Вся правда Веденская Татьяна

– Я сказал все. Если Элис захочет остаться – я возражать не буду. – Вот так. Я стояла в углу, стараясь не отсвечивать, но не получилось. Они оба уперлись в меня взглядами и я задумалась. Лучше всего было остаться с Даней. Неизвестно, что мне еще устроит неуравновешенный муженек. Но я поняла, что просто не могу пережить его отъезд. Физически не могу остаться здесь одна, без него. К слову, даже если бы он принялся меня бить и унижать, я и тогда бы не передумала. Не в том было дело, хорошо с ним вместе или плохо. Пунктирная линия моих дней вся была соткана из слов «плохо» и «будет еще хуже». Но вот без него наступила бы пустота, которую мне уже нечем было бы заполнить.

– Я уеду с Лексом. – Сказала я. Даня раздосадовано хлопнул ладонью по стене и вышел из комнаты.

– Отлично. Только сейчас-то уже ночь на дворе. Нам можно хоть до завтра перебиться или нам ехать ночевать на вокзал? – ехидничал Лекс. Он был явно доволен моим решением.

– Ночуйте. Ты уверена, что хочешь ехать? – внимательно осмотрел меня Данька.

– Не уверена, – шепнула я. – Но я все равно поеду.

– Ты сумасшедшая, – вздохнул он и больше нас не трогал. А наутро мы с Лексом собрались и отчалили. Как на похоронах, я смотрела на своды родного города. Я прощалась с ним, проводя пальцами по мрамору переходов метро, я прижималась щекой к стеклам вагона с надписью «Не прислоняться». Лекс молчал и был как никогда сосредоточен. Сутолока Ленинградского вокзала подхватила нас и принялась бросать из стороны в сторону, как шары для пинг-понга. С платформы на платформу, от поезда к поезду, пока мы не нашли тот, что идет в Тверь. Беготня по тамбурам от контролеров, водка в теплой бутылке и ледяной ветер на маленьких станциях, куда нас высаживали, если все-таки ловили. Этот способ передвижения назывался остроумно – «на собаках». Что-то типа автостопа, только на электричках. От Москвы до Твери, от Твери с пересадкой до Бологого и так далее. Бабка за дедку, дедка за репку. А между внучкой и Жучкой интервал в три часа на морозной станции без намека на вокзал или, тем более туалет. Эка роскошь. К Питеру мы подъезжали совершенно измотанные и усталые. Если бы не трава, которую мы свистнули у новогодних отморозков и запасы водки – мы бы совсем пропали. А так – мы просто отрубились, заняв две лавки пригородной питерской электрички. Поезд все равно шел пустой. Кому бы пришло в голову второго января куда-то переть? Контролеры так и не появились, а может, просто не стали нас будить. Много нас, таких, греется в пустых электричках. Таких, кому больше негде погреться. Но вот нам как раз было где прислонить бока. Как оказалось.

– Где мы будем жить? – спросила я, пересекая Площадь Восстания. Московский вокзал сиял грязью и рекламными огнями за моей спиной, передо мной растекся незнакомый и ледяной Невский Проспект.

– Пока мест перебьемся у меня дома. А там посмотрим.

– У тебя есть дом? – обалдела я. Как-то не вязался его образ странника с каким-то домом.

– И даже с мамочкой. Ты с ней познакомишься, раз уж ты теперь моя жена. Она теперь, кажется, твоя теща.

– Свекровь, – поправила его я. Проза жизни наваливалась на меня с катастрофической необратимостью.

– Ну без разницы. Поехали.

– Подожди. Я совсем не готова знакомиться с твоими родителями. – Испугалась вдруг я. – Не для того я бросила свою мамулю, чтобы теперь огрести твою.

– Да плюнь ты. Мы с ней и сами не ладим. Но у меня там есть своя комната и мы имеем полное право там перебиться, пока не придумаем что-то поинтереснее.

– А мы всю зиму будем в Питере? – поинтересовалась я.

– Скорее всего. Куда в такой холод дергаться? – мы пошли куда-то по Невскому. Я всю жизнь провела в Москве и о наличии в мире других городов догадывалась, только перелистывая учебник географии и лениво прислушиваясь к телевизионным передачкам типа «вокруг света». Питерская генеральная линия потрясла меня своей неопрятностью и узостью. Неубранный снег затруднял движение, машины чуть ли не наезжали на людей, так были узки тротуары, по крайней мере, в сравнении с нашими проспектами. Старинные красивые особняки уродовала облупленная штукатурка и наскальная живопись «наших». Как-то не смотрелась зарисовка «Алиса – Кинчев», «Панки – ХОЙ» или «Виктор Цой fARevar» на старинных стенах, несших отпечатки великих людей, влиятельных родов, богатства и старины.

– Хорош глазеть. Мы пришли. Вот парадная, – дернул меня за руку Лекс. Я замерла, думая о том, стоит ли пытаться понравиться свекрови или не стоит. Потом решила, что в том виде, в котором я есть, понравиться более или менее нормальной свекрови нельзя. А еще более потом я вспомнила свою мамусю и подумала, что такое сокровище, как мой Лекс, не могло вырасти на здоровой почве. Так что шансов на адекватную свекровь у меня практически нет.

– Ты идешь? Я устал, – рявкнул Лекс и я зашла в парадную. Уж не знаю, кто придумал звать подъезды парадными. Наверное, дореволюционные аристократы. А их прислуга, завладевшая путем преступлений и террора их особняками, решила поиграть в дворян. И с тех пор весь Питер заходил домой через парадные. Только вот эти парадные совсем не выглядели парадно. Отбитая плитка оголила старый серый кирпич, впитавший сырость и гниль. Из подвала оглушал запах плохой канализации. Перила в парадной были обожжены и скручены в так называемый бараний рог энтузиастами, прикладывавшими молодецкую силу куда попало. Наверх вели серые скошенные ступени, сколотые, а местами и вовсе разбитые. Потолки были испещрены кружевами обвисшей штукатурки. И последние штрихи – желтые разводы протечек, черные пятна от факелов из селитры, которыми и в Москве баловались подростки.

– Что ты плетешься?

– Сейчас. Я немного волнуюсь.

– А это ты зря.

– Как ее хоть зовут?

– Ванесса Илларионовна.

– Как? – чуть не упала я. Это ж мне никогда не выговорить.

– Ванесса Илларионовна.

– Чудесно. И я должна с ней жить. – Мы позвонили в дверь. Ключей у Лекса не было, так как последний раз он навещал свою сложно именуемую мать год назад. Тогда они немного пожили вместе, потом душевно поругались и на прощание любящая мать попыталась уничтожить сыночкин паспорт, но смогла только порвать лист с пропиской. Не до конца, надорвать. И стибрила ключи.

– Чтоб ноги твоей не было в моем доме, сволочь, – кричала при этом она.

– Это я тебе сейчас ноги выверну, – не оставался в долгу Лекс, но до членовредительства дело не дошло, он только немного помахал перед ее лицом раскаленными щипцами для завивки волос и все. За сим они мирно расстались на год. Лекс поведал мне эту бытовую драму, пока мы стояли у закрытой двери. Время было позднее, практически ночь, и ждать нам пришлось прилично. Наконец недовольный женский голос идентифицировал нас и сим-сим открылся.

– И что вам тут надо? – недовольно вопрошала высокая и еще довольно красивая женщина с гордым видом. Надо же, какая конфета родила Лекса. Даже седина ее не портит. Понравиться такой даме захотелось со страшной силой.

– Мы приехали тут переночевать. Позволь тебе представить, это Алиса. Моя жена.

– Кто? – задохнулась и закашлялась мадам.

– Жена. Показать паспорт? Хотя ты ведь паспорта не переносишь.

– Хамишь?

– Ни в коем разе, – ерничал Лекс.

– Ну проходите. – Решила вдруг проявить чудеса гостеприимства Ванесса Илларионовна.

– Элис, сваргань чайку, – бросил Лекс и быстренько юркнул в ванную, оставив нас с акулой наедине.

– Кухня там, – махнула в сторону двери с матовым стеклом она. Я прошла на малюсенькую кухню, в которой идеальная чистота перемежалась явными признаками нищеты. Дешевая тюлька на окне желтела явно не первый десяток лет. Газовая плита была ее ровесницей. На подоконнике теснились пустые банки и луковицы, растущие из обрезанных пакетов молока. На маленьком столе лежала симпатичная, хоть и копеечная скатерть. Я водрузила на газ громоздкий желтый чайник, перепачкавшись копотью.

– Вы не будете так добры одолжить нам немного чая? – нежно мурлыкнула я и Ванесса с большим интересом посмотрела на меня.

– Вот, пожалуйста

– Спасибо, – потупила я глазки. Интересно, надолго ли меня хватит?

– Ну как вы тут, женщины? – Высунул нос чистенький и какой-то обыденно-домашний Лекс. Прямо не Лекс, а Сашенька Бобков.

– Прекрасно, – ответила я. Мы выпили чаю и завалились отсыпаться. Мы отсыпались и третьего, и четвертого, и пятого января, попеременно занимая ванну и таская из холодильника продукты. Продуктов было немного и мы быстро перетаскали все. Ванесса сходила в магазин и обеспечила нас картошкой и макаронами. Но принеся стратегический запас, она все же разочаровалась во мне и моя отточенная вежливость перестала ее запутывать.

– Вы что, собираетесь тут валяться и жрать мои продукты? У меня нет средств кормить двоих взрослых людей.

– Тебе жаль картошки? – с полпинка завелся Лекс и я заимела возможность поприсутствовать на семейном скандале номер один. Я была зрителем, но, уже начиная со скандала номер два, меня приняли в основной состав труппы.

– А ты что, лярва, думаешь, я чем-то тебе обязана? Поставила штампик и сидит тут, как королева шантеклера.

– Заткнись. Что ты за мать?

– Это ты про меня? Ах ты, скотина неблагодарная. Притащил шалаву.

– Она моя жена.

– Она твоя подстилка, кобель паршивый. Чтоб я вас не видела и близко около холодильника.

– Да мы больше и куска не возьмем! – это уже я подавала реплики. В конце концов, попреки относительно еды я предупредила еще в девятом классе весьма средней школы. Нет, я не готова получить dabble-ring. Второй круг.

– Убирайтесь! – неслось с поразительной регулярностью в нашу сторону. Таким образом, к шестому января мы были готовы отбыть в любом направлении, только бы не слышать больше этого визга.

– Хочешь, я покажу тебе город? – спросил Лекс.

– Очень. – Ответила я. И действительно, я же совершенно ничего не видела кроме куска Невского проспекта и этого Перекупного переулка с обшарпанным Лексовым домом.

– Ты раньше в Питере была?

– Никогда. Я очень хочу посмотреть Неву. Она широкая?

– Почти бескрайняя. Я написал кучу песен после того, как прогуливался по ее берегу. – Его лицо приобрело оттенок мечтательности. Когда он становился таким, мне было почти хорошо. И мы с ним вышли из дома. У нас было немного денег и травы. Делать было особенно нечего и мы прошли весь Невский до самого Казанского Собора. И там… Там на парапете сидел Эдисон, старый приятель Лекса из Волгограда. Было шестое января.

– Как ты, приятель? – спросил у него Лекс.

– Ништяк, – ответил он. Мы пошли гулять. Тот день был настолько страшным, что потом я не выдержала и записала все на листках мятой дешевой тетради. Эдисон, раскинувший руки, улетающий в вечность, мой первый укол. Первая пощечина мужа. Первый день на моем «настоящем дне», ибо все, что было раньше, вся моя жизнь у Дани Тестовского была курортом по сравнению с этим Питером. Безвоздушное пространство, порождающее нелепую смерть. Маленькие островки гниющей земли, изрытой отвратительно плещущими злую воду каналами. Мосты, по которым каждый день я переходила над плещущейся бездной. Аквариум, похожий на газовую камеру смертников – таким я видела этот город. Говорят, он очень красив, похож на Амстердам. Величественные дворцы. Гармоничные ансамбли, парки и сады, героическая история. Я ничего не заметила. Может, проходя по этим улицам в другое время, в другой жизни, я тоже ахнула бы от восторга. Может, дело вовсе не в городе?

– Элис, куда нам поехать?

– Домой? – жалобно тряслась я около костра на Марсовом поле.

– Нет. Домой нельзя. Сначала надо разобраться, будет ли кто-то искать Эдисона.

– Ты же сказал…

– Что я сказал? Что нас никто не видел?

– Да, – из глаз текли слезы.

– Но на всякий пожарный надо нам заныкаться. Так, ради безопасности.

– А куда же нам деваться?

– Есть тут одно место. Гангутская улица.

– Где это? – спросила я. В принципе, мне было совершенно все равно, где эта дурацкая улица. Больше всего я бы хотела исчезнуть из этого ужасного города и никогда не видеть больше ни Лекса, ни этой страшной темной реки, ни каналов с этими выпендрежно-историческими мостами. Но мысль, что я останусь одна, меня парализовывала.

– Это совсем рядом. Около Михайловского замка. Там поселок художников, наверняка можно вписаться надолго.

– Как это – поселок? – не поняла я.

– А так. Там был аварийный дом. Его решили снести и выселили всех жильцов кроме одной квартиры на первом этаже. Там жил один художник с семьей. Так он очень активно возражал против выселения и ему разрешили пожить еще.

– Не понимаю!

– Ну, пожить до самого сноса. А потом в пустые хаты подтянулись другие такие же художники.

– И их не разогнали? Это же самый центр Питера!

– Хотели, конечно. Но дружный коллектив поселения расписал самым художественным образом стены и внутренности дома, позвал журналюг, поднял шум. В общем, признали их своеобразным культурным явлением и оставили в покое. Дом числится под сносом, но уже три года его никто не трогает.

– Круто! – восхитилась я. Вот это история.

– Бывают у нас такие истории. Условия жизни там, правда, не очень. Воды нет, свет только по одному кабелю и не во всех углах. Холодно, так что греются печками. Ну и туалет, конечно… Один на всех. Питаются там вместе, так как плита всего одна. Но зато там свободно можно откоцать себе целую комнату.

– Пошли? – спросила я его. Как странно и дико, что Эдисон еще может где-то витать над нами, не имея покоя, а мы думаем о том, где и как жить. Воистину, жизнь не оглядывается назад.

* * *

Мы заселились в конуре подвала аварийного дома художников на Гангутской улице. По моим наблюдениям, наркоманов там уже было больше, чем художников. Правда, многие совмещали. И кстати, именно способность моего супруга сварганить отличный винт дала нам возможность быстро решить жилищную проблему. Так что уже вечером седьмого января я сидела на голом матраце в бетонной коробке и при свете керосиновой лампы выписывала строчки в тонкой тетради. «Он утонул как раз в тот день, когда я узнала, что беременна».

– Элис, ты будешь винт колоть?

– Конечно! Зачем спрашиваешь? – ответила я.

– А что ты пишешь?

– Мемуары.

– Да что ты. Зачем?

– Потом когда-нибудь опубликую, – отмахнулась я и подставила ему руку. Он ловко набросил на предплечье самодельный жгут из ремня брюк.

– Расслабься, поработай кулачком.

– Так?

– Да. Вены у тебя плохие. Быстро запорются. О, есть контроль. – Он залил мне дозу воды забвения и я принялась строчить в тетрадке с удвоенной силой и скоростью. Уж такая вещь – винт. От него хочется не останавливаясь что-либо делать. Кому-то рисовать, кому-то петь. Меня в тот раз прибило писать. А когда я закончила, то повернулась к Лексу и как-то очень обыденно сказала:

– Я беременна.

– Да что ты, – ответил он и продолжил бренькать какое-то скрипучее соло.

– По-моему, да.

– Интересное кино. И кого хочешь?

– Мао Цзедуна. – Я расхохоталась и откинулась на матрасе.

Глава 5. Как странно! Жизнь выбрала нас.

Большинству мужчин свойственно желание продолжиться. Не принципиально – кто этот мужчина. Деревянный лейтенант Буратино из нашей дубовой армии, инженер с пролысиной и начальными признаками геморроя, бизнесмен с тугой мошной и пузом, подмигивающим через разошедшуюся на пупке рубашку «от кутюр» или наркоман Лекс. Разницы нет. В большинстве своем мужики умиленно поглаживают сообщившую о беременности жену по еще совершенно плоскому животу и начинают думать о том, куда поставить кроватку и как об этом сказать маме. Некоторые начинают ахать и кричать:

– Дорогая, приляг, тебе вредно так много стоять, – хотя вроде бы очевидно, что нормальный человек не станет лежать в кровати девять месяцев. Ну и конечно:

– Милая, чего бы тебе хотелось скушать? Лапочка, ты теперь ешь за двоих. Так что ложечку за папу, ложечку за маму. – Почему-то считается, что женщина, заимевшая счастье стать матерью, обязана превратиться в некое жвачное животное и довести свои показатели хотя бы до центнера. Некоторые редкие особи сразу покупают новую квартиру с видом на финский залив и с придомовой территорией, засаженной пушистыми пихтами и можжевельником, чтобы «дорогая» могла безопасно гулять. Они приводят толпу врачей и следят за каждым жестом супруги. Фотоальбомы, хроника событий, отношение к женщине как к божественной умалишенной. Лекс же только поинтересовался, кого я хочу, и этим ограничился.

– Мао Цзедуна? Тогда не надо было залетать от русского. – Произнес он и продолжил свои дела.

– Что мне делать? – спросила я его наутро. Винт кончился и нас всех колбасило. Может, я и неудачно выбрала момент для объяснений, но уж что выросло, то выросло. Никаких сведений о беременности, детях, счастье материнства у меня, как у младшего ребенка, не было. Не то, чтобы я была «против». Нет. Правда, «за» я тоже не была. Я не осознавала, что это такое со мной сотворилось. И как это понимать? И что будет дальше? Темный лес из вопросов. И ни одного ответа. Вот я и обратилась к молодому папаше:

– Что же мне делать теперь?

– Ну как. Дальше жить. Что за вопрос.

– Будем рожать? – удивилась я.

– Почему нет? Ты возражаешь?

– Да нет. И как это будет?

– Как пойдет. Да не напрягайся ты так. Ерунда, – успокоил меня он и упер куда-то прошвырнуться. Но эта его «ерунда» совсем меня не устроила. Растерянность и ошаление от моей новости как были, так и остались. Я встала и пошла в обще-художническую кухню испить чайку.

– Чего-то ты смурная сегодня, – проявили внимание девушки-красавицы из рисовальной общины. Длинные косы, «хайратники», «ксивники», расклешенные художественно изорванные джинсы и сочувствие ко всему начиная от цветочков и кончая мной.

– Да вот, беременна, – выдохнула я.

– И какие планы? – поинтересовались они. Все-таки не такое уж рядовое явление – беременность.

– Никаких. Я так понимаю, от меня ничего не зависит, – пожала я плечиками.

– Это еще почему? Ты что, сильно мечтала родить в таком месте? Или у тебя муж страстно жаждет обзавестись потомством? – набросилась на меня вдруг Надюха – взрослая бабища неопределенной внешности.

– Да ни о чем я не мечтала. А Лексу, по-моему, по барабану.

– Нормально, а? И она собралась рожать. А куда ты дите-то денешь? – она так возмущалась, что стало ясно – проблему она знает не понаслышке.

– Но что ж поделать. У меня здесь ни прописки, ни знакомых. Аборт?

– Ну а почему нет? Ты ж и не представляешь, что тебя ждет.

– Да я и не знаю, с чего начать, – растерялась я. Интересно, Лекс будет рад, если я сделаю аборт? Или также равнодушно воспримет и это?

– Стоп, девки, – вдруг высунулся кто-то из угла, – чего сразу огород городить? Может, народными средствами?

– Это как? – вылупилась я на нее. Она пояснила. Рецепт женской свободы выглядел следующим образом. Берешь лавровый лист (пачки три) и луковую шелуху в пропорции один к одному. Воды три стакана и кипятишь около сорока минут, периодически помешивая. Полученный отвар (жуткого сине-черно-коричневого оттенка) необходимо принять внутрь, находясь в погранично горячей ванной. Далее следует взять простое алюминиевое ведро, найти подходящую лестницу (от пяти до семи этажей), и приступать к игре «Водонос». Вверх, вниз. Вверх, вниз. До наступления эффекта. Возможно, что, встретив такой прием, ребеночек сам, добровольно передумает рождаться.

– Интересно задумано, – сказала я и приступила. Поскольку ванны в нашем захолустье не было изначально, а лестница доходила только до третьего этажа, мы замутили взвар погуще. Как я пила эту гадость – страшно вспомнить. Если б не было кощунством, можно было бы сказать, что это было страшнее, чем полет Эдисона в Неву. Три стакана настойки из помойки.

– Давай – давай. Терпи, такая у нас долюшка, – вещала Надюха. Потом она лично следила, чтобы я не ленилась и ведра с водой таскала честно и без мухлежа.

– Я больше не могу.

– Главное, чтобы тебе на родах этого не пришлось кричать, – заражала меня бодростью и оптимизмом она.

– Что тут у вас происходит? – Раздался из-за моей спины голос муженька. Сердце ухнуло куда-то вниз и замерло.

– А что? – тупо прохрипела я.

– ТЫ чего тут вытворяешь?

– Ничего.

– ТЫ ЧЕГО ТУТ С СОБОЙ ВЫТВОРЯЕШЬ? ЭТО ЧТО ЗА ВЕДРА? ТЫ ЧЕГО ДОБИВАЕШЬСЯ! – разорался он. Оказалось, что он то ли знал, то ли догадался о том, каких целей мы преследовали. Язык у меня онемел, я застыла, леденея от его взгляда. Он схватил меня за плечи и принялся трясти и раскачивать из стороны в сторону.

– Чего ты к девушке пристал? Самый умный? Она что, с ума сошла, в таких условиях рожать? – вмешалась вдруг энтузиастка Надюха.

– А ты не лезь. Это твоя идиотская идея, убить моего ребенка? Или она сама до этого додумалась? – он обернулся и обдал нас ядом. Я поразилась, насколько трепетно он отнесся к перспективе выкидыша. Зачем ему ребенок, я не поняла, но то, что меня теперь ждет какой-то кошмар, не сомневалась.

– Так. Ты уже все сделала, что хотела? – повернул он меня к себе.

– Ну…

– Что ты нукаешь, дрянь? Все?

– …

– Значит так, а теперь убирайся.

– Что? – оторопела я. Он с такой силой оттолкнул меня, что я долетела и ударилась о стену. Группа поддержки улетучилась, словно бы ее никогда не было. Последней, с гримасой разочарования, в дверном проеме исчезла Надюха.

– А то. Ты мне больше не нужна. Свободна.

– Уходить? – пролепетала я. Глаза наполнились слезами.

– Вали. Что уставилась? Давай, выкатывайся. Ты что, не поняла?

– Лекс, я не могу так…

– Не можешь? НЕ МОЖЕШЬ? Ну так я помогу! – он вдруг снова с силой вцепился в мои плечи и стал толкать меня к выходу. Не имея ни сил, ни желания сопротивляться и впадая по ходу дела в состояние полнейшей прострации, я шла, передвигая с его подачи ноги. Он довел меня до середины Гангутской улицы и ушел. Не знаю, чего он хотел. Чего хотел на самом деле. Может, чтобы я пришла и бросилась ему в ноги. Мол, прости меня, любимый, дуру грешную и стерву старую. Или чтобы я поклялась забеременеть вновь в рекордные сроки. Но у меня началась неконтролируемая реакция урана в Чернобыле. Каждая моя клетка распадалась, выделяя массу энергии в слезно-воющем эквиваленте. Ощущение, что пора прыгать с моста, нарастало с небывалой силой. Я шла-шла, шла-шла, шла-шла…

– Эй, Элис. Ты чего тут делаешь? Как тут оказалась? – кто-то подошел ко мне, и я подняла глаза. Оказалось, что я дошла до самого Казанского собора, где на портике расположилась группа скучающих хипей из Краснодара. А меня тряс за рукав некто Скай, с которым мы познакомились еще в Москве, у Дани.

– Привет, Скай.

– Слушай, что это с тобой. Ты что, плакала? – озабоченно осматривал меня он.

– Да не то чтобы…

– Точно? Все в порядке?

– Да. В порядке, – попугаем повторила я. Что же мне теперь делать?

– Алло! Элис? Да что с тобой, в конце концов? Ну-ка, пошли с нами. – Он утянул меня в центр Краснодарской тусовки. Я тряпичной куклой следовала за ним. Надо же, я не только Артему не нужна. Даже Лекс меня бросил, ни минуты не сожалея. Полный абсурд. Зачем я живу? Для кого? Пора, ой пора с моста!

– Рассказывай! – велел мне Скай.

– Меня выгнал Лекс.

– А вы что, с Лексом теперь вместе?

– А ты что, его знаешь?

– Да кто же Лекса не знает. Это ж такой кадр! И что? Поссорились?

– Да. Так что мы уже не вместе.

– И ты из-за этого распсиховалась? Тю! Другого найдешь.

– Ничего я не хочу, – отвернулась я. Скай оббежал меня и заставил поднять на него глаза.

– Поехали с нами? Мы в Киев едем, будет сбор тамошних толкиенистов. Привезем им грибочков.

– А я вам зачем? – не поняла я.

– А чтоб не грустила.

– Но я не смогу без него жить! – вдруг пробормотала я и снова разрыдалась. И действительно, не знаю, зачем и почему, но я теперь не смогу больше и шагу сделать. Дурацкая необъяснимая зависимость.

– Мне теперь только с моста.

– Да ты что несешь? С ума сошла?

– Да нет. Ладно, спасибо за все, – я поднялась, и уже было пошла, но меня усадили обратно. Я пожала плечами и принялась рыдать. Мне вручили косяк и предложили грибов.

– Давайте, – не стала спорить я, но кто-то опытный вставил веское слово:

– Да она от грибов тут у нас повесится. Ей бы сейчас отключиться безопасно на время. А потом мы бы ее с собой взяли.

– А что, вариант. Накормим ее прокопаном. Пусть придет в себя. А там и поговорим.

– Ага, а куда ее девать, когда она отрубится? – спросил кто-то из инициативной группы. Интересно, что они обсуждали меня так, словно бы меня тут и не было, и уж по крайней мере, я не имела никаких оснований принимать участие в обсуждении своей судьбы. В итоге было решено следующее. Меня-таки решили кормить таблетками, так как состояние мое становилось все хуже. Я уже не плакала, курила, уставившись в одну точку, и уходила в себя прямо на глазах.

– Так, а на ночь ее оттараним к Доктору Павлову. У тебя ведь родичей нет?

– Сегодня нет, – флегматично ответил толстенький бородатый мужичек лет тридцати. Из туристических, по видимому. На том и порешили. Из недр чьих-то рюкзаков была изъята пачка прокопана и некоторое время народ высчитывал рекомендуемую в моем суицидальном состоянии дозу.

– В пачке двадцать штук.

– Дайте всю, – сказал кто-то жизнерадостно.

– Всю нельзя, не выдержит. Откинется. Чего плетешь?

– Тогда по две таблетки с интервалом. И посмотрим, чего будет.

– С двух колес она и плакать не перестанет. Может даже хуже стать.

– Да уж, вы мне дайте столько, чтобы я отрубилась. А потом я может и вправду, уеду с вами, – вставила я слово.

– Разумно. Дайте ей десять. Я сам в дурке столько как-то сожрал. Так я и не помню ничего. Но не смертельно. Даже желудок не промывали.

– Колеса-то слабенькие.

– Короче, десяток. А есть у кого вода?

– Вот, кока-кола. – Я выпила десяток маленьких желтеньких колесиков, похожих на витамины. Даже если мы и переборщили, то плакать все равно некому. Меня усадили на парапет и принялись ждать эффекта. Уж не знаю, чего мне хотелось. Наверное, я надеялась, что мне станет резко легче. Как при дозах тяжелых наркотиков. С ними все просто. Укололся – и свободен. Но тут поначалу ничего не произошло. Только хотелось курить, я стреляла сигареты до тех пор, пока меня не заглючило. Я страшно удивилась, когда сигарета упала, я склонилась, чтобы ее поднять, а ее там уже не было.

– Дайте еще покурить, – попросила я. Мне дали, но она тоже упала, и я снова не смогла ее найти. Я попросила снова, и Скай на меня странно посмотрел.

– Сигареты у тебя в кармане.

– ДА? – обрадовалась я и действительно нашла их там. Они то появлялись, то исчезали, причем иногда прямо у меня в руках. Потом я вдруг увидела Лекса, стоящего почему-то посреди Невского проспекта и рванула к нему. Кажется, меня пытались поймать. А может, это мне тоже приглючилось. Во всяком случае, больше я ничего не помнила. Как и обещали, забвение поглотило меня полностью.

* * *

– И что, что ты творишь? С ума сошла?

– Что? Где я?

– Ты? Со мной, – громыхал кто-то, кого я не могла разглядеть. Пелена и какая-то клочкастая дурь стояла перед глазами.

– Кто ты?

– Я? Обалдеть! Муж твой.

– Кто? – попыталась вскочить с места я. Но не смогла.

– Дед Пихто.

– Отстань от нее. Она еще не очухалась, – глухо, как из алюминиевого ведра, пророкотал еще один голос, в первом приближении женский.

– Ладно, пусть спит. Потом будем разбирать полеты. – Голоса стихли. Я провалилась в очередную бездонную кроличью нору, но где-то на уровне поверхностного сознания четко отпечаталась мысль: а голос-то, похоже, Лексов.

– Подъем! – разодрал мой слух его крик. Мне показалось, что с прошлой побудки прошло не более минуты, но это, по всему, было не так.

– Не могу, – просипела я и попыталась отвернуться к стенке. И тогда мою щеку обжег отрезвительный хук справа. Я дернулась и села на матрасе.

– Как я сюда…

– Заткнись, идиотка.

– Лекс? – я тупила по полной программе. Мозги думать последовательно и рационально отказывались. Видимо все-таки десять таблеток – перебор.

– Признала мужа родного. Слава тебе, Господи. Не все еще проторчала.

– А как я сюда попала, – снова затянула я свое.

– Как-как. Волоком, – фыркнул благоверный и вышел из бункера. Интересные факты скрытой от меня биографии открыла Надюха.

– Ты чего ж удумала. Травиться? – подсела она ко мне на матрас.

– Ни в коем разе, – заверила я ее. – А что?

– Да мы тебя нашли в таком виде… – задумчиво пояснила мне она.

Страницы: «« « 4567891011 » »»