Царство Флоры Степанова Татьяна

Глава 17 ДЕМОНСТРАЦИЯ

Летние ночи коротки. Ночь растаяла, словно и не было ее никогда. Клочья серого утреннего тумана росли, набухали, ползли из низин и оврагов, накатывая волной, наступая как призрачное войско. И вот уже звездная ночь стала мглой. И все скрылось из глаз — поля, луга, перелески, дачные поселки, станции, железнодорожное полотно. Первая утренняя электричка, отправившаяся из Клина согласно вокзальному расписанию, на всем своем пути то и дело давала тревожные гудки, подъезжая к дачным перронам. Но ленивые дачники еще спали во всю ивановскую. А на электричке в Москву в этот рассветный час ехал вкалывать сплошной пролетарий.

В первом вагоне еще в Клину все скамейки и все проходы занимали работяги, горластой толпой выходившие на станциях Ховрино и НАТИ. Генка Гривенный — двадцатитрехлетний токарь станкостроительного завода — слыл в вагонном братстве признанным завсегдатаем. У него даже было свое коронное место — справа в первом купе у окна. После армии Генка вернулся в родной Клин, но работы себе по вкусу и по деньгам там так и не нашел. Завербовался на столичный завод и каждое утро пулей мчался на первую электричку.

Продремав в вагоне до Зеленограда, Генка очнулся, зевнул, протер глаза и предался размышлениям. За окном до самой Сходни было не видать ни зги — туман, туман, сплошной туман. Однако после Сходни серая муть за окном стала потихоньку редеть, линять. И вот уже можно было различить пригородные пейзажи.

В Химках видимость была уже самая обычная — утренняя. Поезд постоял возле пустой платформы и тихо двинулся дальше к мосту через Москву-реку.

Генка Гривенный снисходительно смотрел в окно. Мимо медленно проплывали стальные конструкции моста. Внизу была вода — темная, ночная еще, не согретая солнцем. Впереди была хорошо знакомая Генке станция Левобережная. Он видел за окном привычную, заученную наизусть картину — бетонные «быки» фундамента, зеленый крутой склон, будку охраны, забор, пологий берег, одинокое дерево, воткнутое в него словно гигантская спичка, и вдруг…

Он вскочил на ноги и буквально прилип к окну, пораженный страхом, как громом. Он не верил своим глазам. Отказывался верить, что видит это — вот это не во сне, не в фильме ужаса, а вот сейчас — наяву. К горлу подкатила тошнота. Трясущимися непослушными руками он поднял раму окна, высунулся. На секунду потерял дар речи, позабыв все разом слова, а потом заорал что есть мочи:

— Там, вон там! Мужики, гляньте, что там, за окном!!

Пассажиры повернулись к окнам. Послышались испуганные удивленные возгласы. Но все как-то не осознали, что это действительно есть, что это реально. Что такое вообще может быть. Что это можно увидеть вот так — утром из окна электрички там, внизу у моста, на одиноком дереве…

Раздался душераздирающий вопль — кричала насмерть перепуганная беременная женщина. И это стало последней каплей. В вагоне началась паника. Кто-то рванул стоп-кран. Электричка, скрежеща тормозами, остановилась.

«Немедленно приезжай!» — этот почти приказ, почти ультиматум Колосова застал Катю врасплох в самый разгар брифинга для средств массовой информации. Брифинг был посвящен оргпреступности, и журналистов в зале набилось — яблоку негде упасть. Катя только-только настроилась на хороший, каверзный вопрос убоповцам, которые в иные — «небрифинговые» — времена обычно молчали о своих профессиональных секретах как партизаны, а тут вдруг SMS! От Никиты! Катя не помнила, чтобы начальник отдела убийств кому-то когда-либо слал «молнии» по мобильному.

Снедаемая тревогой и любопытством, она выбралась из зала, перезвонила:

— Привет, это я, что случилось?

— Ты должна это увидеть. Ты мне нужна здесь. — Голос Колосова тоже был тревожный и какой-то растерянный. — Наши сюда едут, группа, спускайся в розыск, они тебя захватят.

— Куда?

Но он уже дал отбой. Катя колебалась всего секунду: брифинг, тайны УБОПа — это все, конечно, прекрасно, но в кои-то веки сам начальник отдела убийств зовет ее на место происшествия!

А что это могло еще быть, как не место происшествия? Еще один бар на углу Покровки и Чистых Прудов?

Но ехать пришлось в подмосковные Химки, точнее, на станцию Левобережная. Оперативная машина промчалась мимо железнодорожного моста над водоканалом.

— Вниз надо спуститься, к воде, это вон там, на берегу, сразу за ограждением, — сказал Кате один из сотрудников.

Железнодорожный мост, как всякий охраняемый объект, был огорожен. За оградой на берегу Катя увидела одинокое дерево, а возле него группу людей в милицейской форме. Чуть поодаль на шоссе стояли милицейские машины. Среди милиционеров были и Колосов, и зампрокурора области. Но прежде чем Катя приблизилась к ним, она стала свидетельницей странной сцены.

Двое молоденьких милиционеров вели к дежурному «газику» женщину в вязаной кофте и резиновых сапогах. От нее за версту несло перегаром. К груди она крепко прижимала то ли холщовую сумку, то ли рюкзак, в котором звякали бутылки, словно там было все ее достояние. В ее темных, заплывших от пьянства глазах мутной волной плескался животный ужас.

— Дьявол, — бормотала она, — дьявол тут ночью обедню свою справлял. Кровью причащался. И меня бы, если попалась бы ему, так же вот зарезал, освежевал, вздернул бы, как тушу мясную! — внезапно она остановилась, словно силы оставили ее. — Чудом ведь, чудом спаслась, а ведь хотела было за бутылками сюда идти. Но не пошла, бог уберег. А он , черный, здесь праздновал, видно, всю ночь, человечину жрал. Что вы пялитесь на меня? — она топнула ногой, обращаясь к милиционерам. — Думаете, из ума я выжила? Да я-то знаю, чего вы, дураки молодые, не знаете. Чему верить никак не хотите. Знак ведь это. Знамение всем нам. Конец мира грядет, когда на деревьях такие вот плоды за одну ночь вырастают!!

— Что тут у вас случилось? Какие плоды? На каких деревьях? — Катя, чувствуя всевозрастающую тревогу, обратилась к милиционерам.

— Екатерина Сергеевна, для прессы рановато, — остановил Катю голос следователя прокуратуры.

— Это я ее вызвал. — Колосов подошел. — Он был там, — он указал в сторону дерева. — Привязанный. Его заметили пассажиры с электрички. Ранняя электричка, 5.02 из Москвы. Паника в вагонах началась. Сообщили сержанту, сопровождавшему поезд, тот вызвал железнодорожную милицию, они нас. Это ведь наша территория — Левый берег.

— Кого убили, Никита? — Катя вглядывалась в лицо Колосова. Что с ним? Обычно он угрюм или раздосадован, хладнокровен или весел, но такое странное выражение растерянности…

— Его.

На траве лежал труп мужчины. Одежда его была залита кровью, лицо изуродовано. Судя по виду — молодой, спортивного вида, темноволосый. Рядом на траве аккуратно разрезанные (чтобы узлов не повредить) фрагменты капроновой веревки.

— Три пулевых ранения — одно в спину, пуля, видимо, застряла в позвоночнике, и в лицо — раздроблен подбородок, выбит правый глаз, как видите, — сказал судмедэксперт. — И кроме этого, два еще и ножевых, резаных художества.

Он и Колосов наклонились над телом. Осторожно повернули труп на бок. Катя увидела пропитанную кровью штанину, разрез и огромную зияющую рану на бедре.

В ране что-то торчало. Катя… На это было нестерпимо, невозможно смотреть. Но отойти, отвернуться значило смалодушничать. «Ты должна это увидеть». Вот это?

Судмедэксперт натянул свежие резиновые перчатки. Наклонился над телом. В руках его был пинцет. Он примерился, раздвинул пальцами края раны. Осторожно извлек пинцетом из ее глубины какой-то предмет — окровавленный, осклизлый, жуткий. Катя зажала ладонью рот. Это был маленький пластмассовый цветок необычной формы: зеленый стебель, розовые лепестки, точнее, бурые сейчас от кровавых запекшихся сгустков.

— Боже, что это, Никита? Кто этот человек?!

— Вчера познакомились, точнее, не познакомились, просто я его видел, случайно встретились. — Колосов быстро набрал номер. — Алло, новости есть? Да, черный «Мицубиси Паджеро», номер должен быть записан в журнале наблюдения. Нашли? Так… По банку данных пробили фамилию владельца? Так, быстро по этому адресу группу. Он убит не здесь, его сюда привезли. А вчера он был на своей машине. Ее надо найти. Еще у него мать есть, установите адрес, ее надо будет срочно допросить. — Он обернулся к Кате: — Его зовут Марат, Марат Евгеньевич Голиков. Профессия — адвокат. Я его видел вчера, имя, отчество узнал, фамилию вот только сейчас установили по данным наблюдения за… Черт, Катя, он же вчера был жив-здоров. Такой молодой. На моих глазах уехал оттуда. А спустя несколько часов в него кто-то выпустил три пули и сотворил вот это. — Он кивнул на кровавую рану на бедре. — Его сюда привезли. Убивали и калечили не здесь, где-то в другом месте. Где? И машины его нет, а вчера была.

— Может, угнали? — Катя смотрела на цветок, который эксперт-криминалист аккуратно измерял и фотографировал. — А это что за ужас такой?

— Это? Тебе это ничего не напоминает?

— Никита, я… А где ты его вчера видел?

— В Воронцове. — И Колосов коротко, очень коротко рассказал все.

— Голиков, я же с ним тоже встречался, — к ним подошел зампрокурора, — несколько лет назад в одном процессе вместе заседали. Он в прошлом был адвокат Московской коллегии, потом вроде как контору свою основал и уголовные дела уже не вел, только гражданские. Как его разукрасили-то, ведь и не узнать, — он покачал головой. — Документы при нем какие-нибудь есть?

— Только вот это. — Колосов подозвал криминалиста, и тот показал им какую-то пластиковую карточку, уже запакованную в пакет. Она тоже была вся окровавлена, но черты лица погибшего на цветном фото все же можно было рассмотреть. — Это охотничий билет.

— Охотничий билет? — переспросила Катя.

— Точнее, членская карточка столичного охотничьего клуба. Она была в кармане его брюк. Больше при нем мы ничего не нашли — ни паспорта, ни водительского удостоверения, ни ключей от машины, ни денег. Только это.

— Так, может быть, это все же ограбление, — предположил зампрокурора. — Хотя… — он с сомнением покосился на извлеченную из раны улику. — Щепки в раны засовывали, отбитые горлышки от бутылок — тоже. Однажды даже петарду извлекали — дело было об убийстве с целью сокрытия изнасилования. Но чтобы засовывали какие-то цветы…

Катя отвернулась. Всему есть предел, даже профессиональной выдержке. Она старалась как можно глубже дышать, борясь с тошнотой. Голос судмедэксперта доносился до нее словно издалека: щепки, отбитые горлышки, петарды…

Да, такое случалось. И все это были в основном дела о серийных убийствах, диких по своей животной бессмысленной жестокости. Осколки стекла, воткнутые в глаза, отбитые горлышки бутылок, вонзенные в изуродованные трупы. Петарда, засунутая в половые органы изнасилованной женщины, — устрашающая визитная карточка маньяка из Измайловского парка — дела пятилетней давности. Все это были случаи из криминальной практики. Но засунутый в рану цветок ?!

Колосов снова кому-то позвонил:

— Данные наблюдения, да, это очень срочно, подними журнал, — приказал он. — Во сколько она из Воронцова уехала, я знаю, да, около пяти. В 16.45, если точно. Да, не на своей машине, на черном «Мицубиси Паджеро» гражданина Голикова Марата Евгеньевича. Дальше куда они вместе поехали? Так… какой бар? «Золотое руно»? Адрес? Набережная Тараса Шевченко, так… Пробыли там до 18.40 и затем поехали куда? Так, Долгоруковская улица… Выходит, она привезла его к себе домой?

— Кто? О ком ты говоришь? — шепотом спросила Катя.

Он жестом показал: сейчас, не перебивай.

— И сколько он пробыл на квартире у Пеговой? Так, до 2 часов 46 минут. Ночью, значит, уехал на ваших глазах? На своей машине? А гражданка Пегова Фаина? Осталась в квартире? И до сих пор дома? Никуда не выходила, не отлучалась? А эта ее сожительница? Ойцева Алевтина? — Колосов рубил вопросы, как сучья на дереве. — Ночью ее не было? А когда вернулась? Полчаса назад на машине «Вольво»? И где сейчас? Там, в квартире?

— Значит, он был у этой самой Фаины всю ночь? — спросила Катя, когда он закончил выяснять.

— Почти до трех, потом уехал. Он уехал, наши остались загорать на Долгоруковской. А его спустя полчаса или час убили. — Колосов смотрел на труп. — Смерть, по предварительным данным, наступила примерно в три тридцать. Кто стрелял, где? Куда он поехал? И как очутился здесь, привязанный к дереву?

— Привязанный к дереву? — Катя обернулась. Это дерево, на которое она и внимания не обратила… Самое обыкновенное дерево, клен. На стволе — бурые потеки.

— Я же сказал — он был привязан так, чтобы его можно было увидеть с проходящего по мосту поезда. Его заметили пассажиры электрички. Паника началась, — Колосов махнул рукой. — Одной женщине в вагоне плохо стало, «Скорая» ее увезла — преждевременные роды от такого вот утреннего пейзажа с мертвецом. Катя, его привязали специально. Это не ограбление. Тачка у него крутая, но она тут ни при чем, голову даю на отсечение. Это демонстрация, устрашение — то, как был оставлен труп. Намеренная демонстрация — и эта чертова дрянь в ране, этот цветок, и… — Он хотел сказать что-то еще, но тут зазвонил телефон.

Колосов выслушал рапорт.

— Борисов с ребятами установил через коллегию адвокатов адреса двух его квартир, в одной из них на Краснопресненской набережной проживает его мать Голикова Александра Арсеньевна, — сказал он тихо. — Краснопресненская набережная, тринадцать, надо записать для памяти… Они сейчас там, беседуют, с ней истерика. Его машина обнаружена возле дома. Закрыта. Салон чистый. И вокруг все чисто. А в арке на асфальте следы крови. Туда уже выехала группа экспертов, надо взять образцы.

Катя молчала.

— Мать говорит, что он к ней не приезжал. И не звонил со вчерашнего дня. Она и машины не видела, хотя утром выводила собаку. Машина на набережной стоит как раз под их окнами. А чтобы во двор попасть, надо войти в арку. Там следы крови.

— Ты хочешь сказать… по-твоему, его убили на Краснопресненской набережной, в самом центре Москвы? — Катя не верила. — Это же почти правительственная зона, там же Белый дом, там милиции должно быть полно и днем и ночью… Ты хочешь сказать, что, уехав от Фаины, он прямиком направился к матери? Но… у него же есть — ты сам говоришь — другая квартира, его собственная, так почему же…

— Он сказал мне, что этот адвокат… что он любит мать.

— Кто это тебе сказал?

— Балмашов. — Колосов подозвал эксперта: — Что с пулями?

— Все три в нем, — ответил тот. — Достанем во время вскрытия. Все три ранения слепые, на наше счастье.

— Это надо сделать как можно скорее, желательно сегодня.

— Да уж поторопимся, Никита Михайлович. Придется, раз такой расклад. — Эксперт мрачно кивнул.

Колосова окружили подошедшие сотрудники милиции. Закончилась проческа прилегающей к месту происшествия территории.

— Осмотрите еще раз, метр за метром. Его же не на себе сюда, к мосту, приволокли, его на чем-то привезли, — донесся до Кати его голос. — Следы автомобильного протектора — вот что мы с вами ищем. Я должен знать, что это была за машина.

Глава 18 «СТО СОРОК ПО ФАРЕНГЕЙТУ»

Осмотр места происшествия длился несколько часов. Труп Голикова увезли на вскрытие, и Колосов вместе со следователем и заместителем прокурора отправился в морг. Их интересовали пули. А Катя даже ради пуль вынести этого зрелища не могла.

Вместе с одной из дежурных машин она вернулась в Москву. Никита вызвал ее и… Вот дальше мысли Кати путались. Мертвец, привязанный к дереву так, чтобы его могли разглядеть с проезжающих по мосту поездов. Человек, в прошлом совершенно Кате незнакомый, но, оказывается, встреченный накануне Никитой. Никаких документов, только карточка охотничьего клуба. Цветок, вонзенный в зияющую рану. Пластиковый окровавленный муляж.

Тебе это ничего не напоминает? Катя ощущала приступ тошноты каждый раз, как перед ее глазами всплывала картина — судмедэксперт пинцетом вытаскивает это из раны. Извлекает этот ужас на свет. Но ведь это просто искусственный цветок. Цветок! А они даже поддельные красивы, они должны радовать глаз, а не пугать.

Цветок. Как его имя — неизвестно. На вид что-то среднее между подснежником и тюльпаном. И он совершенно не похож на тот, другой, искусственный желтый. Какой-то иной сорт. Как же он зовется? У кого бы узнать? Снова явиться в тот цветочный магазин в Афанасьевском к той самой Марине Петровых, сердечные излияния которой она, Катя, так невежливо подслушала в прошлый раз, и объявить: у нас новый цветок, новый вид флоры и новый мертвец.

Сидя в кабинете пресс-центра, Катя не занималась делами. Хотя дел было невпроворот. Ничего не писала, никому не звонила. Сидела, тупо уставясь в одну точку. День был окончательно сломан. И все было лишено смысла, кроме…

Тебе это ничего не напоминает? А тебе, тебе, Никита? Ты сам был на себя не похож там, на Левом берегу. И это все потому, что вчера видел этого самого Марата Голикова живым, а сегодня мертвым? Бедный, бедный, бедный Марат… Где, у кого это было? Адвокат, охотник, судя по этому билету… Охотничьему билету… А это где было, у кого? Охотничий билет, фальшивый цветок…

Крокус и смилакс — так назывались те цветы. Их назвала Марина Петровых. А до этого, еще раньше, она упоминала их в связи с…

Катя встала, заходила по кабинету. И никого рядом — как назло! Драгоценный В.А. неизвестно где, в каких-то Карпатах, Сергей Мещерский там же с ним. Почему с ним, а не с ней? Разве она меньше страдает, переживает, разве меньше нуждается в поддержке? Вот, например, сейчас, когда тошнит от одной мысли об увиденном там, на берегу канала. Когда голова раскалывается!

Трое человек мертвы. И все трое, точнее двое, были связаны с этой самой Фаиной Пеговой, про которую рассказывала Анфиса и о которой столько говорил сегодня и Колосов. Он установил за ней наблюдение, потому что она была связана с покойным Бойко-Арнольдом. И потому, что ее отец в прошлом являлся известной в криминальном мире фигурой. «Она дочка барыги, и какого барыги», — заявил Никита. Но этот самый барыга умер несколько лет назад. А Бойко-Арнольд… О нем известно пока лишь то, что он посылал этой самой Фаине цветы. Много цветов. Этот «браток» со сплющенным боксерским носом и бритым затылком — и цветы с курьером. Цветы даме своего сердца. Он, вот такой весь из себя…

А его босс и работодатель — Аркаша Козырной? Кто он во всем этом? И кем он был для этой женщины? Цветов он, по крайней мере, ей не посылал. Он вез розы и лилии своей жене. Розы и лилии, крокус и смилакс, и этот новый розовый пластиковый с маленькими лепестками… С чем все это связано?

Нарцисс… Это как-то связано с самой Фаиной. Ах да, так ее называла Анфиса. «Она типичнейший нарцисс»… Она общалась с этими людьми. Арнольд, Аркаша Козырной и этот адвокат Голиков. «Видишь, как все выстраивается? — спросил Колосов. — Она — дочка скупщика краденого, проходившего по многим уголовным делам о хищениях антиквариата и драгоценностей. А вокруг нее эти урки шились — Арнольд и Аркаша — и адвокат, только совсем недавно отошедший от уголовных дел, переквалифицировавшийся в цивилиста».

Переквалифицировавшийся… Какое жуткое слово! Бедный Марат. Адвокат, охотник, красавец, судя по фото на карточке клуба. Красавец, если забыть то, во что его превратили — в нечто с раздробленным лицом, с вытекшим глазом, с рассеченной ногой от бедра до колена. Зачем, по какой причине был сделан этот жуткий надрез? Только чтобы вставить в него цветок? А для чего труп привезли с Краснопресненской набережной, где, судя по следам крови, и произошло убийство, притащили на берег канала и привязали к дереву, выставив на всеобщее обозрение?

Демонстрация… Колосов не раз и не два уже произносил это слово. И оно всплывало и там, в Больших Глинах, в связи с…

Итак, что мы имеем? Три трупа. И все три как-то связаны с этой самой Фаиной. Катя мгновение помедлила. Только ли с ней одной? Никита пока что считает, что да — с ней. Арнольд посылал ей на квартиру цветы, встречался с ней, значит, испытывал какие-то чувства. Адвокат Голиков, согласно данным негласного наблюдения, провел с ней вечер и ночь. Аркаша Козырной был с ней знаком — возможно, через того же Арнольда. Никита ведь сказал — они были неразлучны, так показала жена Аркаши, точнее, его вдова… Были неразлучны. Были неразлучны и умерли в один день… Где-то она уже слышала об этом. Где? От кого?

Катя достала ноутбук, включила, поискала, пошарила файлы. Но это не помогло.

Все трое прямо или косвенно связаны с этой женщиной. Связаны с Фаиной. Но при чем тут цветы на трупах, при чем тут охотничий билет? Эта странная демонстрация? Эпатаж? Или какой-то знак? Многозначительный, грозный знак, по мнению убийцы?

Убийцы… Вот оно — самое главное. И в последнем случае с адвокатом Фаина Пегова этим убийцей, согласно данным наблюдения, быть никак не могла.

А этот Марат прямиком от нее помчался к своей матери. Помчался среди ночи. Зачем? Почему? Быть может, что-то между ним и Фаиной тогда произошло? А что может произойти между мужчиной и женщиной ночью в квартире? Ссора, ревность, выяснение отношений? И Фаина должна это знать. Она должна знать что-то и про Арнольда. А из этого следует…

Катя глянула на часы: половина седьмого вечера. Колосов, конечно же, получает данные наблюдения за фигуранткой, но он сейчас занят. Он в морге на вскрытии, ищет пули. Бог ему в помощь. Эта работа не для слабонервных. Кое-что про Фаину Пегову можно узнать и по другим каналам. Катя набрала мобильный Анфисы:

— Привет, очень надо поговорить, ты где?

— В мастерской торчу, приезжай, — Анфиса что-то с аппетитом жевала. — Что, Вадик звонил?

— Нет, не звонил. Он вообще тут ни при чем. У нас новое убийство, Анфиса. Приеду — расскажу, ты должна мне срочно помочь в одном деле.

— В каком? Я всегда как штык, ты знаешь, но все-таки в каком?

— Я буду у тебя через полчасика.

За полчасика Анфиса успела разогреть в микроволновке пиццу-пеперони и запечь яблоки. Но Катя на этот раз от угощения наотрез отказалась. Усадила Анфису и поведала ей о событиях дня.

— Ничего себе дельце! И во всем этом замешана наша Белоснежка-стервоза? — Глаза Анфисы стали круглыми.

— Я бы хотела встретиться с Пеговой, поговорить, — сказала Катя. — Наши, Никита, конечно же, будут ее допрашивать. Но… мне бы хотелось сделать это сейчас, немедленно и… Ну, не знаю. Просто взглянуть на нее в привычной для нее обстановке. С твоей помощью. Мы не могли бы ее сегодня где-нибудь случайно встретить? Если она дома, то, конечно, ничего не выйдет. А вдруг она где-то тусуется? Ну, ты понимаешь, о чем я.

— Так где же я тебе ее найду-то вот так сразу, — хмыкнула Анфиса. — Конечно, есть несколько мест, несколько тусовок, где такие, как она, бывают, и довольно часто. Но вот так сразу чтобы… И вообще, я что тебе — папарацци?

— Ты художник, ты замечательный художник, Анфисочка. Но…

— Ладно, пой, птенчик. — Анфиса нашарила на захламленном столе телефон. — Кого бы озадачить, а? Клубы обзвонить? Сейчас, правда, время детское, всего-то восемь вечера. Если Пегова куда и сорвется, то не раньше десяти-одиннадцати. Ты что, готова всю ночь не спать?

— Готова. И тебе не дам. Одна я ведь туда без тебя не пройду.

— Ты пройдешь одна куда угодно. Но где наша не пропадала? Дружки сердечные нас покинули, — Анфиса вздохнула, наградила себя куском горячей пиццы. — Ну, а мы им носы понатянем — сгоняем в клуб. Ладно, сейчас кому-нибудь звякну.

И она «звякала» битый час — то какому-то Питеру из «Ассошиэйтед Пресс», то Павлику из АПН, то каким-то Лелеку и Болеку, то какой-то Настьке, потом Корине, потом Анжеле, потом Вениамину, потом еще какому-то Гансу фон Зону из «Шпигеля». Катя навострила уши: голос немца был как труба. Язык общения с Анфисой — ломаный английский.

— «Дягилефф» на сегодня аут, — пояснила ей потом Анфиса. — Сегодня не котируется, завтра у них аншлаг, значит, там ее точно сегодня не будет. И, кажется, в «Gogol» тоже. Будем искать.

Наконец она напала на какого-то Тиграна: вынь да положь, найди! И тот обещал перезвонить.

Ждали еще примерно час.

— За что мне эта ваша стерва нравится, — хмыкнула Анфиса. — За то, что она шатенка.

— Шатенка? Ну и что? — Катя сидела как на иголках. За окном давно уже стемнело. А они все еще в мастерской.

— Сейчас век блондинок. Нарастят себе патлы накладные, и все, как одна, косят под русалок-ундин. Все, ну все осветлились сплошняком. — Анфиса покачала головой, увенчанной темными кудряшками. — Мода-с, надо подчиняться веяниям. А Фаина плевать на веяния хотела. И на «Вог» она давно наплевала, хотя там через номер ее фотки дают. Осталась натуральной шатенкой и заставила этот свой имидж долбаков-имиджмейкеров полюбить так, как она сама себя любит.

— Ты Нарциссом ее назвала в прошлый раз.

— Клинический случай нарциссизма. Я фотограф, Катя. Я такие комплексы и заморочки с лета секу. Таким, как она, важно лишь впечатление, которое они производят, отражение, имидж. А все остальное им до лампочки. От остального они устают. Они скучают и хандрят, когда разговоры ведутся на отвлеченные темы. Они помешаны только на себе, на своей внешности, на своих ощущениях. Чувства других их в крайнем случае забавляют, зажигают на какое-то время. Потом они гаснут. А самое ужасное для них не смерть, нет. Старость. Оттого-то такие, как они, в тридцать семь лет снотворные таблетки пузырьками и глотают. Умирать не страшно — вот их девиз. Страшно стареть, увядать.

— Увядать? Как цветы?

Анфиса внимательно глянула на Катю.

— Повтори-ка еще раз, что ты про ту штуку, которую вы из раны вытащили, говорила. Значит, и у этого Фаининого парня было найдено нечто подобное, как и у тех, других?

Но Катя не успела ответить. Позвонил тот самый Тигран.

— Так, ясно. В «Метле» ее нет. В «Ле-клуб» она только на Бутмана ходит, а он сегодня не выступает, значит, тоже вычеркиваем, — по ходу разговора комментировала Анфиса. — Тигранчик, ну а… Ага, проверил? Молодец какой. Что, тоже нет? Вот досада-то. А у джазменов… я забыла, как их логово зовется? И там нет? Что? Так что же ты сразу-то не сказал? Он нашел ее, — Анфиса подмигнула Кате, — только решил нас помучить сначала. Где она зависла? Ничего себе! Ну, она и раньше там бывала, она там почти завсегдатай. Тигранчик, солнышко, тысяча поцелуев и обед с меня, ресторан выбираешь сам!

Анфиса торжествующе потрясла телефоном.

— А еще говорят, зачем свободная пресса, — хмыкнула она. — Вот зачем. Все, двинули. Там, вообще-то, жестокий фейс-контроль. Но нас туда пустят.

— Куда мы идем?

— Есть одно местечко в Нововаганьковском. Полузакрытый клубешник. Та еще клоака — в духе «Идиота» и Тинто Брасса. — Анфиса сунула в сумку камеру, в карман диктофон и два мобильника — опять же с фотокамерами.

Катя решила во всем довериться подруге. Анфиса ее никогда еще не подводила. Они поймали такси и… ехать с Гоголевского бульвара оказалось совсем недалеко. Нововаганьковский переулок располагался неподалеку от Красной Пресни. Такси остановилось на уютной старомосковской улочке — пустынной и темной. Они расплатились и вошли в квадратный, вымощенный плиткой, засаженный туями в кадках внутренний дворик. Это был ресторанно-клубный дворик — деревянные веранды американо-ковбойского бара и японского ресторанчика плавно переходили в каменный фасад грузинской сакли-кофейни. Несмотря на погожий летний вечер, посетителей было мало. Кое-где за столиками курили, потягивали через соломинки коктейли юные парочки.

— Нам сюда, — Анфиса уверенно повела Катю в глубь модного дворика, свернула в темную нишу и позвонила в дубовую, отделанную бронзой дверь. Дверь открылась. Швейцар — молодой красавец спортивного вида с темными волосами до плеч — окинул их внимательным взглядом:

— Вы, девушки, одни? В первый раз?

— Мы во второй. У нас тут встреча с подругой назначена, — не моргнув глазом, соврала Анфиса. — Кларета Сорвино.

— Кажется, госпожи Сорвино сегодня здесь нет.

— Значит, она приедет позже. Ведь Фанни уже здесь, в баре?

Красавец швейцар распахнул дверь, и они вошли. Сумрак, серебристая завеса в виде «дождя», унизанная хрустальными шариками. Аромат восточных курений. Слабая музыка, совсем слабая, еле уловимая — издалека…

— А кто такая Кларета Сорвино? — шепотом спросила Катя.

— Итальянка, стилист, самая известная лесбиянка Москвы.

— Это что за клуб, Анфиса? Ни вывески, ни рекламы?

— Это «Сто сорок по Фаренгейту», — ответила Анфиса. — Здесь чисто женское заведение. Вывеска им не нужна, свои и так в курсе. А для не своих, как и для мужиков, вход сюда воспрещен.

— А ты…

— А я тут бывала как раз в качестве папарацци. За такие фотки знаешь сколько платят? Ну, и малость нахваталась ихнего сленга.

Они вошли в уютный зал, декорированный в «серебряно-зимней» гамме.

— Это «Королева снега», — шепнула Анфиса. — Тут нашей стервы нет, тут вообще никого особо интересного сегодня нет. Или погоди… вон, видишь, на диване сидит курит — в черную кожу вся затянута. Это Fishka. Так ее тут называют. Знаешь, ей сколько стукнуло? Пятьдесят пять точно. А смотри, как выглядит. Больше тридцати пластических операций у нас и за границей. Три мужа в прошлом, сеть косметических салонов в текущем. Тащится от студенток-первокурсниц. Сейчас двух на свои деньги содержит, учит, обеспечивает полностью. Вон они, смотри, ползут к мамочке.

На затянутом серебряной парчой диване Катя увидела худую брюнетку в темных очках и кожаном комбинезоне от Версаче. На шее у нее было ожерелье в виде золотой цепи, такие же цепи-браслеты, как кандалы, опутывали худые запястья. Возле нее нога на ногу развалились две совсем молодые девицы — платиновые блондинки в открытых топах и белых шортиках, в ковбойских шляпах и грубых ковбойских сапогах. Они о чем-то весело хихикали между собой.

— И тут не аншлаг, — хмыкнула Анфиса. — Пойдем-ка наверх, тут все как-то блестит, сверкает, глазам больно. Наверху потише, там кальяны курят, и вообще там большая расслабуха.

— Чем вас угостить? — К ним подошел молоденький официант, одетый под «боя» старинного отеля (красная курточка, лосины, кокетливо сдвинутая на ухо шапка посыльного).

— Нас ждут наверху. Мисс Фанни, — Анфиса кивнула на винтовую лестницу. — Нам принесите джина со льдом и… ментоловые сигареты.

— Мисс Фанни сегодня с подругой, — ответил официант.

— Тут бывают шоу. Иногда приглашают стрип-команду откуда-нибудь из «Красной шапки» или «Эгоистки», но чаще иностранцы-стриптизеры гастролируют, — шепотом рассказывала Анфиса. — В основном поляки да чехи. Шведы бывают. И шведки тоже. Но тут не как в тех бабских клубах. Там на мужиков ходят, а тут так просто, для разогрева. Тут в основном знакомятся, понимаешь? Общаются, пары ищут, меняются партнершами. В общем, живут.

— Но Фаина… У нее ведь столько поклонников, ты сама говорила. Я думала, она женщина-вамп, роковая… Бойко-Арнольд, потом этот адвокат Марат Голиков, покойный, они же ночь вместе провели вчера, — шепнула Катя.

— Это ничего не значит. Цветы, подумаешь! Да она сама цветы пошлет кому хочешь, только не Марату, не Арнольду и не какому-то там Пал Палычу, а какой-нибудь Анюте-синеглазке или Рите-Маргарите.

— Ты хочешь сказать, что она…

— Она Нарцисс, — Анфиса погрозила пальцем. — Ей все до лампы. Только с мужиками она на работе, средства для жизни безбедной из них, дураков, добывает, как насосом выкачивает. А тут она отдыхает. Это все, — Анфиса сделала жест рукой, — ее свободное время. Меня вот что интересует — знает она о смерти своего адвоката? Неужели знает и все равно сюда поперлась?

— А может быть, она еще не подозревает ни о чем.

В квадратной комнате с низким зеркальным потолком и мраморным полом, застеленным турецкими коврами, стояли тоже сплошь красные диваны с подушками, низкие мавританские столики и несколько кальянов. В углу сидели две молодые женщины — обе в джинсах и черных футболках. У одной — помоложе, покрепче — на футболке был изображен команданте Че, у другой красным размашисто было написано «Fake». В ней Катя и узнала женщину из журнала — Фаину Пегову. Выглядела она бледной и усталой, лицо почти совсем без косметики, темная челка, упавшая на лоб. Она курила и щурилась от дыма. На столике перед ней стоял недопитый бокал. Нет, совсем не такой Катя представляла Фаину Пегову в роли столичной дивы-лесбиянки в клубе «Сто сорок по Фаренгейту».

Ее молодая спутница, судя по виду, была сильно пьяна. Она неумело возилась с кальяном. То вставляла себе в рот серебряный мундштук, то с гримасой буквально выплевывала его. Команданте Че на ее груди как-то морщился, кривился. Было видно, что и ему кальян не по вкусу.

— Фаина, добрый вечер, я Катя. — Катя решила не медлить. Иначе надо было бы уйти, покинуть этот кальянный зал, не рассчитанный на посторонних.

— Доброй ночи, привет. — Фаина улыбнулась. Она тоже была под градусом, и от этого, наверное, так кротка.

— Фаина, я вас искала. Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно. — Катя хотела было сесть на кожаный пуф напротив, но…

Спутница Фаины внезапно сильным ударом ноги опрокинула пуф набок.

— Ты кто такая? — прошипела она сквозь зубы. — Ты чего сюда приперлась? Чего лезете? Не видите, тут занято.

— Аличка, радость моя, — Фаина взъерошила подруге светлые волосы, — ты что на девочек кидаешься, как…

— Как собака твоя? — Аля поднялась. (Позже Катя узнала, что имела дело в тот вечер с Алевтиной Ойцевой — так значились имя и фамилия фигурантки в рапортах наружного наблюдения.) — Собака, радость моя, не просто кидаться должна, а за горло сразу… за горло… — Она стиснула кулаки. — Чего надо, я спрашиваю?

— Я хотела бы поговорить с Фаиной. Желательно наедине. — Катя, хотя ей стало ой как неуютно, решила идти до конца.

— Ах, наедине? — Аля криво улыбнулась. — Ты что, недоразвитая, офигела, что ли? Мне, значит, вон, а ты останешься с ней? Радость моя, мне что, снова вон, как и в прошлый раз? — Она обернулась к Фаине.

— Нет, совсем нет, — та покачала головой.

— Ну, тогда вы пошли вон, — Аля грудью двинулась на подруг. — Вон отсюда, сучки!

— Да мы… Мы же просто хотели… Катя, ну объясни же, покажи этой ненормальной удостоверение! — Анфиса всплеснула руками.

Катя полезла было за «корочкой», но… Видимо, Аля истолковала ее жест по-своему. Она медленно извлекла из заднего кармана джинсов что-то. Щелкнула кнопка, и потрясенные Катя и Анфиса узрели в ее руке нож с выкидным лезвием.

— Порежу обеих к… матери, — прошипела Аля. — Иероглифы на лбу начерчу. Вон пошли! — Она истерически топнула ногой. — И подходить к Фаньке не смейте. И пялиться запрещаю! Моя она и только моя. Мы с ней повенчаны, сатана нас ночью венчал.

Она взмахнула лезвием, и Анфиса с визгом выволокла Катю вон из кальянного зала.

Внизу в «Королеве снега» тем временем зазвучал блюз. Вокруг шеста извивалась, как змея, тоненькая стриптизерша в короне из фальшивых алмазов.

— Она б нас там зарезала. — Анфиса дрожащими руками вставляла в рот сигарету. — Ну дура, ну дура… Совсем тронутая, а? А ты тоже, Катька, хороша. Идешь на задание служебное… ну это надо с собой брать.

— Что это? — Катя прислушивалась к голосам, доносившимся из кальянного зала.

— Пистолет, вот что. Дур ревнивых в чувство приводить.

— По-твоему, эта Аля приревновала к нам Фаину?

— А то что же? Конечно! Пырнула бы ножом, и привет, швы накладывайте. Мне однажды уже накладывали, больше я таких прелестей не хочу.

— Ваш джин, прошу, прошу, — неслышно подкравшийся официант, приветливо улыбаясь, салютовал им подносом с бокалами. — Выбирайте себе столик поудобнее, сейчас начнется «Город греха». Вы наше новое шоу еще не видели, нет?

Глава 19 ПИСТОЛЕТ, ФИНКА И НЕПОДТВЕРЖДЕННОЕ АЛИБИ

А наутро было ветрено и пасмурно. С северо-запада, как передал Гидрометцентр, на Москву и область двигался холодный фронт. Жару, духоту слизнула языком небесная корова. На горизонте плавали серые тучи, насквозь пропитанные балтийским дождем.

Непогода угнетала. А настроение и так было на нуле. Никита Колосов все утро провел в экспертно-криминалистическом управлении у баллистиков. Предметом исследований являлись три пули, извлеченные при вскрытии из трупа Голикова. И заключение по ним было готово.

Колосов забрал его в распечатке и на флэшке. И сейчас на компьютере сравнивал с заключением тех же самых экспертов-баллистиков по пуле и гильзе, обнаруженным на месте убийства в Больших Глинах.

«Тождественны» — это слово было выделено в заключении особо. И Колосов оценивал, чего этот вывод несет в себе больше — ясности или путаницы. Согласно данным экспертизы, адвокат Голиков был убит из пистолета «ТТ». Пистолета, значившегося в предыдущем заключении экспертизы под номером вторым. В Больших Глинах выстрелы производились с близкого расстояния из двух разных пистолетов «ТТ». И вывод экспертов был категоричен: все три пули, извлеченные из тела потерпевшего Голикова, тождественны пуле, извлеченной из брюшной полости потерпевшего Суслова — Аркаши Козырного, и отличны от пуль, извлеченных из его же черепа и из трупа второго потерпевшего Бойко-Арнольда. Это был тот самый пистолет «ТТ» № 2. Пистолет № 1 использован не был. Об этом же свидетельствовали и баллистические исследования стреляной гильзы — единственной, обнаруженной в Больших Глинах, этой гильзе ни одна из «голиковских» пуль не соответствовала.

Итак, этот самый пистолет № 2 связывал оба преступления между собой. Связывал гораздо теснее, чем непроясненные, до конца не проанализированные пока еще «цветочные» улики. Но дальше все снова тонуло в тумане.

Перед тем как ехать зависать у баллистиков, Колосов послал сотрудников отдела убийств в Афанасьевский переулок. Балмашов, Тихомиров и Марина Петровых были, по его мнению, теми свидетелями, которых следовало допросить в первую очередь. На их глазах погибший вместе с Фаиной Пеговой уезжал из Воронцова. (Это происходило на глазах самого Колосова и сотрудников оперативно-поискового отдела, занятых наблюдением, но нельзя же было допрашивать самих себя или ограничиваться только рапортами. Прокуратуре, все активнее игравшей свою роль в расследовании, требовались «сторонние очевидцы».)

Однако в магазине никого из свидетелей в это утро не оказалось. Продавщицы знали только, что Петровых на приеме у дантиста, а Тихомиров — с детьми на даче в подмосковном поселке Яковлево и вряд ли появится на работе. Где Балмашов, они и вовсе не знали. На их мобильные телефоны Никита намеренно звонить не хотел, чтобы раньше времени не насторожить фигурантов. Колосов связался с отделениями милиции, обслуживающими Троицкую Гору и Яковлево. В «яковлевском» разговаривал с местным участковым — весьма толковым и сведущим, а в Троицкое, интересовавшее его намного больше, даже послал двух своих коллег.

По логике вещей, по обычной логике, заниматься следовало, конечно, вовсе не флористами-компаньонами, а гражданкой Пеговой. Но допрос Фаины Колосов для себя оттягивал. Внутренне он пока еще не был готов к этому допросу, у него было крайне мало информации. И он надеялся получить ее от Балмашова или Тихомирова, хорошо знавших Фаину и покойного адвоката.

Известий он ждал с нетерпением, от них зависело многое. Но с Троицкой Горы вести пришли неутешительные: дом Балмашова закрыт, никакого движения на участке, машина во дворе отсутствует. Колосов попросил, чтобы сотрудники аккуратно порасспросили соседей — может, те что-то подскажут. Но и тут не повезло. «Дом обособленно стоит, Никита Михайлович. Балмашов с соседями-дачниками не контактирует, да и они им особо не интересуются. Мы обошли несколько участков, так никто из соседей толком сказать не может, были ли он и его жена дома сегодня, вчера и позавчера, когда уезжали, когда приезжали. Это ж не нынешний коттеджный муравейник, где все на виду, это старые дачи. Большие сады, глухие заборы».

Свои только огорчили, зато участковый, обслуживавший поселок Яковлево, слегка обнадежил. Он сам знал, кого из дачников и как расспрашивать, и выдал Колосову по телефону полный отчет: «Гражданин Тихомиров Сергей Геннадьевич действительно проживает с середины мая с семьей в поселке, снимает дачу у гражданки Мурашовой, пенсионерки, вдовы. В настоящее время находится на даче. По показаниям соседей Люницких, а также сторожа Бугрова, прошлую ночь на даче не ночевал, приехал на своей машине только около семи часов утра, что сторож Бугров может лично категорически подтвердить, так как видел его машину на дачной дороге».

Колосов отметил это у себя в блокноте особо: Тихомиров отсутствовал дома в ночь, когда произошло убийство Голикова. Возвращение на рассвете требовало объяснений. Этот факт, возможно, был самым обычным совпадением и ничего не решал, однако сбрасывать его со счетов — сейчас, при таком раскладе — Колосов не имел права.

Колосов все время возвращался мыслями к своей поездке в Воронцово. Вспоминал их — этих людей. Вспоминал Голикова — брюнета, щеголя на крутой тачке и… Пули совпали, пусть только «наполовину», а это означало, что отделить Голикова от Аркаши Козырного и Арнольда было уже нельзя. Невозможно было отделить. А к тому же еще эта эпатажная демонстрация, этот цветок в ножевой ране… Вот с ним все было пока глухо. Колосов не знал даже названия этого пластикового изделия. Искусственный крокус был отправлен на экспертизу. Туда же отправили и цветочный «вещдок» с трупа Голикова. Однако другими выводами, кроме того, что «оба изделия явно импортного производства», эксперты пока не разродились.

Тихомиров мог дать консультацию по вещдоку, мог рассказать и о самом потерпевшем, и о Фаине, и вообще обо всем остальном, что пока было для Колосова тайной за семью печатями. Если бы, конечно, захотел. Захотел помочь следствию. Как и его компаньон и друг — Андрей Балмашов.

О нем, именно о нем, думал Колосов по пути в Яковлево. Это было словно нарочно, непрошенно. Едва он вспоминал Воронцово и всех их, на первый план выходил именно Балмашов. Как он приехал, как вышел из «Мерседеса», как шел по аллее вместе с этой рыжей флористкой Мариной, как встретился взглядом с ним, с Колосовым. Его ловкие руки, собиравшие цветы в букет, так похожий на свадебный. «На свадебный? Вы заметили?», «Он очень любит свою мать…» Колосов словно вновь слышал его негромкий голос. Слышал и свой вопрос: «Вы были знакомы с гражданами Бойко и Сусловым?» — «Которых убили и по поводу которых вы сегодня приехали? Мне их фамилии ничего не говорят».

Ничего не говорят фамилии… Они были с Балмашовым одни в этой конторе, заставленной, заваленной цветами. Его руки справлялись с работой так умело, что ими хотелось любоваться. Подбирали цветок к цветку, безжалостно с хрустом обламывали стебли, удаляя лишнее, обрывали листья.

Он, Балмашов, тогда явно уходил от серьезного разговора. Нес какую-то чепуху. Даже стихи читал. Вроде свои про ту картину-гобелен… Поэт, флорист, надо же с кем довелось общаться. Да к тому же, кажется, и лжец, судя по той выдумке о нападении.

Не было никакого нападения. Он солгал. Точно солгал. Я не могу ошибиться. Я это видел, чувствовал. Этого не было, потому что я был там и не нашел никаких следов.

Колосов закурил. Все, баста. Хватит об этом типе. Лучше подумай, как раскрутить его дружка Тихомирова на разговор. На откровенный разговор, который на этом этапе расследования только и способен пролить свет на происходящее.

Поселок Яковлево был Колосову хорошо известен. Жили в нем люди среднего достатка, небогатые и некрутые. Сдавали дачи на лето тем, кто был способен платить. Два года назад здесь в реке нашли утопленника. Колосов выезжал — сначала думали, что криминалка. Потом, после экспертизы, оказалось, что обыкновенный несчастный случай: мужик перепил и полез купаться. Яковлево славилось рекой не меньше, чем Троицкая Гора своим озером.

У поселкового магазина Колосова ждал участковый. Указал дачу: вон по тому проулку пятый участок. Отчитался, козырнул. Колосов не стал его задерживать — и так помог, сделал все возможное.

Дачка оказалась так себе — деревянной, двухэтажной, самой рядовой подмосковной, каких тысячи. Колосов увидел на участке знакомый «Ниссан». Машина была намного дороже этой съемной «хижины» с застекленной крестиком верандой. «Балмашов виллу себе отгрохал, а что же этот-то отстал?» — подумал он о Тихомирове, открыл калитку и увидел его под яблоней за садовым столом. Тихомиров сидел к нему спиной. Он был в спортивном костюме и кроссовках, на плечи его была накинута старая замшевая куртка. Он что-то чинил — в руках у него был какой-то агрегат с длинным проводом, который он обрезал и зачищал ножом. Нож этот бросился Колосову в глаза: десантная финка с рукояткой, вырезанной из оленьего рога.

Подобные вещи изымались в качестве холодного оружия. И если бы Колосов сейчас только захотел, он бы смог…

Тихомиров, поглощенный работой, погруженный в свои мысли, его не замечал. Лицо у него было помятое, хмурое. Под глазами набрякли мешки. По сравнению с Балмашовым он выглядел просто, если не сказать плебейски. «Он говорил, что они с Балмашовым — друзья детства, — подумал Колосов, — да, так и бывает. Такое только в детстве возможно. Познакомься они в зрелом возрасте, вряд ли стали бы общаться, дружить. Уж слишком разные. Разные птицы, разного полета…»

— Сергей Геннадьевич, — окликнул он Тихомирова.

Но тут как раз налетел порыв ветра. С яблони сорвалась сухая ветка и упала под ноги.

Тихомиров действительно не сразу заметил нежданного гостя. И дело было не в починке поврежденного шнура стабилизатора напряжения, дело было в расстроенных нервах и неотвязной тревоге, терзавшей сердце. Причиной расстройств был утренний скандал с женой — в результате которого жена, хлопнув дверью, уехала с дачи к сестре, а он остался на пепелище с детьми и нянькой. Тревожил его и неожиданный — опять же утренний — звонок Флоранс. Прежде она никогда ему не звонила. Да и как она могла позвонить, когда не говорила по-русски, а он, кроме «тре бьен» и «комси-комса», во французском был практически ни бум-бум? И все же она позвонила ему на мобильный, задыхаясь, что-то быстро-быстро говорила. А когда он взмолился: «Флоранс, же не компран па!!» (Флоранс, я не понимаю!) — бросила трубку.