Фантомы Кунц Дин

32

Судьба

Утро понедельника Флетчер Кейл потратил главным образом на то, чтобы методично, комнату за комнатой, разгромить весь дом Джейка Джонсона в Санта-Мире. Он получал от этого занятия огромное, ни с чем не сравнимое наслаждение.

В большой кладовке, что была рядом с кухней, Кейл наконец-то обнаружил тайник Джонсона. Тайник этот был не среди полок, забитых таким количеством консервов, бутылок и всяких других съестных припасов, которого хватило бы по меньшей мере на год. И не на полу, где были горой навалены другие запасы. Нет: настоящее сокровище было спрятано под полом кладовки — под свободно положенным, не закрепленным линолеумом, под досками пола, в специально сделанном тайнике.

Здесь был небольшой, но очень тщательно подобранный запас оружия, способный произвести впечатление на любого. Каждая вещь была отдельно обернута в водонепроницаемую пленку. Поочередно разворачивая их, Кейл испытывал такое же чувство, как в детстве, когда утром после Рождества вскрывал сложенные под елкой подарки. Здесь были два боевых «магнума» производства компании «Смит и Вессон» — лучшие и самые мощные револьверы в мире. Ничего более внушительного, чем «магнум», просто не существовало в природе: выстрелом из такого револьвера можно было бы уложить наповал даже медведя. Более легкий «магнум» тридцать восьмого калибра отличался очень высокой точностью попадания и был незаменим в ближнем бою. Был дробовик: «ремингтон-870» двенадцатого калибра с настраиваемым по глазам оптическим прицелом, со складным прикладом, пистолетной рукояткой, дополнительными магазинами и ремнем. Была полуавтоматическая винтовка М-1. Но, что еще лучше здесь лежал великолепный боевой автомат «хеклер и кох ХК-91», а к нему восемь полных тридцатизарядных магазинов и отдельно еще две тысячи патронов.

Кейл просидел почти целый час, рассматривая оружие и играя с ним, любовно его поглаживая. Если по дороге в горы его засекут легавые, они об этом пожалеют. Крепко пожалеют.

* * *

В тайнике под полом кладовки были и деньги. Много денег. Банкноты были туго скручены в цилиндрики, обвязаны резинками и плотно набиты в пять больших, хорошо закрытых глиняных кувшинов: в каждом из них лежало от трех до пяти таких скруток.

Кейл вынес кувшины на кухню и расставил их на столе. Потом залез в холодильник, надеясь найти там пиво, но ему пришлось удовлетвориться банкой «пепси». После чего он уселся за стол и принялся подсчитывать свои сокровища.

Шестьдесят три тысячи четыреста сорок долларов.

Одной из самых старых местных легенд, давно уже передававшейся из уст в уста в округе Санта-Мира, было предание о тайном богатстве Большого Ральфа — Джонсона-старшего, — сколоченном на взятках и других незаконных доходах. По-видимому, найденная Кейлом сумма была последними остатками неправедного состояния, припрятанного в свое время Большим Ральфом. Что ж, Кейлу как раз примерно столько и недоставало для того, чтобы начать новую жизнь.

Ирония судьбы заключалась в том, что, если бы такие деньги попали ему в руки неделю назад, ему бы не пришлось убивать Джоанну и Денни. Этой суммы было бы более чем достаточно для того, чтобы он сумел выкрутиться из трудного положения, сложившегося с «Высокогорными инвестициями».

Полтора года тому назад, когда он стал одним из партнеров в «Высокогорных инвестициях», он и представить себе не мог, что этот шаг приведет к катастрофе. В то время ему казалось, что компания открывает перед ним просто-таки золотые возможности, которые рано или поздно обязательно оправдаются.

Каждый из партнеров «Высокогорных инвестиций» внес тогда одну седьмую часть тех средств, которые были необходимы, чтобы приобрести и обустроить участок размером в тридцать акров на высокогорье Хайлайн-ридж, вдоль восточной границы округа Санта-Мира. Чтобы только войти в число партнеров, Кейлу пришлось тогда пустить на это начинание все, чем он располагал, до последнего доллара, но ему казалось, что потенциальная отдача начинаемого дела вполне оправдывает связанный с ним риск.

Однако проект освоения этого участка на деле обернулся бездонной бочкой, ненасытно пожиравшей все новые и новые средства.

По первоначальным условиям сделки, если бы со временем выяснилось, что стартового капитала недостаточно для завершения начатых работ, каждый из партнеров имел право на этом этапе заново решать, оставаться ему в деле или же выходить из него. Но если Кейл — или любой другой из партнеров — не мог внести дополнительные средства, то он немедленно выбывал из «Высокогорных инвестиций», не получая никакой компенсации за то, что успел вложить в эту компанию: так сказать, «большое спасибо и до свидания». После чего вложенные им средства и причитающаяся ему доля делились поровну между остающимися партнерами. Такие условия обеспечивали реальное финансирование проекта, привлекая к участию в нем, как правило, только тех вкладчиков, которые располагали значительными свободными средствами. Но участие в соглашении подобного рода требовало железного здоровья и крепких нервов.

Кейл в свое время не подумал о том, что могут потребоваться дополнительные средства. Изначально собранный капитал показался ему более чем достаточным. Но он ошибся.

Когда было объявлено о необходимости внести еще тридцать пять тысяч долларов, Кейл был потрясен, но из колеи его это не вышибло. По его прикидкам, десять тысяч они могли занять у родителей Джоанны, еще на двадцать тысяч продать что-нибудь из того, что было у них в доме, а наскрести остающиеся пять тысяч как-нибудь бы удалось.

Единственной трудностью во всем этом была Джоанна.

Она с самого начала была против того, чтобы он связывался с «Высокогорными инвестициями». Она утверждала, что ему это не по средствам и что вообще ему давно пора прекратить изображать из себя крупного финансового воротилу.

Но он ввязался, и теперь надо было выкладывать дополнительную сумму, а Джоанна упивалась своим отчаянием. Не явно, конечно. Для этого она была достаточно умна. Она понимала, что поза мученицы для нее гораздо выгоднее, чем поза гарпии. Она никогда не упрекала его прямо — дескать, «я же тебе говорила», — но этот упрек и самодовольная уверенность в своей правоте постоянно читались в ее взгляде, постоянно чувствовались в том, как она обращалась с ним.

Наконец он сумел-таки уговорить ее перезаложить дом и взять в долг у ее родителей. Добиться этого было не просто.

Он улыбался, согласно кивал, с готовностью принимал все ее елейные советы, терпел язвительные замечания. Но он дал себе твердое обещание, что в конечном счете отплатит всем той же монетой. Точно так же ткнет их мордами в такое же дерьмо, какое они заставляли сейчас глотать его самого. Когда «Высокогорные инвестиции» принесут ему потрясающий успех, он заставит всех их приползти к нему на коленях. И прежде всего Джоанну.

Потом, к его ужасу, пришло второе извещение, гласившее, что каждый из семи партнеров должен внести дополнительную сумму. На этот раз она составляла сорок тысяч долларов.

Он мог бы найти и эти деньги, если бы только Джоанна искренне захотела помочь ему преуспеть. Она могла бы взять эту сумму из фонда. Когда через пять месяцев после того как родился Денни, умерла бабушка Джоанны, то почти всю недвижимость, которая у нее была — на пятьдесят тысяч долларов, — старая карга оставила в виде фонда своему единственному правнуку. Джоанна же была назначена главной распорядительницей этого фонда. Поэтому, когда от «Высокогорных инвестиций» поступило второе дополнительное извещение, она вполне могла взять сорок тысяч долларов из фонда и заплатить требуемую сумму. Но Джоанна отказалась это сделать. Она тогда заявила: «А что, если придет еще и третье извещение? Ты потеряешь тогда все, Флетч, абсолютно все, что у тебя есть. И Денни тоже потеряет почти весь фонд». Он попытался убедить ее, что третьего взноса не потребуется, что его не будет. Но, разумеется, она не желала слушать никаких его доводов, потому что на самом-то деле и не желала ему успеха, потому что на самом деле она хотела, чтобы он разорился, оказался бы униженным, потому что на самом деле она хотела добить и сломить его.

Теперь у него не оставалось другого выбора, кроме как убить ее и Денни. По условиям завещания, если бы Денни умер до достижения двадцати одного года, то фонд подлежал бы ликвидации. Остававшиеся деньги, после уплаты налогов, переходили бы в собственность Джоанны. А если бы умерла Джоанна, то вся принадлежащая ей недвижимость переходила бы к ее мужу: таково было условие завещания самой Джоанны. Поэтому если бы он избавился от них обоих, то остатки средств из попечительского фонда прабабки — и плюс еще дополнительные двадцать тысяч долларов, на которые была застрахована жизнь Джоанны, — попали бы к нему.

Эта сука просто не оставила ему выбора.

И он не виноват в ее смерти.

Она сама во всем этом виновата. Она сделала все так, что у него просто не оставалось другого выхода.

Он улыбнулся, вспомнив, какое выражение появилось у нее на лице, когда она увидела тело мальчишки, — а потом увидела, что он наставляет револьвер на нее.

Сидя сейчас за столом на кухне Джейка Джонсона, Кейл с удовольствием глядел на деньги, и его улыбка становилась все шире.

Шестьдесят три тысячи четыреста сорок долларов.

Еще несколько часов тому назад он сидел в тюрьме, у него не было в самом прямом смысле слова ни гроша, а впереди его ждал суд, который вполне мог завершиться смертным приговором. Большинство людей в таком положении впали бы в прострацию от отчаяния. Но Флетчер Кейл не сдался, не проиграл. Он знал, что судьба предназначила его для великих дел. И тому были доказательства. За непостижимо короткий отрезок времени он прошел такой гигантский путь: от тюрьмы к свободе, от бедности к обладанию шестьюдесятью тремя тысячами четырьмястами сорока долларами. Теперь у него были деньги, оружие, машина и безопасное убежище совсем неподалеку, в горах.

Началось, наконец-то.

Его особое предназначение стало сбываться.

33

Фантомы

— Давайте-ка возвращаться в гостиницу, — проговорил Брайс.

Через четверть часа на город должна была опуститься ночь.

Тени, выбираясь из укромных уголков, в которых они проспали весь день, уже росли со скоростью раковой опухоли, стремясь навстречу друг другу, сливаясь вместе и образуя обширные пространства полной темноты.

Небо над городом было окрашено в яркие карнавальные тона — оранжевые, красные, желтые, багряные, — но лишь слабые их отсветы достигали сейчас улиц Сноуфилда.

Группа стояла возле передвижной лаборатории, в которой они только что при помощи компьютера побеседовали с ним. После слов Брайса все повернулись и двинулись но улице, и в этот момент зажглись уличные фонари.

В этот же самый момент Брайс услышал и какой-то звук. Броде бы кто-то заскулил. Потом мяукнул. Потом тявкнула собака.

Вся группа, как один человек, повернулась и посмотрела назад.

Там, вдоль тротуара, мимо лабораторий, изо всех сил стараясь догнать уходящих, хромая, бежала собака. Это был эрдель. Левая передняя лапа у него была явно сломана. Язык вываливался наружу. Длинная мягкая шерсть казалась свалявшейся, грязной, а вид у собаки был неухоженный и несчастный, как будто ее только что наказали. Она сделала еще несколько шагов вперед, остановилась, лизнула раненую лапу и жалобно заскулила.

Брайс впился взглядом во внезапно появившуюся собаку. Это было первое увиденное ими в городе живое существо. Оно было не в самом лучшем состоянии, но — живое.

Но почему оно оказалось живым? Что в нем было такого особенного, что позволило ему спастись, тогда как все остальные погибли?

Если бы они сумели найти ответ на этот вопрос, вполне возможно, что это помогло бы спастись и им самим.

* * *

Первым на появление собаки среагировал Горди.

Вид раненого эрделя подействовал на него гораздо сильнее, чем на всех остальных. Для него было невыносимо видеть перед собой страдающее животное. Если бы он мог, он бы предпочел страдать вместо него сам. Сердце у него учащенно забилось. Но на этот раз реакция Горди имела еще одну причину: он понял, что это не просто самая обычная собака, которой нужны помощь и утешение. Этот эрдель был знаком Божиим. Да. Знаком того, что Бог посылает Гордону Брогэну еще один шанс принять данный ему ранее Божий дар. Он способен понимать животных и общаться с ними так же хорошо, как это умел делать Святой Франциск Ассизский, а таким даром нельзя пренебрегать и нельзя относиться к нему легкомысленно. Если он и на этот раз повернется спиной к Божьему дару, как он неоднократно делал в прошлом, то теперь уже, безусловно, будет проклят. Но если он поможет этой собаке... На глаза у Горди навернулись слезы, они капельками побежали из уголков глаз вниз по щекам. Слезы облегчения и счастья. Милость Божия растрогала его и проняла до глубины души. Он уже не сомневался, как ему должно поступить. Он заторопился навстречу эрделю, который стоял футах в двадцати от него.

* * *

Поначалу Дженни была настолько поражена внезапным появлением собаки, что не могла вымолвить ни слова. Она только молча, во все глаза смотрела на эрделя. Но затем вдруг ощутила прилив невыразимой радости. Жизнь все-таки каким-то необъяснимым образом сумела взять верх над смертью. В конце концов выясняется, что оно не сумело сожрать в Сноуфилде всех и вся. Выжила же вот эта собака — а эрдель, увидев, что Горди направляется к нему, устало присел, — значит, возможно, и им удастся выбраться из этого городка живыми...

...И тут Дженни вдруг вспомнила о мотыльке.

Мотылек тоже был живым. Но это оказалась враждебная им жизнь.

И об ожившем трупе Стю Уоргла.

Собака улеглась на тротуаре, у самой кромки надвигающихся теней, положила голову на передние лапы и жалобно заскулила, словно прося, чтобы ее приласкали.

Горди подошел к ней, присел возле нее на корточки и заговорил ласково и ободряюще:

— Не бойся, дружок. Спокойно. Спокойно. Хорошая собачка. Теперь все будет в порядке. Все будет теперь отлично, дружок. Спокойно...

В Дженни вдруг пробудилось и начало подниматься чувство необъяснимого ужаса. Она приоткрыла рот, чтобы крикнуть, но другие опередили ее.

— Горди, нельзя! — закричала Лиза.

— Назад! — одновременно, в один голос крикнули Брайс и Фрэнк Отри.

— Отойди от нее, Горди! — прокричал Тал.

Но Горди, казалось, не слышал никого и ничего.

* * *

Когда Горди подошел к эрделю, собака приподняла голову с тротуара, поглядела на Горди, продолжая тихонько поскуливать. Это был отличный пес. Если залечить ему лапу, если его помыть, расчесать, привести в порядок, он будет просто красавцем.

Горди протянул к собаке руку.

Она ткнулась в нее носом, но не лизнула.

Он погладил пса. Тот был холодный, невообразимо холодный и слегка влажный.

— Бедняжка, — проговорил Горди.

От собаки еще и как-то странно пахло. Чем-то кислым. И в общем-то очень неприятным. Горди никогда не сталкивался с подобным запахом.

— И где же это ты бродил? — спросил он собаку. — В каком дерьме извалялся?

Собака дрожала и негромко поскуливала.

Горди слышал, что сзади ему что-то кричат, но сейчас все его внимание было поглощено эрделем и он не вслушивался в эти крики. Он протянул к собаке руки, поднял ее с тротуара, выпрямился с собакой на руках и прижал ее к груди. Поврежденная лапа эрделя беспомощно болталась.

Горди никогда еще не приходилось держать на руках животное, которое было бы таким ледяным. И дело было не просто в том, что мокрая шерсть пса казалась холодной: от него вообще не исходило никакого тепла, его совсем не чувствовалось даже и под шерстью.

Пес лизнул Горди руку.

У него и язык был тоже ледяной.

* * *

Фрэнк уже больше не кричал. Он только смотрел не отрываясь. Вот Горди поднял этого пса на руки, вот погладил его, вот потрепал по шерсти — ничего страшного не случилось. Может быть, это в конце концов и вправду собака. Может быть...

Но тут-то...

Собака лизнула Горди руку, и у Горди на лице появилось какое-то странное выражение, а собака начала... меняться.

О Господи!

Казалось, что какой-то незримый скульптор у них на глазах мнет комок пластилина, все время придавая ему не только новую форму, но и меняя его цвет. Вот словно растаяла и сменила окраску свалявшаяся шерсть, вот стала меняться и текстура шерсти, она все больше и больше походила на чешую, на зеленоватую чешую вроде рыбьей, вот голова стала погружаться в тело, и само тело оказалось вдруг не телом, а каким-то бесформенным нечто, куском живой пульсирующей материи, вот начали укорачиваться и одновременно раздаваться в ширину лапы, причем все это вместе заняло не больше пяти-шести секунд, а потом...

* * *

Горди пораженно смотрел на то, что оказалось у него в руках.

Из аморфной массы, в которую превратилась собака, вдруг начала прорисовываться голова ящерицы с маленькими злобными желтыми глазками. Потом из желеподобной ткани возникла пасть, в которой забегал раздвоенный на конце язык и оказалась масса мелких остроконечных зубов.

Горди попытался сбросить с себя эту тварь, но она держалась крепко, о Боже, настолько крепко, что ему начинало уже казаться, что она каким-то образом обтекла, обволокла собой его руки и плечи, так что его руки теперь оказались как будто бы внутри нее.

Потом куда-то сразу исчезло ощущение холода. Эта штука стала вдруг теплой. Потом горячей. Обжигающе горячей.

Не успела из дрожащей живой массы вылепиться законченная ящерица, как вдруг эта ящерица начала расплываться, а вместо нее стало складываться какое-то другое животное — лисица, но и лисица расплылась, не успев оформиться окончательно, а вместо нее возникли белки, две белки, сросшиеся между собой, как сиамские близнецы, вот они стали быстро разделяться и...

Горди закричал. Он лихорадочно махал руками, стараясь сбросить с себя эту тварь.

Жар теперь уже обжигал, как огонь. Боль была невыносимой.

О Господи, ну пожалуйста!

Боль раздирала ему руки, плечи, прорывалась внутрь.

Горди выл, кричал, рыдал; шатаясь, он сделал неуверенный шаг вперед, снова поднял руки, пытаясь оторвать от себя это нечто, — но оно держалось крепко, а руки уже не слушались его.

Наполовину обретшие форму белки растворились, и из аморфной массы, которую Горди держал на руках и которая сама держала его, возникла вдруг кошка, но и она тут же исчезла, а появилось нечто новое — нет, Господи Боже, нет, только не это! — нечто похожее на насекомое, с головой, огромной, размером почти с ту, что была у зрделя, но отвратительной, утыканной сверху то ли шестью, то ли восемью глазами, с множеством колючих, покрытых мелкими шипами лап и...

Страшная боль разливалась по всему телу Горди. Качаясь, он сделал шаг вперед, в сторону, упал на колени, потом свалился на бок. Лежа на тротуаре, он извивался, судорожно дергал руками и ногами, корчась в агонии.

* * *

Сара Ямагути смотрела на все это, не в силах отвести взгляд и не веря собственным глазам. Похоже, что существо, напавшее на Горди, обладало способностью по собственному усмотрению и невероятно быстро перестраивать свою ДНК. Оно меняло формы совершенно свободно и с поразительной скоростью.

Но подобное создание просто не могло бы существовать. Уж она-то это знала и понимала: она все-таки была биологом, генетиком. То, что она сейчас наблюдала, было невозможно. И тем не менее происходило на ее глазах.

Вот расползся, растворился паук, и вместо него не возникло никакой новой формы. В своем естественном состоянии это существо было, по-видимому, просто массой желеподобных тканей серовато-коричневато-красного в крапинку цвета, чем-то средним между гигантской амебой и каким-то отвратительным грибом. Оно медленно ползло вверх по рукам Горди...

...и вдруг одна из рук отделилась и скользнула вниз через облеплявшую ее слизь. Но это была уже не рука. О Господи, нет. Это были лишь кости. Голые кости руки и кисти, как будто отделенные от скелета, белые, обглоданные дочиста. Кроме костей, все остальное было съедено.

Сара почувствовала спазмы в горле, сделала несколько шагов назад, повернулась к придорожной канаве, и ее стошнило.

* * *

Дженни оттолкнула Лизу на несколько шагов, подальше от того места, где Горди боролся с прилепившейся к нему тварью.

Девочка кричала, не помня себя.

Слизь расползалась по оставшимся от руки костям, захватывая и обволакивая состоящие из одних костей пальцы, одевая их в некое подобие агавой, пульсирующей перчатки. Пару секунд спустя исчезли, растворились и пальцы, а охватывавшая их перчатка свернулась в шарик, а потом вплавилась назад в основное тело этого странного организма. Тело его похабно корчилось и извивалось, то сжимаясь, сбиваясь в кучу, то вспениваясь и разбухая, образовывая выпуклости в одних местах, провалы и полости в других, чтобы уже в следующее мгновение на месте выпуклости возникал провал и, наоборот, там, где только что была полость, вдруг надувался нарост. Оно лихорадочно и непрерывно менялось, словно прекращение этих пульсаций всего на секунду означало бы для него неминуемую смерть. Оно ползло вверх по рукам Горди, и тот отчаянно пытался сбросить с себя эту тварь, но она неуклонно взбиралась все выше и выше, все ближе к плечам, не оставляя позади себя совершенно ничего — ни культей, ни костей: оно пожирало на своем пути абсолютно все. Оно стало расползаться по груди, и там, куда оно направлялось, тело Горди просто бесследно исчезало, словно погруженное в ванну с необычайно едкой кислотой.

Лиза отвернулась от погибающего Горди и, рыдая, прижалась к Дженни.

* * *

Крики Горди были невыносимы.

Держа наготове револьвер — когда он только успел его выхватить! — Тал рванулся к Горди.

— Ты с ума сошел? — остановил его Брайс. — Черт возьми, Тал, мы же ничего не можем тут сделать!

— Мы можем избавить его от мучений.

— Не подходи слишком близко к этой чертовой штуке!

— Чтобы суметь попасть, и не надо подходить слишком близко.