Вся правда Веденская Татьяна

– С чего бы? Ванесса сама откроет.

– Это Снейк.

– А зачем? – полюбопытствовала я. Снейк был самым непонятным из питерской наркобратии. Приличный высокий мальчик с голубыми глазами и кошельком, набитым папиными баксами. Он ходил в институт, думал о сессиях, трахал движущиеся объекты и, до кучи, колол, глотал и курил все, что только мог ему предложить дружественный наркосервис. С Лексом его не связывало ничего, кроме редких совместных вечеринок. Дома у нас он не появлялся до этого ни разу.

– Это его герыч. Я его сюда и зазвал. Мать-то все равно на работе.

– Арбайтен, арбайтен, – покачивала я свисающей с кровати стопой. Хорошо, что ни говори.

– Открывай, я не могу встать.

– О-кей – я прочапала в прихожую. На самом деле, последний раз Лекс притаскивал мне наркотики с пару месяцев назад. Я жила гораздо спокойней и без него, и без уколов. Ревущая грязная девчонка, ползающая в мокрых ползунках среди обдолбанных тел нарушала мое равновесие, так что расслабиться до конца все равно не получалось. Но раз уж подворачивался случай, чего отказываться?

– Привет, Элис. Ты, как я вижу, уже… – подмигнул мне Снейк. Его челюсти непрерывно разжевывали нескончаемую жвачку, а глаза ощупывали мое тело, словно бы на мне и вовсе не было халата.

– Здравствуй – здравствуй, – молвила я в ответ. Лекс с трудом вынырнул из полусна и вяло приступил к вывариванию новой порции счастья. Снейк заворожено следил за его руками, как дитя смотрит на фокусника. Я бы даже не исключала, что процесс нравился ему больше, чем результат. Он был из тех, о ком говорят – без царя в голове.

– Хорошие у тебя вены, – одобрил Снейковы природные данные Лекс и мы все втроем залегли на кровать. Надо сказать, у нас и шанса не было, что Ванесса все это одобрит. Но кто ж о ней думал? Нам было хорошо, Олеська то спала, то не спала, то опять засыпала. Свекровь вернулась на следующее утро и возмущенно фыркала, глядя на дрыхнущую композицию из шести рук и ног.

– Вот же скоты, ей-богу! – восклицала она каждые пять минут.

– Сволочи! И ты, Алиска, дрянь! – заверещала она, когда выяснила, что все запасы еды, включая те, что она хранила в шкафу на балконе, исчезли.

– Отвали, – устало махал на нее муженек. Снейк спал и во сне жевал жвачку

– Ты как с матерью…

– Да пошла ты. – День обещал выдаться нервным. Ванесса устала и сегодня, соответственно, не работала. Она отличалась склонностью к скандалам и на дух не выносила наркоманов. Особенно чужих. До обеда героин еще как-то примирял Лекса с действительностью. Но к вечеру выяснилось, что за ту пару месяцев, что я его не видела, он заимел себе дозу. Причем немалую. Ночью его начало ломать не по-детски. Поскольку с таким синдромом я, по сути, дел никогда не умела, то впала в ступор. Мне и самой было несладко, что не говори, а отходняк есть отходняк. Но его вопли, стоны и активное участие в скандале с мамашей напрягали меня сверх меры. Олеська орала, Снейк жевал, пытался меня облапать по-тихому и иногда подло раздувал азарт в Лексе или его прародительнице.

– А вот приличные матери своих деток любят. Не морят голодом, не попрекают куском хлеба, – громко говорил он и чета Бобковых, словно свора собак с костью, начинали лаяться с новой силой. Лексу было плохо. Весь потный, красный, с трясущимися руками, он раздражал меня, мешал мне, напрягал. Что с этим поделать, я не знала.

– Поеду-ка я за догоном, – родил наконец Снейк.

– Только посмей! В моем доме не позволю! – высказала неприятие предложения Ванесса Илларионовна. Ну и имечко, в самом деле.

– Кому ты не позволишь? Тля! Да я тебя сейчас запру до второго пришествия.

– Мразь! Милицию вызову!

– Без пальцев останешься! Все повырву! – орал Сашенька мамочке и даже попытался привести угрозу в исполнение. Они по-дурацки пыхтели, входя в раж.

– Пойду я… Ребенка уложу, – решила ретироваться я, пока они не втянули и меня. Все-таки был уже час ночи. Снейк вернулся без героина. Может, было бы лучше, если бы он его нашел-таки. Но он его не нашел. С бутылкой пива в одной руке и с бутылкой водки в другой он вперся к нам.

– Азера уже разошлись. Говорят, облава была.

– Черт, черт, черт… – завертелся волчком Лексик.

– Так тебе и надо! Наркоман проклятый, – орала через щель в двери мать. Она заперлась на цепочку и от этого очень осмелела.

– Нет, я ее все-таки грохну! – взвился Лекс. Вместо дрожи в его глазах зазвенело бешенство и злоба. Если бы мне довелось когда-то видеть глаза бешеной собаки, я уверена – они бы выглядели точно также. Лексу для полноты картины не хватало только пены у рта. Я заперлась у себя и попыталась раствориться. Предчувствие беды охватило меня снова. Оно было таким сильным, что сводило меня с ума. Когда Эдисон улетал в вечность, меня также трясло. Прошло какое-то время, я, кажется, уснула, положив голову к плечику Олеськи. Очнулась от криков.

– Ах ты сволочь. Издеваться надумал. Убью! – услышала я. Разлепила глаза, с трудом собрав мысли в связанную нить, посмотрела на часы. Три пятнадцать.

– Караул! – взвизгнула вдруг Ванесса.

– А вы чего не спите, – высунулась я. И обомлела. Лекс на полу в кухне пинал ногами Снейка, который хрипел, отплевывался кровью и пытался ухватить Лексов ботинок.

– Да что ж такое, люди добрые! – кричала Ванесса, пытаясь схватить сына за руку.

– Прекрати! – закричала я.

– Отвяньте, дуры! Убью! – рычал Лекс.

– Что случилось? – пыталась выяснить я у очумевшей Ванессы.

– Не знаю, боже! Он его убьет.

– Ах ты гад! Зажал? Дозу зажал? – волком выл Лекс. Ситуация прояснилась. Итак, они подрались на почве героина. Но только мне от этого легче не стало. Не желая влететь в разборки, я бросилась в комнату.

– Вызывай милицию! – заорала Ванесса и бросилась к входной двери. Лекс недобро посмотрел на меня и прыгнул ей наперерез.

– Молчи, сука! Сына решила посадить?! Да я тебя сейчас саму порешу.

– Спасите, кто-нибудь! – махала неумело она кулачками и отступала к комнате. Я поймала себя на мысли, что хохочу, вцепившись в Олеську. Театр абсурда, вход рубль, выход – два. Или без выхода. Цыганочка без выхода. Лекс обернулся ко мне и я приготовилась отлететь на небо вместе со всеми. В газетах напишут: «Сегодня ночью в Перекупном переулке совершено тройное убийство. В приступе бешенства наркоман забил ногами свою мать, жену и знакомого. Молодого человека по кличке «Снейк». И потом сам выбросился из окна. Из всей семьи выжил только полугодовалый ребенок.» Так ли напишут или как-нибудь все переврут? Лекс переступил через недвижимого Снейка и рванул ко мне. Я даже не стала сопротивляться. Разве не к этому я всегда стремилась? Вот и все. Его пальцы сомкнулись вокруг моей шеи. Сначала было очень больно, потом стало просто нечем дышать. Я уронила Леську и пальцами отдирала от своей шеи хомут его ладоней. И, наконец, инстинкт начал угасать. Я отключалась. Жить хотелось неимоверно, но сил не было никаких.

– Ах ты сволочь! – раздался чей-то голос и моментально руки на моей шее разлетелись в стороны. Люди мышиного цвета махали дубинками. Ритмично и слаженно, в такт друг другу. Раз – два, раз – два. Лекс дергался как в танце, безумно ощупывая стены глазами. Потом наручники сцепили у него за спиной те самые руки, следы от которых еще оставались на моей шее. Олеська, до сих пор почему-то молчавшая, взвыла с невиданной силой. Я тоже на всякий случай зарыдала. Свекровь валялась в проходе к комнате. Сердце – сказали мне потом. Ничего страшного, покой и хороший уход. Не нужна даже госпитализация. До нее Лекс добраться не успел.

– Фамилия?

– Что? – не поняла я.

– Как вас зовут?

– Алиса Новацкая. Вот паспорт.

– Вы же поменяли фамилию. Вы его жена?

– Да, – кивнула я. – Я его жена. – В голове крутился только один вопрос. Почему я жива? По всему, я должна была сегодня умереть. Именно к этой ночи я шла столько времени. Именно для этого я неотвязно следовала за мужем-убийцей и терпела все от него. Я хотела бы навсегда покинуть этот мир. С того самого дня, когда Артем Быстров черкнул мне свою записку, я не хотела жить. Но все время что-то меня держало. То инстинкты, то трусость и страх, то десять таблеток прокопана. Потом накрепко привязала к себе Олеся. Вся-то надежда была на Лекса. Ведь знала я, что рано или поздно человек, утопивший Эдисона из-за дозы Винта, разделается и со мной. Знала и терпеливо ждала момента. И что теперь? Жить? Мне жить? И если жить, то как? Мне очень нужно это узнать, ведь теперь я оказалась свободна. К утру, в госпитале, от черепно-мозговой травмы, осложненной аспирацией кровью скончался Снейк, в миру Павлик Чуйков. Почему-то не я.

* * *

Как выяснилось потом, милицию вызвали соседи. Почему они не спали, как услышали и поняли, что у нас происходит, и как, наконец, умудрились не опоздать люди с дубинками – вопросы без ответа. Мне в этом всем виделся промысел божий. До утра нас истязали вопросами, делали анализы, фотографировали и прочее, прочее, прочее… Свекровь накормили валидолом, напоили валокордином и уложили стонать на кровать. Соседи поминутно входили – выходили в незапертые двери и впитывали подробности такого «вкусного» скандала. А уж когда выяснилось, что один из участников спектакля все-таки сподобился помереть, все пришли в полный экстаз. Олесю причислили к лику святых безвинных младенцев.

– Ах ты, бедненькая. Что ж с тобой теперь будет, – причитали они так, что становилось понятно – ничего хорошего не будет. Причем никто не пояснил мне, что же это такое изменится для Леськи при отсутствии папаши. Особенно если учесть, что его участие в воспитании сводилось исключительно к просьбам «заткнуть эту дрянь» и «перестать к нему приставать уже».

– Ах, Алиса, как ты? – спрашивали меня и заботливо вставляли мне в зубы сигареты.

– Нормально, – отвечала я и, что самое интересное, это была совершеннейшая правда. Снейк, хоть и умер, а сам тоже ангелом не был. Я не любила его. Он был для меня ничем, и не мое дело по нему плакать. А вот то, что я осталась жива, я посчитала чудом и поворотом судьбы. Потому что именно теперь я со всей ясностью поняла, что жить я хочу. Невзирая на Артема и на прочие «обстоятельства».

– Что же теперь с Сашенькой будет? – простонала Ванесса, когда я зашла посмотреть, как она. А действительно, что? Одно ясно, в скором времени мы его не увидим. Его увезли куда-то в неведомое мне СИЗО. Никакого желания его проведать у меня не было. Вместо Лекса в моей душе образовалась пустота, некая черная дыра, от которой только немного веяло холодом, не больше. Впервые за все то время, что провела в его обществе, я спокойно засыпала и просыпалась. Спокойно читала книжки, подогревала чай, варила Леське кашку.

– Что же теперь с Сашенькой будет? – снова и снова приставала ко мне свекровь, полагая, что мне, как его жене, положено разделить с ней страхи и страдания.

– Не знаю. Наверно, посадят.

– Какой ужас, – начинала плакать она. Интересно, что Снейк, забитый насмерть Лексовыми ногами в тяжелых сапогах – казаках, не кажется ей «таким ужасом». А вот то, что Лекса посадят в клетку, как обезьяну, ее пугает и приводит в состояние нервной невменяемости.

– Зато в тюрьме он от наркотиков отучится, – старалась я хоть чем-то порадовать ее.

– Какая же ты черствая! – ужасалась она. Весь следующий месяц мы с ней давали показания следователю, усталому мужичку с рязанским выговором. Наши показания разнились. Ванесса пыталась доказать, что Лекс совершенно случайно споткнулся о Снейка, я же честно говорила, что видела, как он его пинал.

– А по голове он его бил?

– Ну… Он его, в основном, именно по ней и бил. Снейк еще отплевывался кровью и хрипел.

– Скажите, а вы обвинение предъявлять будете? – интересовался он, и я понимала, почему. В деле лежали документы о травмах, нанесенных мне. Снятие побоев, кажется, так.

– Не буду, – утешала я его. Что могут решить какие-то побои жены, раз есть труп. В любом случае, у меня будет достаточно времени, чтобы понять, что делать дальше.

– Сколько ему могут дать?

– От пяти до пятнадцати лет.

– А кто это будет решать?

– Судья. Это будет решать судья на суде, – он вздохнул и принялся что-то писать в листке. Я расписалась и встала. Значит, у меня есть не меньше пяти лет. Не оправдают же его, в конце концов.

– А в чем его обвинят? В убийстве? – обернулась я на пороге.

– Зачем? Причинение тяжкого вреда здоровью, – «утешил» он меня.

– Как это? Снейк же умер.

– Но ваш муж не имел изначально таких намерений. Он же его просто хотел побить, – пояснил следователь. Не понимаю, как можно так решить. Если он его бил сапогом по голове и кричал – убью – то как же он мог хотеть всего лишь подраться. Странная у нас система правосудия, мне ее не понять. Впрочем, мне многого в этом мире не понять. Например, Ванесса Илларионовна, осознав, что от меня ни поддержки, ни сочувствия не дождешься, принялась виться ужом, раздобывая деньги на адвоката. Она вывернулась наизнанку и завернулась обратно, но таки нашла одного юриста – энтузиаста, который принялся воевать не на жизнь, а на смерть со следствием. Эта борьба длилась четыре месяца, за которые свекровь попала в рабскую зависимость от этого адвоката. Она продала все, что только было в доме ценного, заняла у всех, кто еще что-то был готов ей дать, а на остальное написала расписки.

– Зачем вам это? – спрашивала я ее.

– Как же? Надо мальчика спасать, – поражала меня своей тупостью она.

– Какого мальчика? Это же наркоман, который вернется и превратит вашу жизнь в ад. И никогда уже ничего с этим не сделать! Чего вы добиваетесь? Чтобы он вернулся как можно быстрее?

– Ты не понимаешь, ничего не понимаешь, – плакала она в ответ. – Этот ж мой сын, у меня больше нет никого.

– А мы? А Леська?

– Но с вами же все в порядке.

– Да что вы? – поражалась я. Оказывается, с нами все в полном порядке. Если бы не моя уверенность, что все это – нереальная, исчезающая навсегда часть моей жизни – я бы реагировала на такие заявления более резко. А так, я смотрела на все как на ленту кино, когда развязка уже ясна и скоро потекут снизу вверх титры.

– Что ты знаешь? Ты так откровенно его ненавидишь, а ты хоть слышала, как он стал таким?

– Нет, – я на самом деле думала, что Лекс был таким всегда.

– А ведь был отличный ребенок. Маленький мальчик, ангел, которого мне послал Бог на старости лет.

– Правда? – заинтересовалась я. Честно говоря, вообще не представляла, что он мог бы быть малышом. Хотя, если уж быть до конца честной, не мог же он родиться вместе с пеналом и шприцами. Уж наверное, он и в садик ходил, и в школе решал уравнения с несколькими неизвестными.

– Никогда себе не прощу, что подарила ему мотоцикл. Ему же было всего четырнадцать, он совсем не контролировал ситуацию.

– И что случилось?

– Он попал в аварию. На полной скорости врезался в КАМАЗ.

– Как же так?

– Не рассчитал траекторию поворота. Бедный мальчик. Его буквально по частям собирали. На асфальте крови было целое море.

– А как он выжил? – спросила я.

– Он лежал в больнице полтора года. Из них год – на наркотиках. Ему было очень больно, очень.

– Понятно, – протянула я. Как странно, что такую ужасную историю я узнаю только сейчас, когда больше не имею, по сути, к Лексу никакого отношения.

– Теперь ты понимаешь, что я не могу позволить отнять у него пятнадцать лет жизни.

– Теперь да, – кивнула я и ушла к себе. Суд состоялся в начале мая, после праздников Труда и Победы. В ясный и теплый весенний день Лекс стоял в отвратительном зарешеченном закутке и слушал приговор.

– Бобкова Александра Александровича признать виновным по статье сто одиннадцать четвертой части УК РФ и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком пять лет с отбыванием в исправительной колонии строгого режима. Приговор может быть обжалован и опротестован в течение семи суток. Заседание объявляю закрытым, – щелкнул молоток, бледный и похудевший Лекс ни на кого не глядя вышел из зала суда. Больше никогда я его не видела. Его мать постаралась на славу. Пять лет – ничтожная ставка при таком преступлении, но все равно. Через пять лет я уже лежала на своем желтом пляже и смотрела, как смешно плещется в море Леська. Через пять лет она уже почти не говорила по-русски. И я ловила себя на мысли, что эта мысль звучит в моей голове на чужом языке. А в том мае я вдруг открыла глаза и вспомнила телефон Миши Потапова. Проснулась на следующее утро после суда и увидела перед собой цифры. Несколько чисел, которые, как я думала, давно забыла. Я встала, набрала их вместе с кодом Москвы и через минуту услышала сонный голос Мишки. Такого забытого, такого родного. Мишки, который по определению не мог сделать мне больно.

– Алиса, это ты? Неужели это и в самом деле ты?

– Это я.

Глава 2 Перемена мест и слагаемых.

Впервые за многие месяцы, даже годы я вдруг поняла, что меня окружает весна. Не какая-то там начинающая, сопливая и мокрая мартовская оттепель, а самая настоящая, полыхающая невероятно сочной зеленью майская канонада. Солнце переливалось в лужах, стояло радугой в проулках домов, гляделось в молодые листья. Умытые дождями улицы светились чистотой и здоровьем. Я бродила по дорогам, катила перед собой улыбчивую Леську, выпускала ее пробежаться маленькими ножками по детским площадкам. Дышала новым воздухом, смотрела на все новыми глазами, читала жизнь, как новенькую книгу. Неужели я все это время жила здесь, считая, что кругом зима? Нескончаемая ядерная зима. Мое нежелание жить стало казаться мне невозможным, практически неприличным. Жизнь – прекрасный дар, который мне вручили при рождении, и я не могу сделать ее целью свой «красивый» уход. Что-то другое, не знаю что, но только не бестолковая и никому не нужная смерть. И вообще, все эти дурацкие игры наркоманов теперь показались мне детской забавой, когда маленькие дети пугают родителей. Мол, вот не любишь меня, не ценишь! Так я умру, и ты поплачешь. Тогда поймешь, кого потерял. Кажется, нечто подобное описано в книжке про Тома Сойера. Весь ужас в том, что наркоманы умирают взаправду, по настоящему. Так и не разобравшись в том, что с ними происходит, для кого, ради кого они так стремятся уйти. Кто должен по ним заплакать.

– Ты поедешь Саше?

– Что? – удивилась я, когда в проходе меня поймала свекровь.

– Я собираюсь на свидание. Ты поедешь? Тебе разрешат, как жене.

– Куда?

– Как куда? В колонию.

– Вы что, считаете меня женой декабриста? Зачем это я туда поеду? – Лекс уже казался мне неким призраком, нереальным привидением или семейным приданием. Был или нет? Может и был, но теперь это уже без разницы.

– Ты его совсем не любишь?

– Совершенно, – кивнула я. А чего врать?

– Да ты его и никогда не любила! – ахнула она.

– Очень может быть.

– Тебе нужна моя жилплощадь! – хлопнула себя по лбу Ванесса. Роскошный вывод. И почему мне самой это не приходило в голову? А что, и правда, Леська официальным образом прописана в этой конуре, так что я имею полное право тут квартировать сколько влезет.

– Она у меня уже есть, – порадовала я ее.

– Убирайся. Чтоб ноги твоей не было в доме.

– Да ну конечно. Только валенки постираю. А то выйти не в чем.

– Ах ты дрянь.

– Кто бы сомневался! – усмехнулась я. Мне столько лет твердили о моей безнадежной испорченности, но только теперь я поняла, что они были правы. Все они. Очень славненько. Чем плохо быть дрянью? Уж лучше, чем задавленной жизнью наркоманкой. Так, что бы поесть?

– Не смей брать мои продукты! Вот наглая. Убери руки.

– Сынка вашего я сплавила, дело за вами. По какой статье желаете идти? Угрозы, доведение до самоубийства? – проводя долгие часы в приемной следователя, я развлекалась чтением уголовного кодекса. И наткнулась на такую вот забавную статью – доведение до самоубийства. Прямо для Ванессы. Много по ней не дадут, так как я не готова за ради этого реально коньки отбросить, но нервы попортить можно. Свекровь побелела и вышла, хлопнув дверью. Я заварила чаю, сотворила бутерброд, дала кусочек хлеба Олесе.

– Хорошо-то как без твоей бабули!

– Агу! – ответила она. – Гы. Н-да.

– Что ты лопочешь? А? Ты хоть понимаешь, что сегодня приедет Миша?

– Н-да! – с серьезным видом лепетала Леся.

– То-то и оно. Ты ведь не знаешь дядю Мишу? Я вас познакомлю. Очень, очень приятный товарищ, тебе понравится. – Если бы свекровь знала о моих планах, она бы несколько успокоилась. От Питера с его каменными львами, вонючей канализацией и нескончаемыми реками, речками и ручьями, которые я так и не могу до сих пор спокойно видеть, меня тошнило. Низкое небо не поднималось выше, даже если окрашивалось вдруг в голубое и сверкало золотом солнечных лучей. Мне хотелось вдохнуть воздуха Москвы, пройти по ее широким улицам. Почти два года… Девятнадцать месяцев непрекращающегося кошмара, криков, пеленок, токсикоза, наркотического бреда, и вот я стою на Московском вокзале, выискивая среди толпы знакомое круглое и до невозможности нелепое лицо.

– Алиса? Неужели я тебя вижу! Привет, как ты? Милая, как ты похудела, осунулась!

– А ты все также цветешь, как и тогда. – Проговорила я, глядя на старого друга, старого забытого любовника Мишку Потапова. С двух сторон нас обтекали пассажиропотоки, от которых пахло вареными яйцами, курицей и вагонным туалетом. Со всех сторон неслось:

– Ты все взял? Ничего не забыл?

– Марусечка, ну наконец. Дядя Саша будет так счастлив.

– Ах ты сволочь, Митька. Кто ж так в поезде набирается?

– Нализался? И как я его теперь потащу?

– Скорый поезд номер 48 Санкт-Петербург – Москва отбывает в двенадцать часов пятнадцать минут со второй платформы пятого пути, – заунывно вещала усталым голосом диспетчерша.

– Алиса, как ты?

– А? Что? – дернулась я. Мишка, такой косолапый, такой благополучный и незнакомый смотрел на меня с нежностью и тревогой. Навернулись слезы.

– Как я рада, что ты приехал. Правда!

– Что с тобой стало?

– В смысле?

– Ничего. И в самом деле, что я к тебе пристаю, стоя на вокзале. Пойдем скорее отсюда, у нас еще будет время обо всем поговорить.

– А куда? – растерялась я. Не вести же его, в самом деле, ко мне домой. Его там искусает Ванесса. И он увидит, как я ужасно живу.

– В гостиницу. Ты не против? Я приглядел тут одну. Ты же не сказала, что сможешь меня принять у себя.

– Не смогу, – улыбнулась я. Гостиница – это хорошо.

Простая обычная квартира, расположенная в самом обычном старинном питерском особняке, была переделана для принятия туристов, жаждущих повысить свой культурный уровень путем осмотра красот града Петра. Я еще никогда в жизни не бывала в подобных местах, только и успевала озираться и захлопывать варежку.

– Какая красота, Миша.

– Да, неплохо. Я даже не ожидал, – кивал он. Боже, какой он нормальный, простой. Толстенький и основательный. Чемодан с вещами, кошелек с деньгами, комната с широким подоконником и окном, выходящим на Невский Проспект. Широкая кровать, импортный телевизор, восхитительные портьеры. Табличка «не курить», единственный минус. Леська принялась валяться на кровати и верещать от удовольствия.

– Ну, маленькая барышня, давай познакомимся. Я – дядя Миша. А тебя как зовут?

– Н-да.

– Как-как, – засмеялся он.

– Она еще не говорит. Ей нет и года.

– Чудесная девочка. Очень симпатичная.

– Другую я бы не родила.

– Конечно. Так, я сейчас приму душ, переоденусь и мы пойдем гулять. Зайдем куда-нибудь пообедать. Ты покажешь мне город. Идет?

– Идет, – кивнула я и задумалась. Что я могу ему показать? Гангутскую? Рынок, где азера торгуют героином? Сайгон? Тусовку у Казанской такой-то матери? Я живу здесь почти два года, и так ничего не видела. Ладно, по крайней мере, прогуляемся по Невскому. Все-таки в нем есть своя прелесть. Главным образом, из-за того, что на нем практически нет мостов и речек.

После всех прогулок, осмотра дворцовой площади, моего категорического отказа прогуляться по набережной, Миша повел нас в китайский ресторан. Он, конечно, спрашивал меня, куда я хочу. Но, поскольку я никогда, ни разу не была ни в одном ресторане, то ничего путного ответить не могла и ткнула в первую попавшуюся вывеску. «Красный дракон». Как выяснилось, китайский ресторан. Сложнее всего было понять, чем тут можно накормить десятимесячного ребенка, который даже не умеет говорить. В конце концов, я запихнула в Леську блины с вареньем и суп. Для нас Миша заказал так называемую утку по-пекински. Самое сложное в китайской кухне – ты не всегда понимаешь, что ты ешь. Думаешь – это рыба, оказывается – кальмары. Морковь похожа на щупальца чудовищ, капусту маскируют под мясные обрезки и так далее. Но с уткой, которую я все время норовила назвать курицей, все был несколько проще. Хотя для меня происходящее напоминало сказку. Мясо, обернутое в блинчик, упакованное зеленью и, по-моему, огурцом, смазанное темным сладким соусом…

– Волшебно! Никогда в жизни не пробовала такой вкусноты!

– Кушай, кушай. Какая ты худющая, кошмар.

– Ерунда. Главное – жива, – успокоила его я.

– Это конечно. Но все-таки, что с тобой случилось? Я не видел тебя сто лет.

– Я уж и не помню, когда мы последний раз виделись, – пожала я плечами.

– Это было у тебя дома. Тогда приехал какой-то мужик и твои родители. И все устроили скандал. Что с тобой? Ты побледнела. Я что-то не то сказал?

– Нет-нет. Все нормально. Давай не будем вспоминать ничего. – Я вдруг поняла, что окунаться в то время, когда в непосредственном приближении ко мне находился человек по имени Артем Быстров, я совершенно не готова. В моей памяти все то время слилось в одну зеленую комканную кашу, где лица смыты, звуки глухи и смазаны. И восстанавливать память, а тем более отвечать на вопросы Миши о том, кто это был и почему я потом исчезла, я не хотела.

– Хорошо, не проблема. Как скажешь. – Он замолчал, глядя куда-то между мной и салфетками на столе.

– Не напрягайся, хорошо? Просто моя жизнь не была историей сказочной принцессы. Этого достаточно.

– Давай, ты сама расскажешь мне то, что сочтешь нужным.

– О-кей. Вот что я считаю нужным. Я вышла замуж. Это был непродуманный, необоснованный шаг, но, как видишь, я родила ребенка. Который, кстати, никому совершенно не нужен. Мой муж – наркоман и убийца. Сейчас он попал в тюрьму за убийство своего коллеги по наркоцеху, и останется там на ближайшие пять лет. Но я видеть его больше не хочу. И никого из них видеть больше не хочу. Мне очень плохо в этом городе. Я устала и не знаю, что делать. Я очень рада, что ты приехал, хоть и не понимаю до конца, зачем я тебя позвала. Вот и все. Что скажешь?

– Кошмар. Не знаю, что сказать. Я не знаю, как тебе помочь, но помочь тебе очень хочу. Поверь. Вопрос, как далеко ты готова меня пустить в свою жизнь.

– Как ты сам решишь. Захочешь – и мы с тобой потусуемся тут пару-тройку дней, посмотрим музеи. А потом я провожу тебя до поезда и помашу платочком.

– А если по-другому? – пристально посмотрел на меня Миша. Я отвела взгляд. Сама не знала, чего хотела. В ту минуту мне казалось, что в Мишиных темных глазах, в его румянце и в его сильных руках сосредоточено все мое спасение. Но не могла же я, в самом деле, сказать ему: бери меня с потрохами и вези, куда посчитаешь нужным. Если ты уедешь, я пропаду. И я сказала:

– По-другому будет, конечно, интересней.

– Где ты живешь?

– У свекрови.

– И как там?

– У моей мамы было хуже. Но тоже не фонтан, – разъяснила я.

– Поехали ко мне в гостиницу. Тебе там понравилось?

– Очень, – кивнула я.

Поздно ночью я стояла под струями теплой, даже скорее горячей воды, которые лились из навороченного евро-душа в душевой кабине гостиницы. Миша поставил на полочке шампуни и прочие атрибуты здоровья и гигиены, включая зубную щетку для меня. Все это вкусно пахло, одурманивало, доставляло физическое удовольствие. После груды хозяйственного мыла, пеленок и мытья головы средством за три копейки под названием «Шампунь яичный», я чувствовала, что растворяюсь в этих потоках. И что если мне придется после этого вернуться в Перекупной переулок на срок, больший, чем требуется для сбора моих немногочисленных пожиток, я точно сойду с ума.

– Алиса, помоги мне. Я купил памперсов для Олеси. Все-таки тут казенное имущество, не надо рисковать.

– Памперсы? Интересно, как ими пользоваться? – уставилась я на приспособление для Леськиной задницы.

– Я думал, ты знаешь? – огорчился Миша и мы принялись вместе надевать это чудо враждебной техники на глядящую с интересом дочь. Кстати, весьма символично, что девчонка, которая шарахалась буквально ото всех особей мужского полу, и после общения с папашкой цеплявшаяся за мою юбку по любому ничтожному поводу, признала Потапова сразу и навсегда. И позволяла ему делать с собой все, что тому только вздумается.

– Ну вот. Теперь бай-бай, Олеся. Или ты хочешь еще посмотреть мультики?

– Н-да, – ответило чадо, но мы не приняли ее ответ в расчет, так как она все время так отвечала на любой вопрос. А мультиков она уже пересмотрела и от обалдения засыпала прямо на руках. В жажде остаться наедине мы с Мишкой выяснили, что можно посадить Лесю в холле нашей мини-гостиницы, где она под присмотром портье (крутое слово, мне понравилось) будет смотреть «Тома и Джерри». Так что несколько часов мы спокойно наставляли рога тюремному жителю Лексу.

– Послушай, Алиса, поехали со мной.

– Зачем? – сделала я вид, что удивлена.

– Я тебя никогда не забывал. Я искал тебя, но ты исчезла тогда бесследно. И потом, я думал, что у тебя есть другой – тот парень. Но я и по сей день тебя люблю.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Посмотри на меня, посмотри внимательно. Я уже далеко не та Алиса, которую ты когда-то знал. Я нездорова, у меня ребенок. Я много курю, могу выпить. Иногда могу уколоться, а уж от анаши никогда не отказывалась. И хоть я скажу тебе, что хотела бы завязать с этим беспросветным существованием – не факт, что у меня получится. Говорят – наркоманы неизлечимы.

– Ерунда. Какая ты наркоманка?

– Самая обыкновенная. Просто у меня нет ломки, так как денег на героин, необходимый для получения дозы, у меня не было.

– Что ты говоришь?

– А что? Ты бы хотел чтобы я сказала, что моя бледность, худоба, синяки под глазами и ребенок – это галлюцинация? Хочешь, чтобы я прямо сегодня начала врать?

– Нет, – поник Миша. Потом обнял меня и прижал к себе. – Но все равно, ты поедешь со мной в Москву, разведешься, придешь в себя, и мы будем жить долго и счастливо. Ты даже не представляешь себе, как все будет хорошо. Ты этого хочешь?

– Да, – прошептала я. Миша посмотрел на Олесю. Она крепко спала.

– Я очень люблю тебя. Это главное. Ты всегда будешь для меня самой лучшей на свете, – он неловко стянул с меня свитер и снова покраснел. Я улыбнулась. Слава богу, я еду в Москву. Остальное – ерунда, дым.

– Я тоже тебя люблю. Мишка, иди ко мне. Скорей.

– Алиса… – я вспомнила, как мы спали с ним тогда, два с половиной года назад. Что-то в нем есть такое, что все его потуги быть желанным сводятся на нет. Все хорошо вроде бы, только я постоянно чувствую, что каждый мой поцелуй, каждое слово, каждый раз, когда я ему отдаюсь, я словно бы делаю ему одолжение. И он об этом знает, и благодарит, как нищий, которому сунули медный пятак. Думала, это пройдет. Ведь сейчас наши роли переменились. Он – настоящий мужчина, берущий меня с ребенком из нищеты под свою опеку. Но на самом деле – в постели все было не так.

– Молчи, дура. Чего ты хочешь? – говорила я себе. Ничего, стерпится, слюбится. Не я первая, не я последняя.

С утра мы поехали к мадам Бобковой. Надежд на то, что ее не будет дома, не было никаких. Но каждый лишний день, проведенный в этом городе, лишал меня жизненных сил. Вернуться бы поскорее.

– Это кто? Кого это ты притащила? Шалава!

– Ванесса Илларионовна, это Миша, мой старый друг. Пока Саши нет, он тут поживет. – Не смогла удержаться я. Мишка изумленно посмотрел на меня и покраснел.

– Как ты смеешь? Муж за порог, а ты любовников в дом тащишь. Ноги его тут не будет. С милицией выкину.

– Что не говори, свекровь из вас вышла хрестоматийная. Пожалуй, брошу я вас.

– Что? – не поняла она.

– Недобрая вы, уйду я от вас. А то и правда, доведете меня до самоубийства требованиями любить вашего сына и в радости и в горе.

– Что ты несешь?

– Да так! Раз вам Миша не нравится, то тогда мы уезжаем.

– Куда? – оторопело вылупилась свекровь.

– В Москву. Карету мне, карету! – несло меня. Миша скидывал в большую сумку Леськины вещи. Я летала пчелой и швыряла туда же свои.

– И катись. Слава Богу. Избавил Сашеньку от такой жены.

– Да уж. Не приведи Господь кому такое счастье, как ваш сынок. Сами уж носите ему передачи.

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»