Ну, пойдём, ну, выручи товарища, – ныл он. – Что я буду с ними с двумя там делать?

И тут стадион взорвался: на последней минуте наши забили противнику гол. На радостях все стали срочно допивать всё принесённое. Мы не были исключением, ведь даже я, несмотря на всё безразличие к футболу, испытывал подъём – от того, что «наши выиграли», и от того, что все вокруг были такими радостно-возбужденными.

Так что со стадиона мы вышли уже очень «хорошими». И ноги нас сразу понесли в летнее кафе, которое находилось в скверике на Новособорной площади, там, где сейчас стоит камень памяти репрессированным.

Сели за столик. Вечер был прекрасным, тёплым и красивым. Коля снова заикнулся про девушек, но я снова отказался с ним ехать. Накатили еще по паре пива и, естественно, захотели отлить. Надо сказать, что в глубине этого сквера – обрыв. Сейчас там протянута защитная железная сетка, тогда её еще не было.

Подошли к обрыву, Синхронно расстегнули брюки, и я стал цитировать Артюра Рембо:

И такая на меня снизошла описанная (простите за слово) поэтом благодать, такая наступила гармония, что я спросил Колю:

– Коля. А если бы я с этого обрыва упал, ты бы прыгнул меня спасать?

– Прыгнул бы, – твёрдо ответил он.

– Тогда прыгай, – сказал я и упал в обрыв.