Вся правда Веденская Татьяна

Глава 1. Нечто новое.

Чтобы научиться играть на гитаре, достаточно в принципе, очень немногого. Во-первых, сама гитара, конечно. Гитара должна быть неплохой. Можно играть на Ленинградке, она хорошо смотрится, строит, и если вам досталась двенадцатиструнка, то еще и дополнит любой аккорд объемным красивым звучанием. Но от Ленинградок сильно болят пальцы, не смотря даже на подушечки мозолей. И еще, на них тяжело играть перебором, особенно для начинающего. Правда, она достаточно громкая, что для игры на публике – очевидный плюс. Мечтой для женских рук является Кремона, бархатная камерная шестиструнка с мягкими нейлоновыми струнами. Никакого риска порезаться и маленькое расстояние между ладами грифа и струнами. Можно без проблем взять даже баре где-то до пятого лада. А чего еще нужно? Конечно, цена на Кремону сразу же оставляет ее в разряде недоступных, да и таскать по городу такую роскошь просто жаль. С нею надо сидеть в консерватории и разучивать партии испанцев, танго и классику. Красиво, но представляет интерес только для посвященных. Не про меня, однозначно. В театре я тренькала на Шеховской гитаре, и только от полного незнания вопроса терпела ее фанерно-картонный звук, невозможность гармонии, сантиметра полтора между струнами и грифом. Дикая какофония. Цена – три копейки в базарный день. Я лично в итоге остановилась на некоем подобии Кремоны, с отличием только в цене. Болгарка неизвестной фирмы, небольшая, лакированная, с мягким звуком. Не роскошь, но вполне. Для ее приобретения пришлось выкрасть у отца практически всю зарплату из кошелька, но я в тот день уходила из дома и муки совести меня так и не посетили. Жить среди этих уже окончательно ставших мне чужими людей я не могла. А некоторая компенсация за пережитое мне требовалась. Я ее просто взяла. Подошла, открыла его кошелек в то время, как он пил вечерний чай, и вынула из него все имевшиеся средства. Вернее, не так. Я его открыла, посмотрела для начала, насколько имеющаяся наличность может представлять для меня интерес, поняла, что интерес есть и большой. Только тогда я вынула все, зная, что до завтра папаша в кошелек не полезет, а до завтра здесь уже не будет меня. Меня уже давно тут нет, только завтра об этом узнают все. Не желаю больше жить жизнью фантома, притворяющегося нормальной девушкой. Я монстр, это ясно. Так и будем вести себя соответственно. Мое место давно определено с точностью. Вокзальная проститутка, шалава, дрянь. Отлично, так я не возражаю. Только не думайте, что в этом случае я стану спокойно жить среди вас и слушать ваши комментарии. И как нормальная дрянь, я собрала все свои вещи (лохмотья, тряпки, мусор и всякую гадость), положила в рюкзак все кассеты, плеер и записную книжку. Обула на ноги тяжелые армейские ботинки на шнурках, не забыла паспорт. И все папочкины деньги. Их хватило как раз на гитару и на неделю сытого болтания по улицам летнего города. Искали ли меня? Может быть. Но если и искали, то наверняка, не привлекая к этому милицию. Как же, навлечь на себя такой позор! Обзвонили подруг, тех нелепых маленьких девочек, с которыми я в свое время случайно ходила в одну и ту же школу, предупредили родню, выплакали все глаза, гипнотизируя телефон. Не знаю, что было на самом деле, но не думаю, что что-то серьезное. Я ушла в шесть часов утра. В квартире стояла тишина, все дрыхли. Я тихо-тихо, крадучись проскользнула в прихожую, накинула куртку поверх свитера и уже начала открывать дверь, когда из соседней из комнаты выполз заспанный братец в трусах.

– Ты чего тут шаришься? – зевая, выдохнул на меня он. Я задрожала, испугалась, что этот бегемот мне сейчас помешает.

– Не твое дело, – отчаянно наглея, отмахнулась я и выскользнула в коридор. Братик проводил меня долгим недобрым взглядом, потом пожал плечиками и буркнул:

– Ну-ну. Смотри у меня. – И пошел в свой туалет. Я слетела по лестнице вниз буквально за несколько секунд и расхохоталась. Впервые за долгое время я радовалась свободе и ощущение полета. Я ничья, я никто, я нигде. Впереди – пелена, позади – пепел. Ветер, город и свобода. Ноги не уставали, рюкзак не тянул, душа не болела. Впервые с момента, встречи с Артемом Быстровым. Впервые за последнюю неделю. Впервые за всю жизнь я чувствовала – права. Я права как никогда, унося ноги подальше от этого дома. Больше никогда я не увижу никого из них, что причинили мне так много боли. Никогда не увижу Быстрова. Никогда, потому что больше никогда не переступлю порога театра, в котором осталось так много моего. Жаль, но оно навсегда переплелось с тем, что принадлежит Ему. А для него, для них, для театра и всего того мира я умерла. Я легко шла вперед, перепрыгивая через искрящиеся в теплом солнечном свете лужи.

– Будете брать? – спросил меня продавец в музыкальном магазине на Неглинной.

– Да, выписывайте, – улыбнулась я, поглаживая лаковые бока моей болгарки. Продавец с пониманием кивнул. Не я, видать, первая ранним утром покупала гитару. Много нас, таких, бродит по миру «перекати поле». Много нас, только не знала я раньше, что я из них.

* * *

В Москве есть масса мест, где можно без проблем провести время, нежась на солнышке и перебирая аккорды. Я написала в дешевой простой тетрадке тексты нескольких моих любимых песен и аккорды к ним и теперь разучивала наизусть, сидя с гитарой на парковой траве. Цой, Никольский, Шевчук, Лоза. Таганка (за простоту игры, всего три аккорда), Чайф, Крематорий. Безобразная Эльза радовала меня невероятно, так как мне казалось, что я просто пою про себя саму. Мусорный ветер. Пожалуй, все, для начала. Пока еще не кончились папочкины денежки, надо было набить руку и создать себе хоть некоторое подобие репертуара, чтобы было чего бряцать в московских переходах, когда нечего будет есть. Я уже видела таких ребят, когда шлялась по городу после школы. Чехол от гитары на пол, поешь, ни на кого не глядя и все. Удовольствие и какие-никакие деньги. Ночевала я на крыше одного дома ни Измайловской. Я неплохо знала те места раньше, поэтому после некоторых поисков нашла открытый чердак. То есть замок на нем был, но являлся он чистой фикцией, так как душка на двери прогнила. С третьего удара ботинком замок с душки слетел и дверь открылась. Не могу сказать, что подобные ночи отличаются комфортом, но я комфорта и не искала. Разломанные картонные коробки с местной помойки, все свитера, куртка. Сигареты, пиво. На моей крыше шахты лифтов и чердачные выступы образовывали некоторые закоулки, среди которых я и окапалась. Я лежала, курила и смотрела на звезды. Теплые летние ночи, бездонное и все понимающее небо, одиночество и спокойствие – все это было прекрасно. Я совсем не вспоминала о доме. «Не ищите меня. Я не теряюсь, а ухожу. Навсегда. Элис». Эту записку из чистой любезности я оставила на столе в своей комнате, наверное, они ее нашли. В любом случае, это их проблемы. Иногда на крыше шел дождь, и тогда мне приходилось спать на чердаке. Он был грязным, вонючим. После таких ночей я подолгу отмывалась водой из газировочных аппаратов. Один такой стоял в пяти минутах от моей крыши. В жару я ехала в Серебряный Бор и купалась. У меня было мыло, так что кое-как я стирала вещи и мыла голову. Слава Богу, подобные жертвы от меня требовались не долго. В моей бродячей жизни я довольно быстро обросла знакомыми, у некоторых из которых иногда можно было натурально помыться и постираться. Иногда мне перепадала возможность и переночевать в человеческих условиях. При наличии гитары и голоса, позволяющего мне громко и не очень фальшиво петь, я не испытывала особого жизненного дискомфорта.

– Что такое осень? Это небо! Плачущее небо под ногами! – старательно выводила я, перекрикивая гитару, на которой еще не очень хорошо тренькала.

– Еще раз! – частенько подходили ко мне дяденьки потрепанной пьяненькой наружности и клали в чехол десятирублевки.

– На маленьком плоту, сквозь бури, дождь и грозы! Взяв только сны и грезы, я тихо уплыву! – заверяла я окружающих и за это мне порой набрасывали денег на три-четыре дня сытости вперед. Я в основном профессионально реализовывалась в переходах на Китай-городе. Их там было много, они были длинными и ветвящимися. Милиция там ходила редко и их всегда можно было заметить заранее. Впрочем, они не слишком доставали музыкантов. По-принципу: что с них, с блаженных, взять. На второй день моей новой жизни я пришла на то место, где недавно на меня смотрела толпа растерянных людей, а меня увозили в грязной иномарке. Я долго сидела на парапете у входа в метро и смотрела на текущих мимо меня людей. Ничего, абсолютно ничего не говорило о том насколько ужасным для меня оказалось это место. Но я часами сидела, не желая менять место. Именно в небольшом парке между двумя выходами метро Китай-город я и учила свои песенки. И переходы Китай-города стали местом моей работы. Моего попрошайничества. Моей тусовки. С того дня я считала Китай-город местом, принадлежащим мне лично.

– Привет. Ты чего поешь такую пургу? – спросил меня как-то вечером щупленький субтильный паренек с некрасивым подвижным лицом.

– Могу еще Таганку. Желаете? – работала я.

– Таганку совсем не хочу, – испугался он. – Пива хочешь?

– Давай, – не запротивилась я. – И сигаретку, если ты добренький.

– Держи. Ты хоть кто?

– Элис. А тебе чего? – полюбопытствовала я.

– Поешь хорошо. Правда, всякую муть, но красиво. Я тоже музыкант.

– Да что ты? – потеплела я. Паренек-то свой.

– Я Крыс. – Вздохнул он. А что, есть что-то справедливое в кличках. Они больше отражают суть человека. Паренек и вправду был похож на крыса. Беленький, практически белесый, как альбинос. С темными глазами и тоненькими губами. Было в нем что-то жалкое, что-то такое же жалкое, как и во мне

– Я Элис, – повторила я. – Ты на чем играешь?

– На бас гитаре. Но только не эту попсу.

– А что?

– Летова. Наутилус. Комитет охраны тепла. Мало ли. И свое играю с ребятами. У нас точка в МАДИ.

– Ух ты. А можно посмотреть? – заинтересовалась я.

– Да легко. Я туда еду. Хочешь со мной? Скажем, что ты можешь бек-вокалом пойти.

– Еще бы. – Подтвердила я. За месяц пения в переходе я глотку разработала так, что могла не только БЕК, ной просто вокалом пойти. Голос у меня и вправду оказался хорош, что меня очень радовало.

– Траву курить будешь? – вдруг спросил Крыс. Я растерялась. Никто еще не предлагал мне траву.

– Почему нет? – выпалила я. В конце концов, я отребье или нет. Мне теперь все можно.

– Тут около памятника на верхнем выходе наша тусовка. Пошли, перекумаримся. – Скомандовал он. Оказалось, что действительно, около верхнего перехода Китай-города тусовалась некоторая компания молодых людей, скажем так, моего круга. При моей способности легко и просто встраиваться в любую компанию, я быстро перезнакомилась со всеми. Крыс, Тимка, Рок, Барышня, Маленький, Ястреб, Половец, Ширик, Длинный, Котенок (девочка), Марта, Линн, Серый, Перевал. И я – Элис. Так прошло это лето. Лето хорошее время. Время, когда не надо решать вопрос с ночевкой. Время, когда я болталась между разными пустыми флетами, подвальной комнаткой МАДИ, где мы с Крысом, Тимкой и Мартой делали вид, что репетируем, а сами в основном пили, курили и «просто» курили. Иногда трахались. Я с Тимкой, а Марта со всеми подряд. Системная женщина, она уважала кислоту, Марь Иванну и парней с тем и другим. Я не очень стремилась переспать со всем светом. Я и от Тимки бы воздержалась, но так получилось. В середине июня мы все были приглашены к Крысу домой на день рождения. Он жил в Царицино. Желтенькая кирпичная пятиэтажка, Маленькая двухкомнатная квартира из тех, где вторая комната является естественным продолжением первой. А к этому всему еще и твердое обещание предков точно и железно не вернуться домой все выходные. Началось все чинно.

– Дзинь-дзинь! – звонили мы в дверь, а Крыс радушно нас принимал.

– Проходите, гости дорогие. Располагайтесь.

– А что наливают? – балагурил Тимка.

– Аперитив – клюковка. – Щебетала Барышня.

– Заигрываешь? – улыбался он.

– И все идет по плану! – завывал хор.

– Выпьешь? – спросил крыс.

– Боюсь перебрать прямо с самого начала, – пожаловалась я, но от рюмки не отказалась. Компания подобралась – мама не горюй. Просто шампунь и кондиционер в одном флаконе. Крысовы друзья с Китай-города (включая меня) тесно переплелись с его же школьно-институтскими (из МАДИ) друзьями. Мы были одного возраста, одного уровня развития, но смотрели друг на друга как инопланетяне.

– Привет, я Паша. А ты?

– Я Линн.

– Кто?

– Линн. С двумя «эн». Как у Бредбери.

– А… – тянул студент и шарахался от нашей Линн, невысокой девчушки в подранный джинсах и с фенечками по всему периметру.

– Э…Вас как? Э-э-э…

– Элис.

– Алиса?

– Ни в коем разе. Элис!

– А… – Так, через буквально пару часов употребив весь имевшийся аперетив, мы разделились на две неравномерные кучки. Наши, переходные локализировались на шестиметровой кухне, а золотая молодежь, сильно поредев, осела на табуретках вокруг оскудевшего праздничного стола. Мы же расселись на полу, достали все имеющиеся запасы водки, пива и анаши и принялись поочередно употреблять все это, чередуя один допинг другим.

– Как тебе эта шмаль?

– Чудно. Просто какой-то особый вкус.

– Какая палитра! – стебались мы, наблюдая, как последние остатки приличных деток исчезают за дверью, рассыпаясь в объяснениях и извинениях.

– Не обессудьте, водочки употребить. Обидите!

– Ну что вы, что вы. Как можно-с. Только разве с вами на брудершафт.

– И пивком залакируйте!

– Всенепременно! – наконец за последним не нашим закрылась дверь и праздник потек своим чередом.

– Ты понимаешь, что у Янки Дягилевой не было ни одного шанса? – вопрошала я, требуя ответа не то у Перевала, не то у Господа Бога. Мы уже приняли слишком много, чтобы помнить повод. Всех нас объединяла музыка, подвалы, переходы и неприятие общества. А Янка Дягилева, невесть как утопшая звезда андеграунда, была для нас и кумиром и эталоном. Егор Летов и Янка Дягилева forever.

– Что ты имеешь в виду? – пьяно кивал Тимка и тянул руки за сигаретами.

– А то! С ее душой она и не могла бы выжить.

– Без варианта, – согласился он.

– Она и такие как она, умирают молодыми.

– Таких больше нет.

– Я не об этом. Она была честной. Честной до жути. И раздала себя по частям. И поэтому она и ушла.

– А мне кажется, ей помогли. Как-то странно она утонула.

– Она была ангел. Я хотела бы прожить жизнь так, как она. И уйти также. Молодой. Просто сгореть, – чуть не кричала я.

– Тише, Элис. Что с тобой? – подошел Крыс.

– Дайте гитару.

– Дайте ей гитару, – мне дали мою Болгарку. Дальнейшее я помню с трудом, так как много пела, пила и курила. Из пьяной депрессии меня быстро вывели, мы хором спели:

После чего все весело упились до бесчувствия. Утро встретило нас небывалой картиной. Мы с Тимкой и Крысом, а также с кем-то еще, от кого я видела только ноги и куски торса, лежали вповалку в дальней, маленькой комнате.

– Пить… Прошептал Тимка. Его ладонь поразительно вольготно лежала на моей груди

– Не пойду, – категорически отказалась я.

– А-а-а… – ответил он, но стонать я и сама могла не хуже.

– Пить… – присоединился к нам Крыс.

– Кто-то должен стать героем, – сказала я через четверть часа.

– И это буду не я, – отрезал Тимка. Героический Ярик, вынырнувший из недр дивана (до этого от него были видны только руки и немного спины) произнес:

– Заткнитесь, нелюди. Сейчас я встану и принесу чайник.

– Круто, – хором восхитились мы. Через долгие, томительные десять минут, когда мы уже совсем было решили, что Ярик погиб где-то в пути, сраженный похмельем, он вошел и остановился на пороге.

– Не ходите туда! – сделав страшные глаза, произнес он. – Особенно, ты, Крыс.

– Почему? – не поняли мы.

– Ну, это все-таки твоя квартира. Была. – После этой эпитафии мы резвенько вскочили и понеслись в комнату. И онемели. В квартире наступила зима. Выпал снег.

– Элис, – простонал Тимка, – откуда тут снег? У нас зима?

– Нет, – выдавила я и оглянулась на Крыса.

– Не холодно, – прошептал он и прикоснулся к снегу. Я очарованно смотрела на побелевшие и как-то похорошевшие от этого шкафы и ковер. Снег был даже на столе. Он осыпал горы бутылок, припорошил засохшие бутерброды.

– Это мука, – выдавил из себя Крыс, побледнев. – Везде.

– А на кухне, на полу тесто. Кто-то взбил его на полу. – Крикнул веселый Ярик и припал к чайнику. На родительской кровати вповалку спали припорошенные мукой остальные участники бездника, числом рук и ног около десяти. Все они были заметены равномерно, так что теперь нельзя было выяснить, кто именно устроил такое бесчинство.

– Уже два часа дня, – вдруг остекленел Крыс, увидев часы на стене. Я сорвалась с места и побежала за веником.

– Сметай муку в пакет.

– А как с диваном быть? На народе муки полно.

– Подметай по ним! – бесился Крыс, рисуя себе картины возвращения предков в это снежное безмолвия.

– Пошли вон! – вытолкал он из туалета пару не пойми кого.

– Кто это был? – спросила я.

– Не знаю. Наверно, позже прибились.

– Проверь ценности, – посоветовал Тимка.

– Да брось. Они никакие.

– Унитаз сломали! – вдруг прослезился Крыс, – этого мы не уберем точно.

– Что тут произошло? – в туалет пролезла мятая морда Перевала.

– Перевал, это что? – грозно вопрошал Крыс.

– Это? – оглянулся тот вокруг.

– Да!

– А … Котенок серому не давала, дразнилась. Он ее мукой закидал, – проявил недюжинную осведомленность Перевал.

– И че, дала? – спросил заинтересовавшийся Тимка.

– Хрен разберет. Может и дала.

– Выметайтесь все. – Бился в истерике Крыс, – только пусть Барышня останется и Линн. Убирать помогут.

– Не вопрос, – согласились мы. А чего напрашиваться на неприятности. Мы с Тимкой поехали к нему домой. Он не мог забыть ощущения руки на моей груди. Видимо, решил повторить.

– Тебе есть где ночевать?

– Нет, – решила я дать ему новый шанс.

– Тогда я могу тебя вписать у себя на пару дней, если хочешь.

– Давай. – И мы поехали. Пара дней у красивого парня в хорошей квартире недалеко от Китай-города. Пара дней на крыше. Пара дней на портике галер около красной площади. Такая жизнь была по мне. Надо сказать, что это лето было для меня вполне прекрасным. Я почти не вспоминала театр, единственный, которого мне было жаль. Свобода имела привкус грязи и похмелья, но в остальном мне все нравилось. Я пела, бегала от милиции, расширяла свои познания в области психотропных средств. Иногда затевала романы, редко длившиеся больше недели и все было неплохо, пока не стало холодать по ночам. Однажды в сентябре, когда на крыше было жуть как холодно, я напилась водки только ради сугреву.

– Нет, так я сопьюсь. – подумала я. Янка Дягилева погибла молодой, но вовсе не была спившимся бомжем. Я тоже хочу ярко гореть, а не тускло квасить. Поэтому я потратила некоторое время на поиск зимовки.

– Знаешь, в паре остановок от Белорусского вокзала живет один правильный кадр. Данила зовут. У него свой флэт. Если доболтаешься, даст перебиться, – посоветовал мне один залетный кислотник из Питера.

– А как мне с ним объясниться? – спросила я.

– Скажи, что ты системная. Тебе нужно только на ночь вписаться. Предложи что-нибудь.

– Что?

– Еду, помощь. Уборку. Или травы ему привези.

– И пустит.

– Наверняка. Ты тихая приятная мадам, отчего не пустить. Не пропадать же тебе зимой, в самом деле. Ты ж из наших.

– Из наших? – переспросила я, а на сердце у меня потеплела. Вот она я, одетая в изрисованные и рваные джинсы, с гитарой и сигаретой в зубах. Ничего приличного, одно непотребство. Но есть кто-то, кто говорит – ты из наших, Элис. Вот тебе адрес. Живи, там тебя примут. Так я поехала на платформу Тестовскую, к Даниле. И прожила у него до конца октября. До той поры, пока к нему из Питера не приехал его старый знакомый. Известный в определенных кругах деятель, загадочный и отвязный. Лекс.

Глава 2. Вертеп как место тепла.

Не так часто можно встретить квартиры, в которых нет дополнительных обстоятельств. Имеются в виду мамаши, папаши, тетки, свекры, сватья, братья или еще какая-нибудь нечисть. Те, кто однозначно не позволят обитать в квартире куче непонятного, странного вида народу. Всячески воспрепятствуют подобного вида гостям. Соответственно, такие хатки – большая редкость. И еще, хозяин так называемой системной квартиры должен быть человеком терпимым, неприхотливым в быту и нетребовательным к тем, кто забредет в его жилье, получив адрес и что-то типа паролей у тех, кто когда-то сам ночевал или знал того, кто когда-то сам ночевал, или слышал, что там ночевал кто-то, когда-то и предполагает, что там можно переночевать до сих пор. Хозяин системной квартиры вовсе не обязан пускать к себе всех, кто только заявится, однако бывают случаи, когда он никак не сможет воспрепятствовать их вселению. Бывали случаи, когда из, скажем, Новгорода ночью, на собаках или автостопом до Москвы приплетались усталые бородатые люди с рюкзаками, полными шмоток и шмали. Они еле дотаскивали себя до двери и видели ее запертой, а из системной квартиры не доносилось ни звука. Вполне возможно, хозяин просто спит. А может, он в это время сам добирается автостопом до Новгорода, чтобы навестить этих самых (или других) людей. Но что же делать тем, кто уже дошел и очень хочет выспаться и сбросить эти набитые незаконным товаром рюкзаки? Ответ в основном прост и очевиден – они выбивают дверь, стараясь ее не повредить сильно, затем отдыхают и ложатся спать. Это в том случае, когда они трезвые. Достаточно редкий случай. В других случаях они выбивают дверь, не думая о том, чтобы она по возможности осталась цела. Зачем? Поэтому хозяин системной квартиры однозначно должен обладать долготерпением и некоторым философским взглядом на жизнь. Он должен понимать, что вход в систему стоит рубль, а вот выход – нескольких сотен баксов и кучи проблем. Если единожды он распахнул свои двери для антисоциальных гостей со всех концов света, то закрыть их просто так не получится Долгие годы вереницы гостей разной степени адекватности будут теребить его покой, то выбивая двери, то влезая в окна, то посреди ночи разрывая звоном и стуком барабанные перепонки и будя всех соседей. Еще хозяину не должны быть присущи алчность и стремление к комфорту, так как любые предметы роскоши – такие, как диван, коврик, ваза или радиоприемник, у него наверняка сопрут. Не по злобе душевной, а исключительно от крайних жизненных обстоятельств. Потому только, что людей в этих самых крайних жизненных обстоятельствах там обретается по три на дню минимум. Любовь к порядку, чистоте, уюту, равно как и тяга к уединению, одиночеству не приветствуется, так как создает посетителям системной квартиры дополнительные проблемы. Единственное, что исключительно одобряется всеми – так это тяга к уходу в параллельную реальность. Возможностей и ресурсов для ежедневного перехода хозяину системной площади создадут массу. Поощряется также полигамная наркоориентация. То есть, чтобы хозяин с одинаковым энтузиазмом приветствовал и траву любого пошиба (гашиш, шишки, анаша, ганжубас, Марь Иванна и т.д.), и кислоту как Питерского (ПиСиПи), так и любого другого разлива, и эфедриновые стимуляторы типа Винта, Перветина и прочих отбивающихся на бензине, сложно варящихся с использованием фосфора, йода и соляной кислоты допингов. Ну и чтобы эйфоричных производных мака тоже не избегал. Героин, опий, маковая солома, молоко, смола, черняшка. В идеале, хозяин флэта не должен быть слишком уж адекватным. Вполне сойдет и полусумасшедший от постоянного приема допингов нездорового вида призрак. Но это хозяин системной квартиры в идеале. На практике, конечно, не все так красиво и прекрасно. Когда я впервые села в электричку на Белорусском вокзале и под песенку Цоя «Электричка везет меня туда, туда, куда я не хочу», приехала на платформу под смешным названием «Тестовская», то была совершенно не готова к зрелищу, ожидающему меня. Интересное дело, я ехала всего пятнадцать минут и как-то умудрилась приехать в глухую деревню или поселок. Выходишь из электрички, перебираешься на противоположную сторону и идешь по селу. На лавочках в драных тапках загорают мужики пьяно-расслабленного содержания. Из распахнутых окон щербатых стареньких пятиэтажек разлапистые бабы в цветастых халатах орут:

– Сенька, гад. Быстро домой! Пьянь. – В глубине дворов виднеется облупленный стол, на котором группа товарищей напряженно режется в домино. Слышны возгласы:

– Рыба. Рыбочка, мать твою! – Пивной ларек визуально отцентровывает этот пятачок, словно являя собой столицу маленькой пивной республики. Правда, термин «Пивная республика Тестовская», я узнала позже, так именовал этот район сам Данила Тестовский. А в тот ясный и теплый сентябрьский денек я шла и не могла понять, почему же тут так тихо и безмятежно. Может, из-за отсутствия даже намека на дорожное движение, так как Тестовская была отграничена от суетливого московского пространства практически со всех сторон. Железная дорога с одной стороны, Москва-река с другой, заборы промзоны и трамвайное депо с третьей и, наконец, заброшенная ветка железной дороги с четвертой. Нет, дороги под автомобили там, конечно были, как и в деревнях, я думаю. Просто по ним ездили только те редкие местные мужики, которым было куда ездить и на чем. А поскольку решающее мужское большинство Пивной республики не работало или работало на этом самом трамвайном депо и в промзонах, то в квартале стояла тишина. Если бы там прошлась бы по улице лошадь или, скажем, корова – я бы ничуть не удивилась. И главное, тут ритм жизни был совершенно не московским. Люди никуда не спешили, ни к чему особенному не стремились. Жили, играли в домино, варили борщи и пили пиво. А ведь, между тем, это был практически центр Москвы. Географически, так сказать. Когда я немного освоилась у Данилы, он повел меня гулять по району. Мы забрались по откосу к старой ветке железки. Там стояли ржавые вагоны, пустые и манящие. Когда я по ним бежала, они каждый мой шаг озвучивали гулкими железными завываниями. Мы пошли по путям, заросшим травой, и вышли на старый заброшенный мост. Москва-река плескалась далеко внизу, сквозь ограждения были видны ее волны. Было страшно и захватывающе, а когда мы перебрались-таки на другой берег, то я обнаружила, что стою на Кутузовском проспекте, вокруг меня несутся невесть куда страшные черные тонированные машины. По тротуарам бегут, опустив глаза, измученные люди с серым цветом лица. Я в Москве. Долго еще меня потрясал этот переход от тишины и покоя деревни к суете столицы. Но это все было потом, а в тот день я подошла к облупленной кирпичной пятиэтажке, поднялась на третий этаж и позвонила в звонок. Я сразу же поняла, в какую мне квартиру. Она не нуждалась в дополнительных опознавательных признаках типа номера. Изломанная, с дыркой вместо звонка, запертая, по-видимому, изнутри на щеколду или еще на что-то непонятное, расписанная шедеврами человеческой мысли и творческого порыва. Изнутри был слышен приглушенный разговор. Значит, кто-то там есть, слава Богу.

– Привет! – улыбнулась я темному пятну с длинными волосами.

– Ты кто? – спросило оно.

– Я Элис. Ты меня не знаешь. Я от …

– Мне параллельно. Чего надо?

– Ты Данила.

– Допустим. И что? – я испугалась. Он не был настроен благодушно, а я как-то уже настроилась ночевать в приличных условиях.

– Ничего. Вроде ты можешь выручить человека на пару дней.

– Могу. – Неожиданно легко кивнул он и распахнул дверь, давая мне пройти. Конечно, по поводу приличных условий я сильно ошиблась. Легкий шок и реальное желание убежать вдаль. Но поскольку бежать было некуда – я прошла внутрь и присела. На пол, так как больше было некуда.

– И что ты, Элис, хочешь сказать?

– Мне негде жить. – Честно призналась я. Хотя моя уверенность в том, что я смогу жить тут, таяла на глазах. Однокомнатная квартира, в которой с комфортом расположилось где-то пятнадцать человек, была меблирована одним диваном, на котором поместилось около пяти-шести человек. Книжные полки, по которым ползали тараканы, стены, на обоях которых запечатлелись разномастные художественные произведения в стиле творчества Дали, этюды из серии «Пауки, шприцы и небеса», надписи разного размера (от простых записей шариковой ручкой до серьезных наскальных стихов, где каждая буква размером с книгу).

«Меня тянет к луне». (маленькая заметка около на стене около входа. Рядом автор попытался изобразить свой полет к луне. Стиль – граффити с использованием элементов сюрреализма)

«Всего отрадней прыгнуть из окна, отринув тьму…» (Романтично. Исполнено в цвете, буквы переплетены между собой наподобие арабской вязи. Старательно, явно долго. Эти характерно-красивые заметки я нашла и в туалете, и около балкона. Их автор явно бывал у Данилы неоднократно. Интересно, кто написал это. Думаю, нам было бы, о чем поговорить)

«У меня болят вены» (тоненький росчерк, то ли ручкой, то ли карандашом. Реальный крик души. Рядом, по-моему, можно даже идентифицировать капли крови).

И крупным планом прямо над диваном нанесено чье-то сильное переживание. Черная тушь стекает с краев букв, ряды неровные, ломаные. Восклицательные знаки отражают яростный порыв души.

Вот такой белый стих. Ни рифмы, ни смысла. Там было много чего еще, того, что я рассматривала в те дни и недели, что провела в доме Данилы. Но в тот, первый день, я просто сидела на полу среди кучи людей и понимала, что здесь я – своя.

– Курить будешь? – спросил меня кто-то бородатый.

– Конечно, – кивнула я.

– Держи. Тебе лет сколько?

– Семнадцать.

– Пожрать у тебя ничего нет? – спросил меня длинноволосый Данила. При свете дня он смотрелся не так пугающе, как в темноте коридора. Хотя…Ему было лет двадцать пять на вид. Вполне взрослый чувак. Длинные волосы выглядели так, словно последний раз их мыли где-то в прошлом году. Бледный цвет лица пугающе дополнялся страшно нездоровыми кругами под глазами. Он был худощав, гнулся во все стороны, как кукла из резины. Неестественно долго мог сидеть в позе лотоса, переплетя ноги так, как мне никогда бы не удалось.

– ПОЖРАТЬ? – переспросил он, трясанув меня за плечо. Я дернулась и открыла рюкзак. Оттуда я достала тушенку, макароны и хлеб.

– Другое дело, – довольный Данила оглядел провизию. – Готовь.

– Я?

– А кто? У нас самообслуживание.

Я пошла на кухню – маленькое шестиметровое помещение с тараканами, уже не боящимися света дня. Из крана все время текла струйка горячей воды, отчего было жарко и влажно. Горела конфорка, газовый синий цветок. В двух шкафчиках я нашла две алюминиевые кастрюли, алюминиевые ложки, явно украденные из какой-то столовой, сковородку, возрастом старше меня и несколько отбитых кружек без ручек. На этом все. Я поставила вариться макароны, перемешала их с тушенкой. Наломала хлеб.

– Народ, пошли есть! – скомандовал Данила. Орава из пятнадцати человек налетела на кастрюлю и смела ее в секунду. Слава Богу, я напробовалась, пока готовила, так как в конкурсе на самую быструю ложку я заняла последнее место. Пятнадцать голодных ртов на одну мою несчастную банку явно не насытились и был собран круг.

– У кого есть деньги? – спросил Даня.

– У меня, – сказала я и отдала все те рубли, что у меня еще оставались. Их было мало, но не время было жадничать. Я напою в переходе еще. Должна же быть от меня хоть какая-то польза.

– Тогда я добавлю еще десятку Мышки и хватит на овсянку и пачку сахара.

– Отличный вариант, – согласилось общество и где-то через час мы употребили вареную на воде овсянку с сахаром. Было неплохо, а уж после того, как мы распили чаю и принялись беседовать о смысле творчества регги-чернушного коллектива «Комитет Охраны Тепла» (сокращенно о КОТе), стало хорошо совсем. Я развалилась на каких-то тряпках в углу и отключилась. И вообще, уже через неделю меня совершенно не напрягали условия жизни. Лишь бы вокруг были люди хорошие. Наркоту тут варили редко, но мне не давали. Как-то не было принято подсаживать молодняк на иглу. А сама я не нарывалась еще. Я не собиралась беречься, просто знала – ничего от меня не уйдет. Всему свое время. А в основном коллектив нашей тусовочной квартиры с сорванными кранами и никогда не работающим унитазом пел под гитары, курил траву и (изредка) искал денег на еду. На пачку овса, на макароны. Иногда на сгущенку и хлеб. Потребности у нас у всех были нулевые, амбиции тоже. Спокойно жить, спать, есть, курить. Иногда колоться. Ждать событий. События происходили. Иногда хорошие. Например, когда приезжал Белый из Питера и привозил всем грибов – пселоциббинов. Иногда плохие – Данилу опять избили местные менты. Так, для острастки и от скуки. Бывало, что его начинал раздражать колхоз, который обитал в его жилище и тогда он выбрасывал на улицу всех неугодных. Меня эта участь миновала пока, так как я жила тихо, приносила еду и убирала мусор. Даже однажды намазала стены карандашом от тараканов с нежнейшим названием «Машенька». Но тараканов истребить было нельзя. Это скорее, они могли победить нас. И на самом деле они были истинными хозяевами дома. Мне долго пришлось привыкать к тому, что ночью они по мне будут вольготно ползать, а утром мне придется их с себя сгонять чуть ли не матюгами. Но ничего, привыкла. Как и привыкла к тому, что либо ты спишь на диване, но впятером, либо на полу, но одна. Но на полу. Холодном и жестком. А в остальном все было неплохо. Неплохо для той, которая не хочет жить. Которая умерла. Как выяснилось, не так уж нас и мало, умерших. И среди нас даже есть много людей интересных. Людей, видящих свое будущее в определенном свете. «Выхода нет» – надпись на стене и наш своеобразный девиз. А еще нас часто посещала ЛЮБОВЬ. Сначала она посещала людей вокруг меня, тогда я окончательно переселялась на пол и иногда слушала, как с дивана раздавалось определенное пыхтение и придыхание.

– Вы уже закончили? Я спать хочу, – бухтел Даня, но терпел. Любовь он считал чувством правильным и достойным уважения. Он радовался, когда пришедшие порознь люди в его доме понимали, что вместе им лучше, чем порознь. Когда-то и у него в жизни была девушка. Давно. Через пару недель моего тихого и ненапряжного обитания в доме Тестовского мы с ним сильно сблизились. Не в том смысле чтобы я стала чем-то вроде герл-френд. Ни в коем разе. Он не был в моем вкусе также как и я не была в его. В этом вопросе мы с ним нашли полное понимание. И когда окончательно выяснили, что порывы души не будут никем восприняты в качестве закодированного признания в любви и приглашения в кровать, вернее на диван с тараканами, оба мы расслабились и сочли возможным пообщаться поближе.

– Элис, скажи, зачем ты, маленькая московская девочка без проблем, живешь здесь, у меня?

– Я просто не могу видеть свою родню.

– Это понятно. Я видел таких не раз. Но ты не слишком-то похожа на них. Избалованные дети, желающие угоститься свободой. Они улетают к родным гнездам лишь только повеет ледяным северным ветром. Или их бросит парень.

– Это не про меня, – улыбалась я, наливая ему чай. Единственным местом, где можно было поговорить, являлась кухня. Пусть в пару и влаге, но наедине.

– Я знаю. Вот и спрашиваю. Почему ты здесь, а не дома? Ведь тебя же не бросал парень.

– Не бросал. У меня не было никого, кого я в принципе могла бы назвать своим парнем. Не знаю, почему я здесь.

– А если бы тебе не дали мой адрес? Ты так и жила бы на крыше?

– Переселилась бы на вокзал. Чего пристал? – отмахивалась я.

– Странная ты. Не понятно, чего ты хочешь.

– Ага, а с тобой все понятно. «Всего приятней прыгнуть из окна, отринув тьму…». Однажды такое случится и со мной. Тогда все будет кончено, а пока смысл моей жизни заключен в том, чтобы сделать тебе чаю. Это правда.

– Ты молода. Семнадцать лет. Уже хочешь в окно?

– А ты не хочешь?

– Нет. Зачем? Когда-то я так и так помру. А пока можно еще поколбаситься.

– А что случилось с тобой.

– В каком смысле? – не понял Данька. – Ничего не случилось. Сижу, вот, примус починяю.

– Ты мог бы, как мой братец, трахать баб. Зашибать свой трудовой кусок и мечтать о покупке стереосистемы.

– И что?

– И мог бы считать всех нас отребьем и отбросами общества. А между тем мы все тут сидим, я делаю тебе чай. Вечером сюда могут приехать менты и посадить тебя за содержание притона. Зачем тебе это?

– Я не боюсь замкнутых пространств, – произнес он и принялся молча пить чай. Мы пили его долго, я смотрела на него, он смотрел в окно. Не было ответов на наши вопросы, были только сами вопросы и то, как мы живем, умудряемся жить, не имея на них ответов.

– Я мог бы быть, конечно, но мне кажется, что ты ошибаешься Мы – то, что мы есть.

– Просто интересно, почему. Я знаю, почему я. Хотя, может и не знаю. Может, я просто физически не могу вынести рядом с собой всю эту бесчувственную массу людей, которая всегда только и делает, что смотрит. Смотрит, смотрит… Как отъезжает машина, как умирает человек. Как мои родители из недели в неделю твердят, что я просто сошла с ума, в то время как они сами взбесились. Но вот понять, почему ты, я совершенно не могу.

– Я? – задумался Данила.

– Ты.

– Мне двадцать восемь лет.

– Сколько? – немного удивилась я.

– Именно. Но когда-то я жил с родителями. Я был неплохим сыном, немного романтичным, немного мечтательным, не больше. Любил маму, ездил в гости к теткам, кушал пироги. Я и сейчас кушаю.

– И что? Что из этого? Причем здесь пироги? – теребила я. Зачем мы говорили об этом? Не знаю, может в каждом из нас жила какая-то неведомая нам самим боль, которую мы все время искали и не находили? Наверно…

– Ничего. Однажды мама погибла. Уже после того, как от нас ушел папа. Хорошо, что я уже был большой.

– Жертва развода?! – рассмеялась я и откинулась на стуле.