Город, которым мы стали

Глава четырнадцатая

Полоса препятствий Второй авеню

Все начинается, едва они садятся в машину. Бронка достает свой телефон, чтобы включить навигатор. Она, как всегда, щурится, глядя на экран, и старательно вводит одним пальцем буквы и цифры, пока Куинс наконец не говорит:

– Давайте я, – и, протянув сзади руку, забирает у нее телефон. – Просто начинайте двигаться в сторону Статен-Айленда.

От Венецы Бронка терпела выходки и похуже, но Куинс – не Венеца.

– Спрашивай разрешения, прежде чем брать чужие вещи, нехристь.

– Я просто стараюсь действовать эффективно! Мне нужен конечный адрес. – Ее пальцы летают по виртуальной клавиатуре со сверхъестественной скоростью, свойственной всем, кто моложе тридцати. Бронка трогается с места. Поскольку Бруклин сидит на переднем пассажирском сиденье и разговаривает по телефону, Куинс смотрит на Конга.

– Я – Гонконг, – огрызается он.

– А, ну да, откуда же вам знать. – Когда Бронка трогается с места, Куинс открывает карту. – Но вы можете хотя бы указать, где нашли Паулу? Она, вероятно, где-то там рядом.

Пока Куинс и Конг пытаются разобраться, где примерно в последний раз была замечена аватар Статен-Айленда, Бруклин снова кладет трубку. На этот раз она говорила тише, и Бронка не беспокоила ее, потому что узнала этот тон. Так говорят родители, когда пытаются попрощаться со своими детьми, возможно, в последний раз. Наверное, ей тоже следовало поговорить с собственным сыном… но Меттшишу за тридцать, он живет в Калифорнии, и разговор их, скорее всего, превратится в спор, на который у нее сейчас нет сил. А оставить сиротой взрослого мужчину – совсем не то же самое, что оставить четырнадцатилетнюю девочку. Бронке хотелось бы попрощаться с внуком, который должен родиться примерно через три месяца… но, может быть, это и к лучшему – пусть, когда ребенку будут рассказывать о бабушке, конец ее истории будет загадочным, а не трагичным.

После телефонного звонка Бруклин какое-то время задумчиво смотрит в окно, и Бронка ей не мешает. В такие моменты мало что можно сказать. Впрочем, она в конце концов пытается:

– Отправляешь ее к отцу?

Бруклин фыркает с такой горечью, что Бронка сразу же понимает – вопрос был неудачный.

– Ее отец мертв, так что надеюсь, нет.

Ой.

– Наркотики?

Бруклин поворачивается и гневно смотрит на нее.

– Рак.

Ах, черт. Бронка вздыхает.

– Слушай, я не хотела… просто когда-то давно я изредка слушала твои треки, и ты в них всегда говорила, что встречалась с дилерами, или бандитами, или… ну ты понимаешь.

– Да. Многим из тех ребят приходилось заниматься подобными вещами, чтобы заработать на жизнь себе и близким; и это делает их порядочнее любого «честного» кредитора, наживающегося на других. Но, как бы там ни было, в реальной жизни я не всегда делала то, о чем говорила в треках. Черт, я-то думала, только белые верят, что все, о чем читают рэп, происходит на самом деле. – Она качает головой и переводит взгляд на дорогу.

Бронка чувствует, что начинает закипать. Сейчас не время и не место для разборок, да и злится она не на того человека. Кроме того, ей хватает жизненного опыта, чтобы понять: она цепляется к Бруклин лишь потому, что на эту ситуацию может повлиять, в отличие от творящегося вокруг ужаса. Но даже зная это… Что ж, мудрой старейшины из Бронки не выйдет, даже если она до этого доживет.

– Да ну? Правда? – Она не сводит глаз с дороги, но ее руки крепче стискивают руль. – Помнится мне, кое-что из твоих текстов все же происходило на самом деле. «И если подкатит какая стерва, я уложу ее из своего револьвера» – помнишь это?

Бруклин издает одновременно стон и озлобленный смех.

– О, ну понеслась. Я давным-давно публично извинилась за тот текст. И я пожертвовала тысячу долларов центру Али Форни…

– Ты думаешь, это что-то меняет? Да ты хоть представляешь, скольких квир-ребят порезали и застрелили насмерть?.. – Она резко сворачивает, чтобы выехать на скоростную автомагистраль Брукнера; машину слегка заносит, и Бронке приходится сильно выкрутить руль, чтобы выровнять ее.

– Пожалуйста, пожалуйста, давайте устроим автокатастрофу, – вздыхает на заднем сиденье Конг. – Уничтожьте одним столкновением половину города, сделайте за Врага всю работу. Тогда я наконец пойду домой.

Бронка стискивает зубы, кипя от злости. Но Бруклин испускает долгий, медленный вздох.

– Я знаю, что извинениями ничего не исправить, – говорит она. В ее голос вернулся старый бруклинский акцент, вытеснивший интонации политика, и это почему-то немного смягчает гнев Бронки. Обе Бруклин – настоящие, но эта кажется чуть ближе к Эм-Си Свободной, а претензии у Бронки именно к ней. – Я все понимаю, ясно? Меня, черт возьми, саму столько раз называли лесбиянкой лишь за то, что я вышла на ринг, который рэперы-мужчины считали своим по умолчанию. Ублюдки пытались изнасиловать меня просто потому, что я не вписывалась в их стереотип женщины – и я передавала это дерьмо дальше. Я знаю, что делала. Но я стала лучше. У меня были друзья, вдалбливавшие мне здравые мысли, и я к ним прислушивалась. И я поняла, что раз у тех чуваков не все в порядке с головой, то и подражать им не стоит. Черт, да мы тогда просто… – Она с досадой взмахивает рукой, затем тяжело вздыхает. – Чушь несли, да? Ловили кайф от шумихи. Пытались заполучить контракты и вытянуть из белых обывателей их доллары. Я просто… – Она вздыхает. – Черт. Что сделано – то сделано.

Бронка смотрит на нее и видит тяжелейшую усталость и печаль. И искренность. Так что она какое-то время едет молча, давая им время остыть, и лишь затем произносит:

– Извини за «наркотики». Это был, э-э, расизм. Точнее, предвзятость, поскольку мы с тобой обе не белые, но… – Она усмехается, стараясь сгладить неловкость. – У меня есть черные друзья. А еще тетушки и бабушки.

Бруклин красноречиво закатывает глаза. И все же спустя мгновение тихо произносит:

– Я действительно теряла друзей из-за наркотиков, так что меня легко…

Задеть. Да уж.

– Меня тоже. – Она усмехается. – Я же Бронкс.

Ответное фырканье, за которым следует усталое, сухое:

– А я Бруклин.

– Вы боретесь с преступностью! – сияя, говорит Куинс. Бруклин поворачивается и смотрит на нее, пока та молча не откидывается назад.

Они выбирают самый быстрый маршрут, хотя им и придется отдать на нем непомерную плату за проезд. Но прямо перед съездом с Брукнера на ФДР телефон Бронки издает предупреждающий сигнал.

– Эм-м, на ФДР какая-то авария или что-то в этом роде, – говорит Куинс, хмурясь и подаваясь вперед, чтобы посмотреть на телефон. Она протягивает руку и что-то нажимает. – Есть альтернативный маршрут через город. Там, кажется, свободно.

– Хорошо, – говорит Бронка и подчиняется указаниям вежливой леди из навигатора.

– Неужели через город и правда быстрее, чем по ФДР? – спрашивает Бруклин. – Ха. Серьезный там, наверное, замес.

– Кажется, дело не… – Бронка вполуха слушала радио; оно было включено фоном. Но когда диджей упоминает магистраль ФДР, Бронка делает звук погромче.

– …перекрыли магистраль ФДР, – недоверчивым голосом произносит парнишка. – Полиция говорит, что демонстрация началась спонтанно, поскольку никто ее, по всей видимости, не согласовывал. Однако информационные агентства города получили от группы заявление, отправленное за несколько часов до начала протеста. Они называют себя «Достойными мужчинами Нью-Йорка». Не путайте их с теми, кто организует нью-йоркские «марши достоинства», – эта группа правого толка была связана с различными погромами, такими как…

Репортаж еще недолго продолжается, а затем включается краткая аудиозапись. Бронка слышит множество голосов – судя по всему, исключительно мужских, – что-то неразборчиво скандирующих на фоне полицейских сирен.

– Мы хотим кое-что сказать Нью-Йорку! – на ходу произносит один молодой человек, голос которого дрожит от движения и адреналина. – Мы заняли Гринпойнт и Вильямсбург, и теперь Манхэттен должен понять, что мужчины… – Кто-то его толкает. – Слышь, чувак, ботинки же новые! Что мужчины Нью-Йорка не примут… – Дальше начинается чехарда слов, которую Бронка не понимает. Кто-то кого-то вытесняет или что-то в этом духе. – …феминистскую либеральную чушь! Быть белым мужчиной – нормально! Мы не станем испытывать чувство вины за то, что родились с белыми членами, и вы еще узнаете, каково это, когда…

Запись резко обрывается, возвращаясь к диджею, который неловко посмеивается.

– Ни-че-го себе, надеюсь, нам после такого не прилетит штраф от федеральной комиссии связи. Как бы там ни было, ребята, держитесь пока подальше от магистрали ФДР, если только вы не захотели там припарковаться и полюбоваться видом. – Музыка на станции возобновляется.

Бруклин таращится на панель радио.

– Это что, шутка? Марш белых расистов? В Нью-Йорке? Почти в полночь? Чего они пытаются добиться? Они даже движению почти не помешают.

– Ну нам они мешают еще как, – бормочет Бронка, сворачивая на Вторую авеню. – Держу пари, полиция Нью-Йорка даже не собирается их разгонять. Или вообще арестует всякого, кто выйдет на встречный протест или кого эти парни вытащат из машин, чтобы избить.

– И все же – разъяренные белые мужчины вышли на марш, – с тревогой говорит Куинс. – Такое ничем хорошим никогда не заканчивается.

Это уж точно. И Бронка задумывается о том, насколько это нетипично для Нью-Йорка. Да, видит бог, в нем с лихвой хватает расистов; этот город можно во многом назвать особенным, но, увы, не в этом. Однако, как правило, те из них, кто живет здесь, не мешают жить другим, как и положено в любом крупном городе. Они ведь не хотят, чтобы их подкараулили и избили где-нибудь в метро.

– Как в Новом Орлеане, – бормочет Конг, так тихо, что Бронка его едва слышит.

– Что?

В зеркале заднего вида его каменное лицо становится еще жестче.

– Новый Орлеан погубило невезение, – говорит он. – Череда ужасных совпадений – государственные институты не справились с давлением, старая ненависть приняла новые формы, субкультуры выбрали неподходящий момент для радикальных перемен. Так я тогда думал.

И тут Бронка понимает, к чему он ведет.

– Думаешь, этот марш проспонсировал фонд СНЛ? Чтобы заставить нас поехать другой дорогой?

– Я понятия не имею. Но аватарам города, как правило, очень везет. События очень часто складываются в нашу пользу. Это часть наших способностей, то, как города помогают нам. Ваш город слаб. – Бронка видит в зеркале заднего вида, как он качает головой. – Или, возможно, что-то изо всех сил старается противодействовать его усилиям.

На это им нечего ответить. В полной тишине ужас ощущается куда острее.

По Второй авеню они едут через Испанский Гарлем. Рабочий район, поздний будний вечер; Бронка не удивляется, что улицы почти пусты. Открыты лишь магазины шаговой доступности, стражи Города-Который-Никогда-Не-Спит-И-Иногда-Хочет-Молока-В-Два-Часа-Ночи. Джентрификация района породила здесь бесчисленные кофейни. Последние несколько кварталов занимают сплошь инди-заведения, гордо рекламирующие свои пуроверы местной обжарки, все с разным декором и шрифтами вывесок. Затем Бронка и остальные натыкаются на доказательство того, что самобытному духу района пришел конец: они проезжают мимо «Старбакса» на углу. Наверное. Бронка не уверена, что это именно он. Потому что заведение настолько заросло белыми усиками и жесткими наростами, что она едва может разглядеть его вывеску или фасад.

Он похож на какое-то животное. Слои белых усиков перекрывают друг друга, движутся, придавая «Старбаксу» пегий, мохнатый вид и размывая его прямоугольную форму. Заведение расположилось в типичном для Нью-Йорка здании с торговыми помещениями на первом этаже и квартирами наверху. В жилой части на каждом этаже заметны несколько усиков, но нет ничего похожего на чудовище внизу.

И когда этот монстр внезапно покрывается рябью, как вода, и превращается в огромное нечеловеческое лицо с зияющей пастью…

Бронка резко сворачивает в сторону. Рефлекторно. На дороге не так много других машин, но два такси и «Убер» тут же начинают сигналить, потому что резкие виляния плохо сочетаются с манхэттенским скоростным движением. Когда «Старбакс» остается позади, Бронка смотрит на него в зеркало заднего вида, а Бруклин и Куинс оборачиваются.

– Что за черт, – говорит Куинс. Она часто дышит. Затем звонит ее телефон, и девушка берет трубку. Все снова слышат голос Айшварии, уже более спокойный, чем раньше, но все еще напряженный. Она что-то спрашивает. – Прости, я не могу сейчас говорить, – бормочет Куинс, а затем вешает трубку.

Конг что-то негромко произносит себе под нос по-китайски. Затем говорит:

– Вам нужно приготовить конструкт. Если придется сражаться…

– Твою!.. – кричит Бронка, и на этот раз ей приходится не просто вильнуть в сторону, но и выскочить на велосипедную дорожку – на правой стороне улицы другой «Старбакс», покрытый сверкающими белыми перьями, внезапно выпрыгивает на Вторую авеню. Прямо за ними. Примыкавшее к нему здание слегка кренится, но Бронка видит, что это происходит не в реальности: часть здания, его остов, осталась на месте, хотя в ином мире оно превратилось в чудовище и набросилось на них. Этот «Старбакс», должно быть, работает допоздна. Бронка видит сквозь шкуру чудища человеческие силуэты; они сидят в баре у окна, смотрят перед собой пустыми глазами и невозмутимо потягивают свои напитки, не замечая неуклюжего нападения твари.

А через два квартала Бронка видит еще одно здание, похожее на дикобраза, ощетинившегося гигантскими белыми шипами и приготовившегося к прыжку.

Водитель машины, которую Бронка только что подрезала, чтобы увернуться от пернатого «Старбакса», яростно сигналит. Бронка его не винит. Она проезжает один квартал, а затем останавливается у тротуара, дрожит, стискивая руль, и переводит дыхание. (Она не сводит глаз с зеркала заднего вида, где отражается пернатый «Старбакс», но тот, похоже, не может отойти больше чем на несколько футов от своего фундамента. Свирепо глянув на Бронку в зеркало и щелкнув раз или два клювом из стеклянной двери, он пускает отвратительные кофейные слюни, а затем неохотно возвращается на прежнее место.) Разъяренный водитель объезжает ее, машет руками у окна и что-то кричит на универсальном языке «Научись Сначала Водить», а затем уезжает прочь.

– Все «Старбаксы» заражены, – говорит Бруклин, щурясь и глядя на улицу.

– И не только они. Смотри. – Куинс указывает на «Данкин Донатс», сильно заросший чем-то витиеватым, похожим на проволоку; издалека он похож на огромную белую массу пены. Через дорогу расположилось какое-то кафе, у которого выросла шелковистая белая занавеска, похожая на бороду. Она волочится по тротуару. – Та пекарня выглядит так, будто с минуты на минуту выйдет к отрытому микрофону и начнет травить анекдоты.

– Только они не гоняются за нами по улице, как чертов «Старбакс». – Бронка качает головой, вглядываясь в конец Второй авеню. – Я могла бы объехать по Лексингтон или Парк-авеню, но беда в том, что эта дрянь здесь на каждом углу, особенно около Центрального вокзала, и везде, где есть туристы. – Она мельком жалеет о том, что они не взяли с собой Манхэттена. Он, возможно, смог бы каким-то образом обезопасить дорогу.

– Это же бред! – Куинс вытягивает шею, чтобы рассмотреть «дикобраза», поджидающего в соседнем квартале. Тот не шевелится, но Бронка не слишком доверяет его видимой безучастности. То здание – одно из новейших в округе, и оно может оказаться более прытким, чем старый, не отремонтированный пернатый «Старбакс». – «Старбакс» столько лет в городе! Он уже должен был стать частью Нью-Йорка!

– «Старбакс» есть повсюду, – громогласно заявляет Конг. – Мой город им тоже кишит. Крупные сетевые магазины делают город менее уникальным, похожим на любое другое место. Но у нас нет времени на истерики, Бронкс.

Бронка замирает, затем поворачивается к нему.

– Еще раз мне нахамишь, – огрызается она, – пойдешь в аэропорт пешком прямо от этого угла. Надеюсь, ничто не сожрет тебя по дороге.

Должно быть, голос Бронки полностью передает ее ярость: Конг отводит взгляд и делает глубокий вдох. Колко, с преувеличенной вежливостью он говорит:

– Прошу меня извинить. У вас есть иной план?

Бронку это ничуть не смягчило, но у них есть другие проблемы. В ответ на его вопрос она стискивает зубы и отъезжает от тротуара.

– Что ты собираешься… – начинает Куинс.

– Я собираюсь гнать, как полагается чертовым ньюйоркцам, вот что, – рычит Бронка. А потом она подрезает грузовик и разгоняется до пятидесяти миль в час[35].

Куинс вскрикивает, и Бронка слышит, как она пытается пристегнуться ремнем безопасности, который должен уже быть на ней. Грузовик сигналит Бронке оглушительной сиреной.

– В городе нельзя включать сирену! Оштрафуют же тебя! – кричит она, но ее губы растягиваются в широкой улыбке. Последние несколько дней были такими дерьмовыми. Поэтому она на полной скорости несется по Второй авеню, зигзагом объезжая другие машины, проскакивая между двумя «Лендроверами» и проносясь через перекресток как раз в тот момент, когда на нем загорается красный свет. За ее спиной Конг матерится на кантонском. Бронка объезжает очередной автомобиль по правой полосе. Затем нетерпеливо огибает тормознутого пешехода. У Двадцать третьей стоит полицейский спидометр, напоминающий водителям, что в городе разрешено ехать не быстрее тридцати пяти, и на нем загорается зловещее красное «70», когда Бронка проносится мимо.

Но чудовищные «Старбаксы» не могут к ним прикоснуться. Через десять кварталов Бронка краем зрения замечает, как вокруг ее джипа начинают скользить серебристые огоньки. Через пятнадцать они уже окутывают машину оболочкой белого света. Похожий на змею «Старбакс» стрелой вылетает из вестибюля сетевой гостиницы; его призрачная пасть широко распахнута, и прямо за его прозрачным белым пищеводом усталый бариста тяжело опускается на колени, оттирая разлитое холодное нечто. Но призрачные клыки змеи отскакивают от машины Бронки, словно от прикушенного камня. И Бронка мчится дальше.

Копы ее не останавливают и, похоже, даже не замечают. Конг и Куинс вжимаются в сиденья, вцепившись в подлокотники и проверив, что они пристегнуты. Бруклин, благослови ее господь, помогает Бронке тем, что орет из окна на любую машину, которая готовится им помешать: «Ты что, слепой, урод?!» – и все в том же духе. Бронка осознает, что так Бруклин усиливает ее конструкт, объединяя мощь двух районов в одну неудержимую волну, как бы кричащую: «Валите все с дороги». Теперь энергетическая оболочка вытягивается в пулю, настолько длинную, что она разводит по сторонам машины, которые едут слишком медленно или вот-вот их подрежут. Улыбка Бронки становится широкой, как у клоуна. Бруклин тоже смеется, словно быстрая езда вскружила ей голову. Это прекрасно.

Вторая авеню заканчивается у станции метро «Хьюстон-стрит», поэтому навигатор выводит их на более извилистый маршрут в сторону Бруклина. Теперь они в Нижнем Ист-Сайде. «Старбакс» здесь только один, на Деланси-стрит – старый, потрепанный, похожий на рыбу, он безуспешно брыкается и даже не может выскочить за пределы собственного бордюра. Чтобы окончательно его унизить, Бронка, проезжая мимо, сбавляет скорость до разрешенной.

Вильямсбургского моста больше нет, да упокоится он с миром. В воде, за предупреждающими знаками, бетонными заграждениями и мемориальными фотоколлажами, виднеется что-то белое, органическое, как будто дышащее. Это нечто, похоже, заполняет всю Ист-Ривер; оно настолько огромно, что возвышается над одинокой опорой моста, оставшейся стоять. Когда они проезжают Деланси-стрит, прямо у них на глазах это белое нечто начинает медленно подниматься. Оно излучает тошнотворный зеленовато-белый свет, от которого у Бронки начинают болеть глаза, и из-за этого она сворачивает с Деланси раньше, чем могла бы.

– О нет, – негромко, полным ужаса голосом бормочет Куинс. – Это же та тварь, которая разрушила мост. Я не думала, что она все еще тут. – Никто ей не отвечает, в основном потому, что сказать-то и нечего.

Вместо этого Бруклин клацает пальцем по телефону Бронки.

– Я меняю маршрут, чтобы мы проехали через Бруклинский мост. На магистрали Бруклин – Куинс нет сетевых магазинов.

– Да, хорошо, – говорит Бронка. Затем, пока они все еще находятся на одной из небольших улиц, где нет опасностей, она снова останавливается у тротуара.

– Что…

– Терпеть не могу ездить через Бруклин, – говорит Бронка, отстегивая ремень безопасности. – Твой боро, вот ты с ним и разбирайся.

Бруклин невольно смеется и выходит, чтобы поменяться с ней местами.

– Можешь сесть за руль, когда доберемся до Статен-Айленда. Хочешь? – спрашивает она у Куинс, пока они пристегиваются.

– Я же не умею водить, помнишь? – Куинс выглядит смущенной.

– О, точно, забыла.

– Что значит «не умею водить машину»? – хмурясь, спрашивает Конг.

– А то, что обычно ньюйоркцам это не нужно, – рявкает на него Бронка. Не то чтобы ей сильно нравилась Куинс, но она привыкла защищать других женщин от нападок мужчин, и, кроме того, Куинс – это Нью-Йорк, а Гонконг вообще не местный. – А теперь снова заткнись. Ты только-только перестал меня бесить.

Остальная часть поездки к Статен-Айленду проходит без происшествий. Тем не менее когда они въезжают на самую высокую точку Верразано, откуда открывается хороший вид на остров, то видят еще несколько башен. Их по меньшей мере две, хотя вдалеке виднеется еще что-то горбатое и покрытое узлами, похожее не то на страшно уродливый стадион, не то на вообще не пойми что.

На Статен-Айленде Бруклин сбавляет скорость – во-первых, улицы здесь уже и вокруг много полицейских, а во-вторых, оказавшись во владениях аватара Статен-Айленда, они чувствуют ее. Ощущение странное, но оно не сильно отличается от той связи с главным аватаром, которая пронизывает их всех и которая осталась с того момента, как они вошли в коллективный транс. Как будто в их головах есть что-то вроде компаса, одна стрелка которого указывает не на север, а на станцию «Сити-холл». Другая же стрелка ведет их куда-то в центр Статен-Айленда, в район, который Конг указал им на карте и который называется Хартленд-Виллидж.

Чтобы добраться туда, им приходится ехать через обширный холмистый лес, который в ту ночь полон странных теней. Всю дорогу они проводят в напряжении, вглядываясь в пустоту между деревьями и готовясь ко всему. Ничего не происходит, но и беспокойство никуда не уходит – Бронка замечает, что оно усиливается по мере их продвижения вглубь острова. Вскоре они выезжают на аккуратную маленькую улочку с симпатичными двухэтажными домиками на одну семью, которые перемежаются дуплексами. По форме эти дома до жути похожи один на другой, хотя все они по-разному покрашены, облицованы разным сайдингом и обнесены разными изгородями. Это пригород, где конформизм важнее комфорта. Бронке никогда не нравились такие места.

Однако здесь они останавливаются. Потому что на лужайке перед домом, который, вероятно, принадлежит их цели, растет еще одна белая башня. Бронка думает, что это уже дурной знак. Однако, когда они выходят из машины и направляются к дому, из ниоткуда появляются белые вьющиеся растения, похожие на виноградные лозы. Они вырываются из почвы, спускаются с башни, становятся толще, сплетаются, образуют клубок размером с человека… и наконец перед ними возникает Женщина в Белом. Ее руки скрещены, ноги широко расставлены, и она твердо стоит на земле.

На этот раз у нее длинные прямые волосы, уложенные в рваную прическу. Этот изящный стиль из семидесятых очень подходит ее новому лицу – заостренному, узкому и черноглазому. Одежда, правда, подобрана нелепо: на ней вызывающе короткие шорты и свободный топ. Она похожа на злобную версию Джони Митчелл в середине ее карьеры.

И на этот раз она не одна. За живой изгородью и на газонах соседей Бронка видит длинные, мягкие, узкие тени, которые, как ей кажется поначалу, принадлежат фонарным столбам на улице. Но когда тени начинают раскачиваться и двигаться, становится ясно, что они представляют собой нечто иное. Это движение сопровождают звуки: живое, ритмичное гиканье, сухой треск, словно от ломающихся ветвей; низкие, едва слышные вибрации – топот, который издает нечто тяжелое, но почти невидимое. Красочных людей-пятен здесь нет. Мельком посмотрев на новых противников, сотканных из теней, Бронка даже немного скучает по ним.

– Я почти ничего не вижу, – приглушенно говорит Куинс. – Почему я не могу их разглядеть? Мне приходится отводить взгляд. А если я смотрю прямо на них…

– Да уж, – говорит Бронка. – Похоже, с каждой новой встречей трюков у нее становится все больше. – Слева от Бронки что-то раскачивается из стороны в сторону, изредка останавливаясь и неуклюже подпрыгивая вверх, как какая-нибудь амфибия. Оно не близко, прячется за живой изгородью одного из соседних домов, но Бронке это движение почему-то сильно не нравится. У нее складывается чувство, будто та тварь готовится к прыжку.

– Все неправильно, – говорит Конг. Сунув руку под пиджак, он судорожно пытается за что-то схватиться. – Она всегда была огромной и чудовищной, нападала на города сразу после рождения, пока те еще слабы. Но никогда не принимала человеческий облик. Никогда не разговаривала. Ни разу. Нам казалось…

– Когда кажется, – говорит Женщина в Белом, – креститься надо.

Внезапно всех четверых резко переносит в другое измерение, где время и пространство не имеют значения, и все они щетинятся строительными кранами, ржавыми балками и мутными витражами. За их спинами маячит гигантский Гонконг, но он не на своем месте – куда лучше него Бронка видит небоскребы Манхэттена, хотя тот и стоит чуть поодаль. Статен-Айленд тоже здесь, но она почему-то в стороне от остальных и уступает им размерами и блеском, хотя они и находятся в ее владениях.

Но между ней и остальными стоит кое-что еще. Другой город, заслонивший собой Статен-Айленд, будто бы защищая ее.

Город этот – не часть Нью-Йорка. Он огромен, больше всех них, вместе взятых. Каждая его деталь кажется неправильной, и стоит он так близко, что Бронка отшатывается и, защищаясь, рефлекторно поднимает строительные леса. В плане этот город идеально круглый. Его башни сверкают, районы расползаются в стороны, парки пышут цветом и здоровьем, но все же все они неправильны. «Это не башни, – с растущим ужасом думает Бронка. Они ведь дышат. – Это не здания. Я не знаю, что это за…» – Она даже не может думать. Чужой город стоит слишком близко. На него больно даже смотреть.

И каждое перекошенное здание, каждая идеально выверенная улица и гниющий организм этого города сверкают ярчайшим, совершенным, неестественным белым светом.

Они резко возвращаются в мир людей – точнее, их вышвыривает туда. Они стоят, обомлев от осознания того, что Женщина в Белом – город, еще один город, чудовищный город не из этой вселенной и даже не из ее окрестностей, каждая черта которого и даже его улицы враждебны всему их миру.

– Здравствуйте, аватары Нью-Йорка, – произносит Женщина в Белом, пока они недвижно стоят в ночной тени ее башни. Ее глаза – ядовито-желтые, уже даже не притворяющиеся человеческими – мельком, пренебрежительно пробегают по Конгу. – И Гонконг. Неужели настало время для последней стычки? Мне включить какую-нибудь будоражащую музыку? Или, может, зачитать злодейский монолог? – Она внезапно смеется. Смех настолько довольный, что по спине Бронки пробегает мерзкий холодок. Так смеются те, кто совершенно уверен в своей победе.

Бронка замечает, что Конг тяжело дышит, и, когда он начинает говорить, голос его выдает глубочайшее потрясение. Под ярким современным нарядом и грязной репутацией скрывается город с древней историей и крепко укоренившимися традициями. Он явно с трудом воспринимает все, что не укладывается в его мировоззрение.

– Этого не может быть, – бормочет он. – Мы боролись с тобой испокон веку. Неужели ты… Я не понимаю.

– Очевидно. – Женщина в Белом закатывает глаза и становится, подбоченясь. – Что ж, даже умненькие амебы остаются всего лишь амебами, не так ли?

Бронка все еще пытается сопоставить эту чокнутую дамочку с чопорной, утонченной доктором Белой – хотя все недавно приобретенные инстинкты твердят ей, что это один и тот же человек. Который даже и не человек.

– Тогда кто же ты, а? – требовательно спрашивает она, надеясь, что ее голос не дрожит. – На самом деле.

– На самом деле? – Женщина в Белом широко, довольно улыбается, словно целую вечность ждала, чтобы ей задали этот вопрос. – На самом-самом деле. О да, теперь, когда фундаменты соприкоснулись и мои саженцы нашли место, где прорасти, я могу заявить о себе во весь голос. Спасибо, что спросила, осколок Ленапехокинга, или аватар Бронкса, или как ты там хчешь, чтобы тебя называли. Мое имя – Р’льех. Можешь его произнести?

Звук ее имени ввергает Бронку в трепет, ее барабанные перепонки вздрагивают, и каждый волос на теле от кончика до корня становится дыбом. И хотя для нее это имя ничего не значит, Бронка краем зрения замечает, как Куинс, выпучив глаза, одними губами шепчет: «Ох, ни хрена себе…»

Затем Женщина в Белом внезапно хихикает и, вытянув руку, делает вид, что держит в ней что-то наподобие швабры. Притворно-хриплым и низким голосом она говорит:

– Ты не пройдешь. Всегда хотела так сказать! И вы действительно не пройдете – вы, мерзкие создания, частички этого кровожадного города, куски дерьма. Статен-Айленд решила поступить правильно, и я не позволю вам вмешаться. Так что давайте погрохочем, боро Нью-Йорка и душа Гонконга! Вы ведь так это называете? Погрохотать? – Где-то под ними, в самых недрах, раздается раскатистый звук, похожий на гром, грянувший глубоко под землей. У Бронки перехватывает дыхание, она вспоминает свой Центр и поглотившую его башню, но сейчас ничто не рвется у них из-под ног. Пока что это лишь звук. Просто грохот.

А перед ними, скалясь так широко, что они видят почти все ее зубы, живое воплощение города Р’льех разводит свои элегантные белые руки с длинными пальцами и ногтями, как бы приглашая их.

– Начнем же, Город-Который-Никогда-Не-Спит. Я покажу вам, что таится в пустоте, куда не смеют ступать даже кошмары.

Глава пятнадцатая

«И посмотрела красавица на лик Чудовища…»

Поездка на такси проходит гладко и без происшествий. Даже Мэдисон замечает:

– Ха, я слышала, на ФДР какой-то протест – вечно там что-то случается, да? – и людям приходится объезжать черт знает как. Но я не видела ни одного указателя на объезд. Да и вообще поток как будто уступает нам дорогу.

Мэнни, заметивший слабое сияние, очерчивающее окна и видимые из них части автомобиля, косится на Паулу, и тот кивает.

– Ты же сама говорила, что я нравлюсь твоей тачке, – говорит Мэнни. – Кстати, спасибо, что подвезла.

– Да, да, – отвечает Мэдисон. Голос ее звучит скорее весело, чем раздраженно. – Вообще я поехала в эту сторону только потому, что мэру захотелось устроить завтра какую-то фотосессию, типа старый Нью-Йорк и новый Нью-Йорк. Так что везет тебе, как черту, парень.

Паулу снова кивает. Видимо, города сами творят свою удачу.

Мэдисон высаживает их у сводчатого входа с колоннадой, ведущего на станцию метро «Бруклинский мост – Сити-холл». Оттуда попасть на старую станцию оказывается почти совсем просто. Вокруг толпятся полицейские, и Мэнни, приближаясь к ним вместе с Паулу, стискивает зубы, готовясь к неприятностям. У троих копов из шеи и плеч торчат белые усики.

Однако двое незараженных перехватывают «усатых», когда те начинают вякать, что не пускают никого на станцию, потому что там заложена бомба.