Вся правда Веденская Татьяна
– Нет, я не могу, – уперлась я, но уже понимала, что природе не противятся. Один его взгляд, нежный и твердый, переворачивал все мое сердце.
– Кто это, Алиса? – Возник в прихожей Мишка. Они принялись буравить друг друга взглядами, а я, задыхаясь от счастья и ужаса, смотрела на них. На то, как Артем отбивает меня, добивается меня, любит меня.
– Алиса, скажи ему, кто я. – Интересно, что я должна сказать? Я запаниковала.
– Алиса, если позволишь, я выставлю его, – набычился Миша. Я вдохнула поглубже и решила расставить все точки над этими ужасными «и».
– Миша, ты его не выставишь.
– Почему? – посмотрел на меня красными глазами он.
– Потому что я его люблю.
– Ты любишь меня.
– Нет.
– Ты же говорила, – растерялся он.
– Я думала, что мы с ним расстались. – Принялась оправдываться я. И тут, чтобы уже мне совсем мало не показалось, на пороге нарисовалось мое семейство.
– Что тут происходит? – менторским тоном вопрошала мать.
– Ты что тут вытворяешь? Курила? Почему куревом воняет?
– Она тут натащила не пойми кого! – внес свою лепту братишка.
– Смотри, мать, тут вино. Вот дрянь, – подвел итог отец. И тут понеслось. Скандал заполонил весь дом, полетел над нами, уничтожая остатки человеческого достоинства участников. Растерянный и убитый Мишка пытался хоть что-то объяснить моим предкам. Но все, кто имел глупость общаться со мной, причислялись родными к категории «всякая шваль», так что объяснения Миши никто не принял.
– Как вам не стыдно. Взрослый мужик приперся к девочке, да еще с вином. Что вы с ней вытворяли? – впился в Потапова папа.
– Да она ведет себя как блядь вокзальная! Что ты от нее хочешь? – наслаждался брат.
– Вон из моего дома! Научилась с мужиками спать, научись сама и кормиться. – Орала мать.
– Алиса, пойдем отсюда! – произнес спокойно и твердо Артем.
– Что! Выметайся из моего дома, мерзавец, – ошалел от такой наглости папаша.
– Сейчас милицию вызову! – завизжала мать. – Алиска, марш в комнату!
– Устроила публичный дом! – из дверей начали подтягиваться соседи. Я поняла, что либо сейчас я уйду, либо они все меня уничтожат.
– Я с тобой! – крикнула я Артему. Тот плечом оттеснил бьющуюся в истерике мать и схватил меня за руку.
– Вот и умница, – шепнул он мне. Мы побежали к холлу, подгоняемые криками и угрозами моей семейки. Я поняла, что больше никогда туда не вернусь. Хватит. Воистину, поиздевались и будет. Теперь, когда рядом со мной Артем…Я видела, как за нами вылетел из подъезда и Мишка. Я окликнула его.
– Послушай, я хочу объяснить.
– Не надо. – Зло прервал он меня.
– Почему?
– А что ты хочешь объяснить? Что любишь этого пижона? Я не желаю знать даже его имя.
– Я не хочу расставаться так.
– Алиса, ты выбирала и выбрала. Мне очень больно. Но это ничего, – он говорил с видимым усилием. Румянец покрыл все лицо. Руки нервно дергались, пальцы перебирали пуговицы на рубашке.
– Я ничего не могу с собой поделать.
– Я понял. И вот что я тебе скажу. Я всегда знал, что люблю тебя больше, чем ты меня. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Если этот шкет и есть твое счастье – пожалуйста. И не думай, что я разобиделся.
– Правда? – удивилась я. После такого было бы вполне естественно обидеться.
– Да. Мне больно и все. Но если тебе когда-нибудь осточертеет жизнь с ним и понадобится моя помощь – позвони. Возможно, я еще буду там и смогу тебе помочь.
– Почему ты решил, что мне может потребоваться твоя помощь? – разозлилась я.
– Ты знаешь, я как-то уверен, что большое счастье с таких сцен не начинается. Очень может быть, что через пару недель тебе перестанет казаться, что он – твоя судьба. На этот случай я и говорю – вернись. Я буду ждать, – он повернулся и ушел. Артем нетерпеливо переминался около машины. Мы сели в машины, каждый в свою. В окно смотрела, пылая гневом, мать. Брат выскочил из подъезда и орал в стекло машины:
– Ну-ка вернись, дрянь. Ты что же с матерью делаешь? Я тебе голову сверну. Если с нею что-то случится из-за твоего бреда. – Я не понимала, что он имеет в виду. Что я делаю с матерью? Я смотрела сквозь заднее стекло на удаляющийся двор и думала: у меня такая сложная любовь. У меня так много разных чувств, которые я держу в себе, чтобы они не вылили на них ведро грязи. Что же я такое делаю с матерью? На мой взгляд именно она все делает со мной. Они что, волнуются за меня? Я позвонила из квартиры Артема и сказала, что жива здорова.
– Не падайте с инфарктом, – сказала я. – Нет повода. Не происходить ровным счетом ничего страшного. Просто я полюбила и больше не хочу вас видеть. А в остальном – все хорошо. – Я сказала это и повесила трубку. Повесила вместе с трубкой всю свою прошлую жизнь и обернулась к Артему.
– Я люблю тебя! – сказала я ему.
– Я знаю, малыш, – ответил он. И это был не тот ответ, который я ожидала услышать. Три дня, три долгих дня моя жизнь висела между небом и землей. Мы сидели в квартире, разговаривали о ерунде, готовили еду и занимались любовью. Я была счастлива каким-то отчаянным счастьем приговоренного к расстрелу. Артем ничем не дал понять, что понимает и ценит то, что я сделала для него. А спросить его напрямую я не решалась. Уже догадываясь, что снова я упрусь в его слепую стену, в его тупик. В тупик, ради которого я оставила семью. И бог бы с ней. Но ради него я оставила Мишу. Что бы он не говорил, а после того, что было я к нему не вернусь. Я не такая уж дрянь, как меня расписывала родня, и так погано обойтись с хорошим в общем-то парнем не была готова.
– Как мне жить? – решилась я и спросила у Артема , когда третья ночь подняла третью луну на небе.
– В смысле? – рассеяно переспросил он.
– Я хочу быть с тобой. Всегда.
– Но малыш, это же невозможно. – С испугом посмотрел он на меня.
– Почему? Я люблю тебя, ты любишь меня. Ты сказал мне это там, у меня дома. При Мише.
– Где ты только взяла этого Мишу. Он же страшненький.
– Перестань. – Передернуло меня, – не трогай его. Он тут был вообще не причем.
– Понятное дело.
– Так что нам мешает? – вернулась к теме я.
– Да ничего! – как-то зло бросил мне Артем.
– То есть? Я могу остаться с тобой? – шальная надежда опьянила мозг, как доза адреналина.
– Со мной? – тупо переспросил он.
– С тобой.
– Почему бы и нет? – переспросил он и нервно закурил. Нет, не выглядит эта дикая истерика намерением. И не похож он на человека, который меня бы любил. Или хотя бы был готов принять в дар мою любовь. Из последних сил я сдерживала слезы. Пусть не сейчас. Пусть завтра. Еще день, еще два. Сколько выдержу. Только не сейчас.
– Мне надо пройтись, – бросил он и молниеносно вышел за дверь, оставив меня сидеть в пустой квартире.
– Артем, подожди! – бросилась я за ним. Но он уже сбегал по лестнице вниз. Я все-таки разрыдалась. Его не было уже три часа, когда мое терпение стало превращаться в раскаленные угли внутри меня. Я поминутно прислушивалась к звукам за дверью. Я бы пошла его искать, если бы не боялась, что потом я не смогу уже вновь войти в эту дверь. К концу четвертого часа я нашла в серванте бутылку водки. В целях анестезии я выпила первую рюмку. В тех же целях я приняла и вторую. Через час я плакала пьяными слезами. Оплакивая свою горемычную судьбу, я выпила еще. Ближе к утру я отрубилась. Последнее воспоминание было о моем интимном контакте с унитазом. Мне было так плохо, как еще никогда в жизни. Моя душа рыдала от невыносимой жестокости мира, мои глаза не разбирали – где стены, где потолок или пол. Меня кружило, раскручивало и било о шкафы. Все вокруг раскачивалось и сливалось в размытую слезами точку. Мои воспоминания примерно на этом заканчивались. Когда пришел Артем, что он увидел, в каком я находилась при этом состоянии, а в каком он – не знаю. Мне хотелось забыться и я забылась. Не знаю, был ли вообще в ту ночь Артем, или это какой-то жестокий бес вместо него решил разрушить весь мой мир. Когда поздним утром я со стоном продрала глаза, то рядом с собой на тумбочке я обнаружила таблетку аспирина, стакан воды и записку. Сознание, отравленное бронебойной дозой спиртного, которого до того дня я и вовсе не пила, отказывалось принять и понять то, что было написано в ней. Много раз я прочитала ее прежде, чем поняла – конец. Буквы плясали, руки дрожали, тошнота подкатывала к горлу. «Алиса, так дальше продолжаться не может. Наша встреча была ошибкой. Я тебя не люблю, и жить с тобой не собираюсь. Никогда мне больше не звони, а лучше совсем выкинь все мои телефоны. Надеюсь, что вечером тебя в квартире уже не будет. И не пей так больше. Артем». Господи, как больно, подумала я. Больно прямо физически, больно везде. В каждой клетке моего тела, в каждом закоулке души. Я сжалась в комочек, превратилась в маленькую стеклянную колючку и впилась ее шипами сама в себя. С трудом выбравшись из кровати, я доползла до прихожей и начала обуваться. Все было ясно, и от каждой минуты пребывания в этом потерпевшем крушение корабле мне становилось все хуже и хуже. Записка жгла мне руки, буквы хохотали надо мной. «Не звони мне больше». Зачем он написал это, ведь и так я никогда не звонила. Ну конечно, ведь все эти три дня я была так навязчива. Говорила о любви, требовала обещаний. А вдобавок еще и отвратительно напилась. Но ведь я для него… Неважно. Я без сил рухнула на пол в прихожей и разрыдалась. Бумажка выпала из пальцев и больше я к ней никогда не прикасалась, хотя каждое слово впивалось в меня и я знала совершенно точно – мне никогда не забыть ни одного слова. Я собрала всю волю в кулак и вышла прочь, аккуратно захлопнув за собой дверь. Улица встретила меня ясным солнечным днем, веселыми лужами и мягким шелестом зеленых листьев. Я бродила по улицам, окруженная своим персональным облаком пыли, крупинки которого загораживали от меня и свет, и зелень, и людей. Горе, как черная дыра, засасывала меня в себя, отнимая все эмоции, все чувства и убивая меня. Я ходила, ходила, ходила, не зная, что теперь делать с собой. А потом случилось то, что случилось. И после того, что случилось, я умерла совсем. И вот тогда, когда я умерла совсем, я написала первые мои листки. Сама не знала, зачем. Мне не с кем было поговорить, а сохранять в себе все события тех дней оказалось выше моих сил. Я села, схватила тетрадь и написала нечто под названием «день Х». И после этого дня Артем исчез из моей жизни, как призрак. И Алиса Новацкая тоже. Она умерла, оставив после себя только Элис. Только Элис.
Из разговора с психоаналитиком.
– Не стоит принимать все ее слова за чистую монету. Она попала в тяжелую ситуацию…
– Тяжелую? Вы называете это просто – тяжелая ситуация? – Миша аж захлебнулся возмущением.
– Почему бы это не назвать так? – отрешенно и холодно продолжил врач. Эта ситуация начинала его раздражать. Одно дело – беседовать с готовым к работе человеком, класть его на кушетку, предлагать варианты, давать советы. И совсем другое – вот так окунаться в драму, которая уже давно закончилась и оставила все максимально возможные тяжелые последствия. Окунуться, и при этом еще чего-то обещать человеку, надеющемуся все эти последствия убрать. Наркоманы неизлечимы. Это является непреложным фактом в девяноста девяти процентах. Очень удобно измерять все в процентах, когда надо отгородиться от живого искалеченного человека. Что может поменяться оттого, что он влезет по шею в эту историю? Что может значить то обстоятельство, что со всей очевидностью можно выстроить ту цепь, тот путь, по которому провел рок эту девочку? Ну и что? Да, я знаю, почему она стала такой. Почему она теперь бесцельно шляется по городу, курит анашу и рыдает по ночам. Почему она решила тогда, что ее жизнь окончена. И что?
– Это же кошмар. Неужели можно просто пройти мимо и ничего не попробовать сделать? – Миша от бессилия ударил кулаком по столу.
– Что вы хотите, чтобы я сделал?
– Верните ее, – умолял он.
– Я не могу, – устало опустил плечи врач. – Она не хочет, вряд ли когда-то захочет вернуться.
– Почему?
– Потому что вернуть ее еще можно было тогда. Тогда, когда ей было шестнадцать лет. А теперь…
– Что теперь? Ей всего девятнадцать! Она прекрасная молодая женщина, у нее прелестная дочь, которую она даже не замечает. Она… – Миша тяжело сел на край стула и опустил глаза.
– Что?
– Она смотреть не хочет на мужчин, ей наверняка до сих пор больно.
– Без сомнения. Только проблема-то в том, что все процессы происходят исключительно на бессознательном уровне. И там же формировалось ее отношение к себе.
– Какое отношение?
– Она свято верит в то, что ее место – на самой грязной помойке этого мира.
– Не понимаю, – вытаращился Миша. – Как это на помойке? Она так хороша, поет, играет на гитаре. С ней интересно, они обаятельна…
– Это вы так ее воспринимаете. Возможно, что в реальности есть еще немало людей, которые воспримут ее также, как и вы. Но мы говорим о ее внутреннем пространстве. Вот в нем ее место – на помойке. И это не имеет никакого отношения к ее подлинным душевным качествам и иным характеристикам. Вот в чем проблема.
– Бред какой-то. Но почему? – Миша принялся с яростью расчерчивать лист бумаги. Психоаналитик с пониманием посмотрел на жирные линии. Вот анализировать такие художества – его профиль. А бороться с косностью и непроходимой тупостью этого социума он не подписывался. Достаточно того, что его личные дети не соприкоснулись с такой родительской слепотой. Можно надеяться, и внуки тоже получат максимум понимания и поддержки в переходном возрасте. Но вокруг огромное количество детей, переломанных также, как и эта Алиса. И ничего с этим он поделать не мог. И не хотел.
– Как бы вам объяснить. Давайте пойдем сначала. Уже можно делать некоторые первичные выводы. Только не думайте, что, разобравшись, вы сразу же побежите и все вернете на свои места. Такого не бывает.
– Я понимаю.
– Тогда слушайте. Помните, вы рассказывали мне о безобразной сцене у нее дома.
– Когда приперся тот придурок, который ее увез.
– Да. Кстати, я все-таки допускаю, что именно он, судя по ее записям, вышвырнул ее из своей жизни.
– Ужас. Невозможно поверить…
– Во что? Что иные особи мужского полу способны нанести болезненный удар, даже не заметив? Это вас удивляет? А по статистике такие травмы переносят практически все девочки. И, между прочим, мальчики тоже. Никакой особенной разницы. И не в этом, собственно, дело. Вернее, не только в этом.
– А в чем?
– Если можно судить по вашим воспоминаниям, ее родители устроили тогда ей безобразную сцену.
– Очень. Обзывали чуть ли не проституткой. И ведь мы не в постели валялись, а чай пили.
– Именно. То есть, она не давала им реального повода предполагать, что пошла по так называемой наклонной?
– Никакого. Мы же тогда очень близко общались. Она просто играла в театре, училась петь, проводила много времени со мной. Мы встречались, как обычная пара.
– Я вам поясню. По-видимому, ее родители не смогли правильно перестроить отношения с дочкой, когда та выросла. Не смогли принять ее как взрослую женщину.
– Это уж точно, – фыркнул Миша. – Какая там женщина! Грязь из-под ногтей – не больше!
– И надо думать, что подобное отношение ей демонстрировалось в течение довольно долгого времени.
– Она немного рассказывала, но упоминала. И о брате, и о родителях, которые как ополоумели и бросаются на нее постоянно. Прямо хоть домой не ходи.
– На самом деле такая реакция вызвана страхом потерять ребенка, страхом, что с ним что-то случится. И иногда страхом потерять семью, если отношения между родителями реально связаны только детьми.
– Она говорила, что когда она уехала в Питер, родители развелись.
– Тогда тем более. Однако выразить подобные чувства и страхи честно способны единицы. Остальная огромная масса только немотивированно орет, скандалит и сыплет оскорбления и угрозы. Как в нашем случае.
– Как у нас, – повторил Миша, глубоко задумавшись. – Но ведь она-то и не подозревает, что ее боятся потерять!
– Именно, – воскликнул врач и вытер лоб. Он почему-то вспотел. – Мы с вам, конечно, только теоретизируем, это надо помнить. Но если предполагать – то конечно… Алиса принимала все упреки и оскорбления за чистую монету. То есть – была-жила девочка, мамина радость, папино счастье, а вдруг стала монстром. И если подобные вещи длятся достаточно долго, то ребенок начинает в это верить.
– И что? Что он будет делать?
– Нормальной реакцией на такое систематическое унижение личного достоинства – попытаться получить высокую оценку у других. Часто – через любовь.
– То есть, если меня кто-то любит, то значит – я не так уж плоха, как уверяют папа с мамой? – неуверенно произнес Миша.
– В целом верно, хотя мотивация может отличаться.
– А ее этот Артем…
– Если это был Артем. Да. Он тоже как и родители, дал ей понять, что она – дерьмо на палочке в стеклянной баночке.
– Кошмар!
– Судьба, – поднял руки доктор. – Если б вы только знали, сколько людей проходит этим путем. Теряя поддержку тыла, то есть семьи, бросаются в объятия первого встречного, чтобы потом получить от него тоже некую отрицательную неосознанную реакцию. Иногда в поисках одобрения и признания мы ходим по кругу всю жизнь. Кидаемся из романа в роман, даже не задумываясь – а надо ли это нам. Нам лично, нам – любимым.
– Нам? – не понял Михаил.
– Ну, не нам с вами. Я так, вообще. – Одернул себя аналитик. – Просто когда через ваш кабинет проходит по десять человек в день с подобной проблемой, то начинаешь звереть. Почему мы так не любим себя, почему так не любим своих детей. Почему ни за что на свете не рискнем открыто показать свою любовь и потребность в любви. Все загораживаемся, все защищаемся. А потом вот появляются такие Алисы, и мы спокойно говорим – трудный случай.
– Но ведь не все становятся наркоманами! – воскликнул Потапов.
– Это верно. Кстати, то, что она пошла именно этим путем – случайность. Она могла бы с таким же успехом стать проституткой, воровкой или просто опустившимся бомжем.
– Но стала тем, чем стала.
– Ну, – протянул доктор, – еще не вечер.
– Не надо так. Не дай Бог, – тучей помрачнел Михаил.
– Вы ее сильно любите?
– Очень. Я готов на все для нее. Невыносимо думать, что ее жизнь уже кончена. Сейчас, когда у нее все впереди.
– Да, я понимаю. Не будем загадывать о том, что там впереди. А вот позади у нее тяжелейшая шоковая травма. И тоже, к сожалению, не такая уж и редкая. Хотя все же и не из разряда обычных.
– Изнасилование? Оно – корень всех этих бед?
– В общем – да. Только поймите правильно. Оно лишь довершило то, что начали родители, а продолжил этот Артем. Девочка уже на тот момент чувствовала себя некрасивой, не нужной никому неудачницей, паршивой овцой. Мама с папой разлюбили, брат вытирает об нее ноги, любимый мужчина, и заметьте, нормальный мужчина, ее бросил, причем жестоко. Она пишет – выкинул из жизни, как ненужный мусор. И тут еще находятся четверо мерзавцев, которые спокойно и без напряга ее увозят за город и там насилуют по кругу, пока она не отключается, практически. Потом выбрасывают, опять, заметьте, как тот же самый мусор, и все. Она одна. Она маленький уничтоженный человечек, чувствующий себя грязным, использованным дерьмом. Никому не нужным, бесполезным куском мяса, с которым этот «нормальный» мир делает все, что пожелает.
– Жутко это все как-то.
– Не то слово. И я вас уверяю, что мы с вами даже представить не можем, до какой степени ей в тот момент было жутко. Настолько жутко, что ей потребовалось раздвоить свою личность на до и после. Смотрите – вот! Я прежняя умерла, осталась только Элис.
– Она так спокойно об этом пишет.
– Она ведет себя, как парализованный человек. Духовно парализованный. Ну да ладно, поехали дальше.
– У меня кружится голова, – вдруг простонал Миша. Доктор осмотрел его, встал, налил ему воды из стерильно чистого стеклянного кувшина и протянул стакан. Миша жадно припал к воде.
– Может, на сегодня хватит?
– Нет, ни за что, – прохрипел он, – я только попью и все. Продолжайте, пожалуйста.
– Ну смотрите, – с сомнением оглядел его врач, – я не обещал, что будет легко.
– Я переживу. Раз она это пережила.
– О’кей. Итак, далее. А далее у нас такой есть вывод. Если бы случилось что-то одно – изнасилование, конфликт с родителями или расставание с Артемом, то она бы выжила. Поплакалась бы маме, уткнулась бы в плече Артема и пережила. Пара еле заметных фобий и все. Она бы продолжала театральный слалом, вышла бы замуж. Или вообще пошла бы в театральное училище. В общем, все было бы неплохо, только надо было, чтобы рядом оказался бы хоть кто-то, кто по ее оценкам, любил бы ее и понимал бы ее. Но рядом с ней не оказалось никого. Родители ее бы только добили. Опять же, по ее оценкам. Так ли бы это было или нет, кто знает.
– Мать могла бы отвести ее в какой-нибудь кризисный центр для жертв насилия.
– Вы основательно подготовились к теме. Однако, из письма мы видим, что родители совершенно не заметили, или не пожелали заметить, что с их дочерью произошло что-то страшное. А ведь Алиса давала поводы поинтересоваться.
– Траур и все такое?
– Конечно! – кивнул доктор. Он вошел в профессиональный раж, глаза блестели, а пальцы непонятно почему дрожали, теребя шариковую ручку.
– Они ничего не хотели видеть!
– А зачем? Проще же говорит себе – это доченька моя опять с ума сходит, непутевая. А у меня все в порядке.
– И что потом? Причем тут наркотики?
– А ни при чем. Я не думаю, что наркотики появились вот так сразу. Скорее всего, до них еще прошло какое-то время, возможно долгое. А вот окружение свое она полностью сменила уже через неделю. Она ушла из дома?
– Да, я тогда ей часто звонил. Ее сначала просто не было, а через месяца два они стали отвечать, что она там больше не живет. Потом уже я узнал, что она в Питере. Но как она туда попала, я не знаю и до сих пор. Сказала – вышла замуж. И все.
– Неважно. Она была отвергнута, родителями, мужчиной и обществом в лице этих скотов. Она сама решила, что та Алиса, что была – умерла. Появилась новая. Та, которая согласилась с общим мнением. Да, я дерьмо. Вы так считаете, так оно и есть. И потом, после этого она отправилась искать себе людей своего круга. Таких же отбросов.
– Найти самое дно! – вдруг сказал, думая о чем-то своем, Миша.
– Что?
– Она как-то сказала, что пыталась найти самое дно.
– Очень образно. Все-таки, какая яркая, интересная женщина. Действительно, жаль, что жизнь ее так поломала.
– Но мы все поправим.
– Не обольщайтесь. Все исправить не удастся точно. Если мы в принципе переломим ход событий, будет уже чудом. Не больше. Ее юность прошла так, как прошла. И ничего заново уже не перепишешь. Она нашла это свое самое дно. И того мужчину, что ее полюбил там, на дне.
– Ее муж? Наркоман и убийца?
– Он самый. Он женился на ней и сделал ей ребенка. Может быть, они только поэтому до сих пор жива, а не выбросилась из окна, как мечтала.
– Ничего себе, мечта. – Охнул Миша Потапов. Как же все сложно! – А если бы не он, она бы пошла дальше?
– Наверняка. В ней до сих пор сильны суицидальные стремления. Исчезнуть, уйти, пропасть. Раз я никому не нужна – я не хочу жить. Все просто – не правда ли. И страшно в простоте. Она не понимала, что происходит. Она не хотела пойти, лечь в ванну и резануть себя по венам, но подсознательно ждала, что кто-то или что-то сделают это за нее.
– Что же делать? – спросил Миша, не в силах больше слушать об ужасах психологии. На сегодня все, решил он про себя. Иначе я сам свихнусь.
– Хороший вопрос. Давайте не будем форсировать события. Пока просто постараемся потихонечку вернуть ей веру в себя. Купите побольше модных женских журналов и постарайтесь подсунуть ей их под нос. Если она не станет читать, читайте сами, вслух. Словно бы вы хотите с ней поделиться понравившейся мыслью и фразой.
– Женские журналы? – изумленно вылупился Миша.
– Да! Тоже просто. Там легко и доступно написаны очень правильные вещи. Ты неповторима. Ты должна себя любить. Ты ни в чем не виновата. Мужики – козлы. Простые и целебные в нашем случае мысли.
– Ну не знаю, – с сомнением протянул Потапов. Он ожидал чего-то серьезнее.
– А вы хотели таблетку от всех хворей? Так у меня ее нет.
– Я не имел в виду…
– Послушайте, она долго и трудно покидала мир нашего социума. Мир так называемых «нормальных» людей. Она не сможет взять и впрыгнуть обратно за пять минут. На сегодня будет достаточно приучить ее читать обычные человеческие журналы. Раз уж у нее нет нормальной подруги. О’кей?
– Ладно, – буркнул Миша.
– С вас тридцать долларов. И еще. Я могу оставить эти листки у себя? Хочу их более тщательно изучить. – Доктор кивнул в сторону лежащих на столе нескольких тетрадных листков.
– Конечно. Это копии. Оригиналы я вернул на место. Чтоб она не хватилась. – Миша вышел из комнаты, в которой сегодня ему было так тяжело. Мысли роем бродили в его голове. Он подошел к метро и купил букет цветов. Уверенность в собственной личности? Что ж, будем работать.
А пожилой психоаналитик еще долго сидел за своим красивым столом в тишине кабинета и вчитывался в измятые листы, исписанные крупным, порывистым почерком и пытался проникнуть за завесу из чувств и эмоций, чтобы найти ответ на вопрос, у которого почти и не было ответа. Что же с тобой случилось, девочка Алиса?
Несколько тетрадных листов.
День Х.
Неделю назад я умерла. Всю эту неделю я наблюдала за собой, несколько отстраненно, сверху. Пыталась понять – каково это, быть мертвой. Руки – ноги на месте, в голове бродят какие-то сумбурные мысли типа: пить чай или не пить? Зачем пить чай? Слова застряли в горле комом. Воздух через этот ком идет плохо, сочится через пластилиновую бесформенную массу, с трудом перебирается через грудь к легким и оседает, не давая ни насыщения, ни удовольствия. Дышишь, а надышаться не можешь, словно бы часть легких просто исчезла. Нормально для умершего. Глаза равнодушно смотрят на стены своей привычной комнаты, но в ней нет больше ничего, что бы радовало или раздражало. Словно бы та туча, что сгустилась вокруг меня в день, когда Артем вышвырнул меня из своего дома и из своей жизни, так никуда и не делась. Осталась, нависая пеленой, сквозь которую никакие чувства не доходят до меня. Родители, брат, телефонные звонки. Умыться, почистить зубы, застелить кровать. Лечь на нее и пролежать весь день. Подняться, расстелить постель, почистить зубы и лечь обратно. Зачем чистить зубы? Зачем застилать кровать? Я носила траур всю неделю. Нашла черную водолазку, черные джинсы и черные носки. В черном как-то спокойно. Словно бы сама себя отпеваешь. Что же делать? Что делать? Нужно ли что-то делать? Где взять воздуха? В тот день я бродила по городу, не в силах собрать себя по распавшимся частям. Куда идти? С кем поговорить? Кто согласится разделить со мной мою боль? Кто поверит, что вокруг меня зависло это поганое черное облако?
– Явилась? Глаза твои бесстыжие! Видеть тебя не могу!
– Что, нагулялась? Шалава.
– Дрянь, дрянь, дрянь! – отдавалось у меня в ушах. При мысли о подобном диалоге домой идти мне хотелось меньше всего. Только не сейчас, не сию минуту. Если бы у меня был Мишка, если бы он все еще был! И почему Артем разбил все, что у меня было? Чем я так уж плоха, что можно выкинуть на помойку меня и все, что у меня есть?
– Ты навязывалась! Напилась! Тебя тошнило! – отвечал мне изнутри кто-то гадкий и жестокий. – Кому ты такая нужна?
– Никому, – отвечала я себе и шла бродить дальше. Может быть, если бы я в тот день дошла бы хоть до Таньки, моей одноклассницы, живущей в соседней пятиэтажки, может тогда все и сложилось бы иначе. Может быть, я не умерла бы. Но Таньки не было дома, она уехала на дачу на все лето. Я осталась совершенно одна, шла, не понимая, что же мне теперь делать. Пустоты, черные дыры, провалы, разрывы. Больно, больно, больно… К вечеру я уже совсем не понимала ничего. Если бы мне предложил сейчас прыгнуть с моста и сказали бы, что от этого мне точно, гарантированно станет легче – я бы прыгнула.
Мне предложили прогуляться в хорошей кампании. Никогда раньше я не думала, что меня могут изнасиловать. Чего меня насиловать, когда я так нуждаюсь в сильной мужской руке? Скажи мне, что я тебе нужна – и я пойду так. Теперь, после того, как Артем показал мне место, которого я заслуживаю, я бы уж точно не отказала бы. Он подошел и спросил:
– Девушка, не подскажете, который час? – несколько несуразный из-за слишком крупных плеч при небольшом росте. Кожаная куртка, спортивный костюм под ней. Помятое, какое-то непропорциональное лицо. В целом – обычный парень, веселый, улыбающийся.
– Не знаю, – пробормотала я. Мысли в голове отсутствовали, интуиция молчала, закрытая черной тучей, равномерно расположившейся вокруг меня.
– Почему такая девушка гуляет совсем одна? – чем-то он мне напомнил братца. Самоуверенный молодой кабан, даже со своего небольшого роста смотрящий на женщин свысока.
– Не знаю, – я, и правда, не знала, что отвечать. Он быстро, молниеносно развивал события. Так, что я не успела даже подумать, хочу я знакомиться с ним или нет. Не оставил мне выбора, по сути.
– Поехали с нами.
– Куда?
– У нас тут вечеринка, день рождения друга. Ну так как?
– Не знаю, – протянула я, но он уже взял меня под локоть и твердо повел к машине. У меня зашевелились некоторые сомнения, однако из-за парализованной воли я только слепо подчинялась, не понимая, что происходит. Наверное, со стороны это выглядело как обычное уличное знакомство.
– А куда мы поедем? – спросила я, с сомнением глядя на набитую людьми темную иномарку, в которую меня подталкивал сесть этот улыбчивый коротышка.
– Там увидишь.
– Иди к нам, – раздался женский голос из машины. Я вдохнула и села к ним. Двери закрылись, машина тронулась с места и я тут же пожалела о том, что села в нее.
– Прости, – прошептала щупленькая девушка.
– За что? – не поняла я.
– Они заставили тебя позвать.
– Замолчите, девчонки. Шампанского налить?
– Куда мы едем? – снова спросила я, но про себя уже все понимала. Я была большой девочкой, теперь уже от меня ничего не будет зависеть до тех пор, пока эти мужчины не сочтут возможным выпустить меня из машины. Господи, если бы не это проклятое черное облако, не эта беда, разорвавшая мое Я на части – никогда бы не было меня в этой машине.
– Ты там, где тебе самое место, – раздался голос в моей голове. Я не была с ним согласна, но это ничего не меняло. Я была там, где была.
– Выпей! – скорее скомандовал, чем предложил толстый амбал, сидящий около окна рядом с девушкой. Девушка выглядела очень плохо. Какого-то серого цвета, усталая, под глазами круги.
– Давай, – согласилась я. Мы катили по улицам, я теряла ориентацию.
– Ну что, девчонки, отдохнем? – повернулся с переднего сидения к нам красивый молодой человек. Тонкий профиль, изящный черты. Эстет.
– Давай еще одну возьмем, – сказал, не поворачиваясь, шофер.
– Зачем? Нам и посадить некуда.
– Посадишь к себе на коленки, – хохотнул сидящий рядом со мной коротышка. Он противно брызгал слюной и ощупывал мои колени. Я сцепила зубы и вливала в себя шампанское. Наверное, я заметно нервничала, но это только веселило его.
– Смотри, смотри, какая краля идет! Останови! – закричал толстый. Машина тормознула, коротышка выскочил. Из машины было плохо видно, но девушка, по-видимому, его послала подальше.
– Можно покурить? – спросила я.
– Только из машины выйди. – Бросил шафер, – здесь и так дышать нечем. Такой заботливый. Мы с девушкой вышли и закурили. Рядом с нами стоял толстяк, но смотрел он на коротышку. А в какой-то момент он даже и вовсе от нас отошел.
– Бежим? – спросила я.
– Я боюсь, – прошептала она.
– Я тоже, – сказала я. Странно, мне надо было бежать без оглядки. В двадцати шагах от меня сиял огнями вход в метро. Китай-город. Центр. Полно людей. Но мы тянули и медлили. Страх парализовывал.
– Ну-ка, девочки. В машину, – крикнул шоферюга. И тут я понеслась. Девушка с серым лицом бросилась за мной, но нас обеих перехватили толстяк с коротышкой. Не глядя на людей, не слушая наших криков «помогите», они затолкали нас внутрь. Я сжалась в комок и инстинктивно принялась бормотать:
– Простите, я не буду больше, простите. – Коротышка замахнулся, но не ударил.
– Поехали отсюда, – сказал он шоферу. Сквозь стекло я видела, как небольшая толпа людей стояла и молча смотрела на нас. Один пожилой дядька пристально смотрел в салон машины и что-то возбужденно кричал. Я встретилась взглядом с другим, стоящим с краю. Мы уже отъезжали, он словно споткнулся о мой умоляющий взгляд. Отвел глаза и быстро пошел в сторону метро. Никто, ни один человек не помешал затолкать нас в машину, хотя рядом было полно людей. Я оглянулась на девушку. Она всхлипывала, вытирая кровь в углу губы. Ей досталось сильнее, чем мне. Ее затолкали первой, и в превентивных целях профессионально избили. Быстро, практически без следов, только нечаянно локтем задели челюсть. И конечно, после этого мы с ней перестали проявлять признаки малейшего сопротивления. Спокойно пили шампанское, поддерживали разговор. Все защитные механизмы моего тела говорили – терпи. Только бы не били, только бы выбраться живой. Только бы выжить. Не знала, что я так хочу жить. Не знаю, зачем так хотеть жить, когда жить больше не зачем.
– Раздевайтесь, – спокойно и холодно бросил нам шофер, когда нас привезли на какую-то подмосковную спортивную базу. Огромный дом, бассейн, баня, столы с водкой и колбасой.
Читать бесплатно другие книги:
