Осторожно, альфонсы, или Ошибки красивых женщин Шилова Юлия

ГЛАВА 23

Мы уходили из больницы под шепот медицинского персонала, который провожал нас далеко не самыми лестными словами, не скрывая брезгливости по отношению к нам. Я буквально тащила Игната на себе – настолько он был слаб.

– Сейчас ко входу подъедет такси, – крикнула нам врач и с грохотом закрыла за нами двери больницы.

Ждавшая меня все это время Ирина вышла с нами на улицу и, увидев, что я сажаю Игната на крыльцо, испуганно спросила:

– Кристина, что с ним?

– У него СПИД.

– Что???

– У него СПИД. Он безнадежен.

– Брось его, – махнула она рукой.

– Нет, – категорично сказала я.

– Почему?

– Если мы друг друга бросать будем, то зачем тогда вообще жить?

– Кристина, ты сошла с ума. Это ничтожество поломало всю твою жизнь.

Неожиданно Ирина замолчала и прикрыла рот ладонью.

– Кристина, если он болеет СПИДом, значит, и ты тоже. – Сказав это, Ирина отступила от меня на несколько внушительных шагов.

– Ира, прошло еще совсем немного времени. Рано делать выводы. Ты что, от меня отходишь? Мы же с тобой с детства!

Быстро пробурчав: «Извини», Ирина бросилась прочь и, несколько раз оглянувшись, споткнулась, но тут же встала, отряхнулась и ускорила шаг.

– Единственную подругу и ту потеряла, – проговорила я сквозь слезы.

Тут подъехало такси, и я стала засовывать в машину Игната, своими действиями вызвав у таксиста недоумение.

– Что с ним?

– Он простыл. Мы торопимся, поезжайте побыстрее. Видите, человеку плохо.

– В таких случаях нужно «Скорую» вызывать, а не такси.

– Сами знаете, как у нас долго «Скорые» едут.

Когда мы подъехали к нужному дому, я попросила таксиста подождать и вместе с Игнатом отправилась к его домработнице. Женщина жила на первом этаже и открыла дверь сразу, как только увидела в глазок Игната.

– Ольга Петровна, я за свертками.

– Сейчас, Игнатушка.

Пожилая женщина скрылась в комнате и вынесла оттуда тяжелый пакет.

– В этом пакете два свертка, которые были в камере хранения.

– Спасибо.

– Игнат, ты приболел, что ли?

– Простыл.

– Может, за тобой поухаживать надо?

– Нет, Ольга Петровна, это моя девушка. Она мне поможет.

– Очень приятно. – Я поздоровалась с женщиной и опустила глаза.

– Я пока у тебя в квартире не убираю. Как ты велел.

– Пока не нужно, пусть побольше грязи накопится, – попытался пошутить Игнат, но тут же его лицо исказилось от боли.

Игнат запустил руку в пакет, который только что дала домработница, достал оттуда запечатанную пачку долларов и протянул ее стоящей напротив нас женщине. Нетрудно было догадаться, что в этой пачке было ровно десять тысяч.

– Ольга Петровна, это вам.

– Мне? – Женщина побледнела и положила руку на сердце.

– Вам.

– За что?

– За честность.

– Игнат, а разве я могу кого обманывать? Я же тебя с детства знаю, и мать твоя моей лучшей подругой была. Ты же мой крестник. Мне никаких денег не надо.

Но Игнат уже не слушал Ольгу Петровну и, облокотившись на меня, вышел из ее квартиры на лестничную площадку.

– Кристи, ничего, что я ей пачку отдал? – спросил он меня.

– Все нормально, – кивнула я. – У тебя очень порядочная крестная, не то что ты.

Увидев, что Игнат смахивает слезы, я сжала его руку и прошептала:

– Не плачь.

– Даже не верится, что сегодня я видел ее в последний раз в жизни, – прятал свои слезы Игнат, когда садился в такси.

Я подняла голову и посмотрела на одинокий силуэт женщины, стоявшей у окна. Она нервно теребила пачку долларов и провожала нас грустным и испуганным взглядом.

Когда мы приехали на съемную квартиру Игната, о которой, по его словам, никто не знал, я уложила его в постель. Игнат сам попросил меня сесть рядом и взять его за руку. Он достал блокнот с номерами телефонов всех своих клиенток и, обзванивая каждую, говорил, что у него СПИД, и предлагал женщинам немедленно сдать анализы, пока еще не совсем поздно и есть возможность хоть ненамного, но все же продлить жизнь. Когда очередь дошла до Ренаты, Игнат сказал ей то же самое, что и остальным, и положил трубку.

– Знаешь, а я ведь у той дочки политика и бизнесмена даже телефон не взял. Я не смогу ей позвонить.

– Значит, ей придется узнать о своей болезни не из твоих уст.

У одной из клиенток мобильный телефон не отвечал. Когда Игнат позвонил на домашний, то на том конце провода мужчина, представившийся братом той женщины, которой звонил Игнат, сказал, что ее больше нет. Несколько лет назад она умерла в хосписе от СПИДа. Игнат бросил трубку и закрыл ладонью глаза.

– Последний номер в книжке оказался роковым. Я даже звонить-то ей не хотел. У меня с этой женщиной был секс всего один раз и то несколько лет назад. Кто бы мог подумать! Замужняя женщина, мать троих детей, жена крупного бизнесмена… Она заказала меня от скуки.

– Страшно-то как, – поежилась я.

– Кристи, я не хочу мучиться такими болями и ходить под себя. Мне не нужна такая жизнь. Ты должна мне помочь. Неизвестно, сколько я протяну: день, два, а может, месяц. В тумбочке лежит шприц и ампула. Сделай мне укол, чтобы я не мучился.

– А что это за укол?

– Это быстродействующий яд.

– Зачем ты хранишь его у себя дома?

– Так, на всякий случай.

– На какой такой случай? – пыталась уточнить я.

– Я знал, что в моей жизни может наступить момент, когда эта ампула мне пригодится.

– А может, все-таки не надо? Может, я завтра же позвоню в какую-нибудь клинику или в питерский хоспис? У нас есть деньги, с их помощью можно продлить жизнь.

– Можно, но только не в моей ситуации. Для меня уже слишком поздно. Кристи, я отдаю тебе деньги. Даже если у тебя будут проблемы со здоровьем, то они продлят тебе жизнь. Главное, чтобы ВИЧ-инфекция не перешла в СПИД. А может, тебя пронесет – ты особенная.

– Сейчас бы как тебе дала! – Я замахнулась на Игната, но тут же опустила руку. – Слабых не бьют.

Игнат попросил сделать все очень красиво: зажечь свечи и открыть бутылку дорогого вина. Я дала ему бокал, усадила поудобнее, отметив про себя, что Игнат тает прямо на глазах. Ему было тяжело даже держать бокал с вином.

– Тебе тяжело?

– Нет, – немного смутился Игнат. – Ерунда. Давай выпьем за тебя.

– За меня?

– Перед тем как уйти, мне хочется попросить у тебя прощения. Прости меня за то, что я сволочь.

На глазах Игната показались слезы, и он смахнул их потной ладонью.

– Если бы все можно было вернуть…

– Ничего бы не было, Игнат. Ты такой, какой есть, и ни одна женщина никогда не смогла бы тебя изменить.

Допив вино, Игнат кинул пустой бокал на пол, и он со звоном разбился.

– На твое счастье. Кристи, скажи мне, а что такое любовь?

– Любовь – это то, что дает нам силы, – с горечью произнесла я, не скрывая выступивших на глазах слез. – В моей жизни была совсем короткая любовь. Я полюбила отъявленного негодяя и редкостного мерзавца, но это не важно. Понимаешь, совсем не важно, кого я полюбила. Главное, она была, эта любовь. А это значит, что теперь у меня есть силы для того, чтобы жить дальше и бороться.

– И ты говоришь это мне?

– Тебе.

– Но ведь я доствил тебе столько проблем и пытался кинуть на деньги.

– Но ведь не кинул же!

– Не кинул.

– Значит, в тебе еще есть что-то человеческое.

Все дальнейшие события происходили словно во сне. Некоторое время я уговаривала Игната не принимать поспешных решений и убеждала его в том, что за деньги можно купить место в хосписе, но он был непреклонен и сказал, что та жизнь, которую ему могут предложить там, ему не нужна.

– Кристи, ты обещала мне помочь. Ты обещала…

Смахивая слезы, я вскрыла ампулу и набрала ее содержимое в шприц, а потом села рядом с Игнатом.

– Игнат, ты уверен?

– Кристи, ты сильная, ты мне поможешь. Ну посмотри на меня: здоровый детина, два метра ростом – и самостоятельно даже встать с кровати не может. Где это видано?! Та жизнь, которая меня ожидает, мне не нужна. Пойми меня правильно. Знаешь, а ты не забывай о нашем домике в Австралии. Ты обязательно туда поезжай, только сядь за этот стол у самого океана без меня. Посмотри на волны, на горящую свечу и меня помяни. Если бы сейчас можно было все вернуть, то я обязательно бы был с тобой рядом. Я бы остановился и прекратил испытывать судьбу. Кристи, мы обязательно встретимся с тобой в другой жизни. Ты приходи. Я буду тебя ждать.

– Мне еще рано.

– Приходи как сможешь.

– Нет, Игнат. Извини, но даже в другой жизни я бы хотела жить без тебя.

Я сделала Игнату укол и, обливаясь слезами, взяла его за руку.

– Игнат, ты что чувствуешь?

Но Игнат уже плохо соображал и не понимал, что происходит в данный момент. Выпустив мою руку, он прошептал:

– Прости меня, – и закрыл глаза.

– Спи спокойно, – прошептала я и, взяв пакет с деньгами, вышла из квартиры на ватных ногах.

ГЛАВА 24

Следующие полгода я скрывалась от людей в стенах съемной квартиры и занималась только тем, что постоянно сдавала кровь на ВИЧ. Анализ дал положительный результат через три месяца после того, как не стало Игната. Но я до последнего верила, что этот результат ошибочный, и поэтому сдавала кровь снова и снова. Когда в Москве меня уже знали практически в каждом медицинском центре, я сдавала кровь в Питере и, получив все тот же неутешительный результат, сдала ее в Екатеринбурге. Я хотела сделать анализ еще и в Челябинске, но не смогла: у меня уже просто не было вен. Иногда я приезжала в центр борьбы со СПИДом и общалась с другими женщинами, точно такими же, как я сама. От своих родителей я узнала, что меня ищут какие-то подозрительные люди, и поняла, что мне еще рано возвращаться домой. Иногда мне хотелось купить новую квартиру, открыть собственную компанию, нанять телохранителей, но мысли о болезни брали верх, и я все больше и больше понимала, что мне совсем не хочется ничего делать. А однажды, совершенно случайно, в тот момент когда я вышла из своей съемной квартиры, чтобы купить продуктов, я встретила Бориса. Он проезжал мимо на своей машине, но, увидев меня, резко затормозил и остановился рядом со мной.

– Кристина?

– Борис…

Через несколько минут мы уже сидели в кафе, пили чай с жасмином, и я не могла не заметить, что Борис старался держаться на некотором расстоянии от меня.

– Ты очень изменилась, – улыбнулся он, но тут же его лицо приняло грустное выражение. – Такая бледная стала. Худая. Я знаю, что ты болеешь.

– Откуда?

– От Ренаты. Знаешь, а ведь я видел сайт этого кренделя, которого ты привозила на день рождения. Я со смеху просто катался! Он до сих пор в сети висит.

– Этот человек умер. Его больше нет.

– Ренаты тоже больше нет.

– Как?

Борис рассказал мне о том, что после того, как Игнат сообщил Ренате о своей болезни, она тут же побежала сдавать анализы и, получив неутешительный результат, сначала чистосердечно призналась в убийстве своего мужа, а затем повесилась.

– Рената убила своего мужа?

– Оказывается, да. Только после ее смерти все узнали, что он был стопроцентный альфонс. Женился на ней из-за родительских денег, гулял и постоянно шантажировал всю ее семью, что при разводе отсудит половину всего имущества. Одно не могу понять: как ее угораздило замуж за него выйти.

– Она вышла за него замуж назло Игнату.

– Что ж вы, бабы, мужиков себе таких находите?

– А их и находить не надо. Они сами липнут.

– Так выбирать хоть немного надо.

– Выбора нет.

– Говорят, в ту ночь, на дне рождения, Рената случайно услышала телефонный разговор своего мужа с другой женщиной, в котором он обзывал жену самыми гадкими словами. Тогда, взяв у отца тайно им хранившийся незарегистрированный пистолет, разнесла Виктору мозги прямо в ванной комнате.

– Зачем она призналась в убийстве?

– Наверное, для того, чтобы очистить совесть. Говорят, она уже серьезно болела. После чистосердечного признания она сразу повесилась. А ты себя как чувствуешь? – Борис на всякий случай отодвинул свой стакан от меня подальше.

– Не бойся. Моя болезнь так не передается.

– Да кто его знает, – махнул рукой Борис и немного смутился. – Это я так. На всякий случай.

– У меня в крови обнаружен ВИЧ, и я прохожу лечение.

– Зачем? Эта зараза не лечится.

– Затем, чтобы продлить себе жизнь. А как ты? Как работа?

– Все отлично. Я очень долго тебя ждал, а однажды понял, что ты не вернешься. В наш офис периодически приезжают подозрительные типы и спрашивают, не появлялась ли ты.

Борис хотел было взять меня за руку, но потом передумал и отсел подальше.

– Жаль, что все так произошло.

– Не нужно меня жалеть. Я не нуждаюсь ни в чьей жалости. Я сама распорядилась так глупо своей судьбой.

Я встала со своего места и направилась к выходу, Борис пошел следом за мной и, остановившись у своей машины, как-то испуганно произнес:

– Кристина, я поеду?

– Поезжай.

– А ты выздоравливай. – Борис тут же понял, что он сказал что-то не то, и добавил: – Вернее, лечись – жить в любом случае надо. И спасибо тебе огромное.

– За что?

– За то, что после того, как ты связалась с этим альфонсом, у нас не было с тобой ни одного контакта. Знаешь, у меня ведь даже любовницы теперь нет. Вокруг столько заразы, а мне пожить хочется. Жена забеременела. Несмотря на возраст, решила мне еще наследника подарить.

– Поздравляю, – со слезами на глазах произнесла я и, развернувшись, пошла в другую сторону.

В этот же день меня остановила милиция для проверки документов, и я попала в отделение. Оказывается, я находилась в розыске за убийство Игната. Против меня свидетельствовала его домработница, Ольга Петровна. На суде она плакала, называла меня убийцей, а я пыталась доказать, что всего лишь исполнила просьбу Игната и избавила его от мучений. Но никто не стал меня слушать, и вот уже почти год я нахожусь в тюрьме, в одиночной камере. Тюрьма окончательно подорвала мое здоровье. Этот год я уже не живу, я существую. Меня поддерживает только моя подруга по тюрьме Нинка, которая сидит в соседней одиночной камере за то, что расправилась с теми, кто виноват в том, что вся ее жизнь покатилась под откос. Иногда Нинка громко поет колыбельные, потому что дома у нее осталась маленькая дочка, у которой тоже недавно обнаружили ВИЧ. Одиночная камера обострила мое зрение и слух. Для кого-то тюремный день – это еще один шаг к свободе. Для меня тюремный день – это шаг к смерти. А еще у меня появилось совершенно непонятное желание – мстить этому миру. Мне стало больно осознавать, что есть те, которые не болеют, и я никак не могла понять: почему они так враждебно относятся к тем, кто болен? За что нас ненавидят? Ведь эта болезнь – дело случая, и ни у кого нет гарантии, что чаша сия минует его самого.

В последнее время мы с Нинкой часто подолгу пели по вечерам и приучили к этому пению женщин из других камер. Таким образом мы выплескивали свою душевную боль, разочарования, обиду и одиночество. Поющая женская тюрьма заинтересовала городских жителей, и они стали специально подъезжать по вечерам к ее стенам для того, чтобы послушать наше красивое пение.

Вертухаи стали бороться с нашим пением чудовищным способом: они заливали килограмм хлорки половиной ведра воды и в тот момент, когда она только начинала шипеть, открывали двери камер и брызгали этой отравой на пол или на стены. Удушливые пары заполняли камеру, каждый вдох давался с огромным трудом. Я сразу начинала задыхаться и искать, где бы мне хлебнуть воздуха. Нам с Нинкой было легче, потому что мы сидели в одиночных камерах. Мы сразу бежали к решке (так на тюремном жаргоне называют окно) и жадно заглатывали свежий воздух. Тем, кто сидел в переполненных общих камерах, было намного тяжелее. Решка была постоянно занята другими задыхающимися заключенными. Совсем недавно этажом ниже умерла женщина от сильного приступа астмы, ей просто не хватило места у решки, и она задохнулась. Причем среди вертухаев не было ни одного мужчины, и мне было тяжело понять, как одни женщины могут издеваться над другими женщинами. После того как умерла эта несчастная, тюрьма перестала петь в надежде, что ее прекратят травить хлоркой. Изумленные горожане, собравшиеся послушать наше пение, растерянно пожимали плечами и разъезжались по своим домам. Но вертухаи вошли в азарт и не переставали травить нас. В хлорку они стали добавлять еще немного извести, для того чтобы она сильнее шипела и выделяла побольше ядовитых паров. Один раз хлорка попала мне на лицо и обожгла его. Я пыталась пожаловаться начальству, но мне только смеялись в глаза и говорили, что подобными мероприятиями нас просто воспитывают.

ЭПИЛОГ

К побегу из тюрьмы я готовилась очень долго. Мне повезло, и я заверяю вас с полной ответственностью, что если карты лягут как надо, то из тюрьмы можно сбежать. Мои карты легли как надо. Сидя в своей одиночной камере, я очень часто изучала, глядя в решку, противоположное, правое крыло тюрьмы. Оно отлично просматривалось. На самом верху правого крыла не было решек – это была глухая стена, по ее периметру проходила колючая проволока. Я сразу поняла, что это дворики. Те самые дворики, по которым гуляют арестанты. Под ними можно было разглядеть дерево, окруженное зарослями кустарника. Хорошо изучив местность, я поняла, что дерево и кустарник находятся на уровне четвертого дворика. В этом дворике меняли колючку – старая просто пришла в негодность от времени. От дворика до земли было приблизительно десять метров.

Сидящая в соседней камере Нинка всегда твердила мне, что из тюрьмы сбежать невозможно. Она довольно часто рассказывала о том, как выглядит тюрьма за границей. Нет, вы только не подумайте, что она там была. Просто ее подлец-муж любил смотреть фильмы, повествующие о жизни в тюрьме, и, как правило, все эти фильмы были импортного производства. Нинке ничего не оставалось делать, как смотреть их вместе с мужем. Так вот, с Нинкиных слов, в иностранных тюрьмах есть тренажерные залы, бассейны, заключенных хорошо кормят. В других странах сидящие в тюрьме люди ограничены только в свободе, и они не теряют здоровья, потому что там созданы все условия для того, чтобы его поддерживать. В нашей же тюрьме – наоборот. Отбывание наказания в российской тюрьме – это не только ограничение свободы, но и нанесение огромного вреда здоровью. Даже совершенно здоровые люди, попадающие в наши тюрьмы, становятся там инвалидами, теряют зубы, печень, почки, сердце, только вот инвалидность им никто не дает. Что говорить о нас, о тех, кто попал в тюрьму с ВИЧ. За решеткой быстро развивается СПИД, и человек сгнивает заживо. Я знала, что мы с Нинкой уже больны, что я скоро сдохну, но у любого умирающего человека есть последнее в жизни желание. Моим желанием было желание умереть на свободе. Странно, но Нинка хотела того же самого, а еще перед смертью она мечтала подержать на руках свою доченьку. Когда я сказала Нинке о том, что исполню ее желание, она забилась в истерике и, обидевшись, упрекнула меня в том, что я смеюсь над ее чувствами.

Вот уже несколько дней в моей камере был припрятан один запрещенный предмет – это булавка. Конечно, на свободе булавка не имеет такого весомого значения, как в тюрьме. Эту булавку мне передали «дорогой» из другой камеры. «Дороги» – это веревки, сплетенные из ниток от распущенных свитеров. Без «дорог» в тюрьме никак нельзя – это единственная связь с внешним миром. Иногда в камерах бывает очень холодно, но замерзающие женщины все равно распускают свои свитера, потому что связь с внешним миром в тюрьме ценится намного больше, чем собственное здоровье. Так вот, одна заключенная, уходившая на этап, передала мне эту булавку. Она знала, что на этапе всегда сильный шмон и там по-любому булавку найдут. Получив по «дороге» булавку, я сильно обрадовалась и спрятала ее как можно надежнее.

Дождавшись ночи, я стала стучать в дверь и кричать, что мне плохо. Я хорошо знала, что ночью на всем нашем этаже будет дежурить всего одна вертухай. Я громко орала, что умираю, и со всей силы стучала в дверь. Вертухай наконец не выдержала и, решив узнать, что со мной случилось, открыла «кормушку».

– Врача! Врача! Врача! – Я кричала настолько громко и истерично, что чуть было не сорвала себе голос.

Как только открылась «кормушка», я притворилась, что падаю без сознания, и закатила глаза. Увидев, что я лежу без движения, вертухай тут же открыла дверь, зашла в камеру и наклонилась ко мне. Я схватила женщину-вертухая за волосы и притянула ее к себе. Зажатую в руке булавку я поднесла прямо к сонной артерии надзирательницы.

– Смотри, как легко зацепить СПИД! Этой булавкой я уже уколола себя. Я протыкаю тебе сонную артерию – и все.

– Не надо, – жалобно прошептала вертухай.

– А травить меня хлоркой надо?! А в «стакане» без воздуха держать надо?! Ты же мне все легкие вытравила и всю гортань сожгла! Ты же женщина, что ж ты, сука, так с другими женщинами поступаешь?!

Взяв приготовленную заранее кружку, которую в тюрьме называют «фанычем», я со всей силы ударила вертухая по голове и сама поразилась тому, какой же кружка была тяжелой. Дело в том, что для того, чтобы из нее сделать гирю, я накидала туда мокрого хлебного мякиша, который застыл и стал внешне напоминать цемент. Моя кружка превратилась в приличную гантелю. Ударом «фаныча» я оглушила вертухая. Затем среди ключей, пристегнутых карабином к ее поясу, нашла ключ от Нинкиной камеры и ключ от четвертого дворика. Заперев вертухая в своей камере, я перекрестилась и принялась действовать дальше. Выбежав в коридор, я отперла Нинкину камеру и прокричала подруге:

– Пойдем!!!

– Куда? – опешила Нинка.

– На свободу! Ты же мечтала подержать на руках дочку и умереть на свободе.

– Мечтала.

– Так пойдем! Я обещала тебе исполнить твое желание, и я его исполню.

– Но я не думала, что у тебя это получится.

– У нас все получится!

Мы бросились по коридору в сторону лестницы и, поднявшись по ней наверх, выбежали на крышу и открыли дверцу четвертого дворика.

– Как же так? Из тюрьмы же нельзя сбежать, – бубнила себе под нос бегущая рядом со мной Нинка.

– Можно.

– Там же высоко и колючая проволока…

– Там есть дерево и кустарник. Колючей проволоки нет, ее меняют. Во всех двориках поменяли, а в четвертом только начали. Словно нас ждали.

Выбежав на территорию четвертого дворика, я с облегчением вздохнула и поняла, что не ошиблась в расчетах: колючей проволоки действительно не было. Значит, дерево и кустарник были внизу. Нинка подсадила меня на стену, а я потом подала ей руку и резким движением затащила ее наверх. Мы взялись за руки и посмотрела вниз: до земли было метров десять.

– Когда будем прыгать вниз, предупреждаю: кричать и привлекать внимание нельзя. Иначе мы обе пропали.

– Высоко и страшно, – затряслась испуганная Нинка.

– Оставаться в тюрьме страшнее.

Выкинув ключ от своей камеры, в которой была заперта вертухай, я еще раз попросила Нинку не кричать, и мы прыгнули на раскидистое дерево.

Мы смогли! Мы это сделали! И мы не издали ни звука. Зацепившись за сучья, мы с Нинкой еле слышно застонали от боли и с ужасом увидели, что ветки под нами стали ломаться. Следующим этапом стал еще один прыжок вниз: каждая из нас старалась упасть на кустарник. Кустарник действительно смягчил падение. Тем не менее я ободралась до крови, а Нинка потеряла сознание: ей повезло меньше. Сев рядом с истекающей кровью Нинкой, я стала приводить ее в чувство, хлопать по щекам, смахивать слезы с расцарапанного до крови лица и шептать:

– Нинка, мы на свободе. Ниночка, милая, мы на свободе! Смотри, здесь воздух свежий. У меня от него даже голова кружится. Очнись, пожалуйста, у нас мало времени. Машины проезжают… Нинка, здесь люди живут. Понимаешь, живут!

Как только Нинка пришла в себя, мы вышли на дорогу и остановили первое попавшееся такси.

– Мы убежали из тюрьмы. У нас нет ни копейки. Она – мать. – Я махнула рукой в сторону Нинки. – Ей нужно увидеть ребенка. У нас мало времени. Пожалуйста, довезите нас до дома.

– Садитесь, – понимающе сказал таксист и огляделся по сторонам. – Все мы под богом ходим.

Когда такси тронулось и мы с Нинкой с облегчением вздохнули, я попросила таксиста заехать на квартиру.

– Девушки, ну и как там, в тюрьме?

– Плохо, – ответили мы в один голос. – Вы только милиции нас не сдавайте. Мы хоть чуть-чуть свободой подышим.

– Да я что, с ума, что ли, сошел? У меня у самого сын сидит. Если бы он из тюрьмы сбежал, неужели бы его тоже кто-то милиции сдал? Мы же все люди и всегда можем там оказаться. Вас уже, наверное, ищут.

– Ты убила вертухая или вырубила? – поинтересовалась у меня Нинка.

– Вырубила.

– Она сейчас очнется и поднимет тревогу. Затем моментально полетят сводки в МВД и в УВД по нашему месту жительства. К поискам подключатся все оперативные группы Москвы и Московской области, во все отделения милиции будут разосланы наши фотографии. Все постовые и участковые получат инструкции по задержанию. Я даже дочку на руках подержать не успею. Может, не надо к твоим родителям заезжать? Может, сразу к дочке?

– У нас есть еще время в запасе. Мне это очень надо: хочу маму за руку хоть одну секундочку подержать. Вертухай не сможет поднять так быстро тревогу. Я заперла ее в камере, а ключ выкинула. Даже если она быстро придет в себя, то не сможет поднять тревогу, потому что не сможет выйти из камеры. Пока вертухай до кого-нибудь докричится, пока ее найдут…

– Как же вам утром начнут завидовать другие женщины, – закурил сигарету таксист. – Сидят многие, а бегут – единицы.

– Они будут нас ненавидеть.

– Почему?

– Потому что в тюрьме после побега начинается настоящий кошмар. Усиливается режим, всех выдергивают из хат на сборку и проверяют все камеры.

– А что такое сборка?

– Сборка – это грандиозный шмон, когда вертухаи трясут баулы, срывают со стен простыни, которые женщины вешают, чтобы было хоть немного уютнее. Простыни в цветочек на стене напоминают о доме. Это лучше, чем тюремные голые стены. Когда делают шмон, то разрушают хоть какой-то уют, созданный заботливой женской рукой.

Как только мы подъехали к дому моих родителей, я оставила Нинку в такси и, сказав, что вернусь через пару минут, зашла в подъезд и позвонила в дверь своей квартиры. Я почувствовала, как к горлу подступают слезы, и подумала о том, как же давно я здесь не была. Я уже много лет отдельно жила от родителей, имела свою собственную квартиру, но при этом старалась навещать мать с отцом как можно чаще. Когда заспанная мать посмотрела в глазок, она не поверила своим глазам и на всякий случай спросила:

– Кто там?

– Мама, это я, Кристина. Открой.

Войдя в квартиру, я попросила плачущую мать принести мне пакет, который я отдала ей на хранение перед тем, как села в тюрьму. Мать вынесла сверток, заклеенный скотчем, и сказала, что она ни разу в него не заглядывала и не интересовалась, что там. Я высыпала часть денег на диван и быстро произнесла:

– Мама, папа, это вам. Теперь можете тратить. Раньше было нельзя, меня искали, а теперь – можно. Меня уже никто не ищет, да и никогда не найдет.

Достав еще три пачки по десять тысяч долларов, я положила их отдельно и объяснила:

– Это отдайте Ирке. Пусть моего крестника побалует.

Я хотела было поцеловать мать, но та отшатнулась от меня, и я не стала ее осуждать. Когда болеешь СПИДом, от тебя отворачиваются не только чужие люди, но и самые близкие. От этого тяжелее вдвойне. У отца все же хватило мужества пожать мне руку, но поцеловать в щеку он меня тоже не смог.

– Доченька, ты куда? Доченька???

Но я уже сбегала вниз по лестнице, крича на ходу родителям, что СПИД не передается через поцелуи и что, несмотря ни на что, я их безумно люблю и прошу у них прощения за то, что не оправдала их надежд.

Садясь в такси, я обливалась слезами, но все же пыталась держать себя в руках. Когда машина подъехала к Нинкиному дому, я полезла в пакет, достала из него пачку, в которой было ровно десять тысяч долларов, и протянула ее таксисту:

– Спасибо, батя, за благородство. Таких бы людей, да побольше – тогда бы жизнь не была такой тяжелой и жестокой. Возьми эти деньги и помоги сыну. Там голодно.