Царство Флоры Степанова Татьяна
— Мы не виделись с ним очень давно.
— Значит, от него вы букетов из «Царства Флоры» не получали?
— Нет. А при чем тут это?
— Арнольд присылал, привозил вам всегда только живые цветы или же искусственные тоже?
— Искусственные? Я не понимаю. Искусственные обычно покупают для кладбищ.
— Для мертвых? — Колосов прищурился. (Черт, а это мысль. Что она — просто так сболтнула или что-то знает про искусственные цветы?)
— При чем тут цветы? Тут можно курить? — Фаина достала из сумки сигареты. — Я в себя никак не приду.
Колосов щелкнул зажигалкой, она подалась вперед, прикурила. Он ощутил аромат ее духов.
— Скажите, Фаина Игнатьевна, ваш отец…
— Он умер.
— Я это знаю.
— Мы с мамой с ним не общались. Я знаю, каким будет ваш вопрос. Я знаю, кем был мой отец. Да, он был судим и сидел. Но моя мать порвала все отношения с ним, еще когда я была девчонкой. Последнее известие о нем было, что он скончался. — Щеки Фаины вспыхнули. — Я не была на его похоронах. Я вообще все эти годы старалась забыть, что у меня был отец.
Колосов молчал. Этой тирадой она ответила на все. Или почти на все.
— Вам стыдно было иметь такого отца?
— Стыдно? Да, если хотите. Я публичный человек. Иногда ко мне приезжают журналисты. Спрашивают, не как вы, конечно, но тоже интересуются многим, личной жизнью, например. И что я должна отвечать: что мой отец был уголовник? Что он сидел несколько раз?
— Кстати, а вы знаете, за что он был судим?
— Смутно. Мама об этом особо не распространялась. Я только знаю, что за какие-то хищения. У нас была полная конфискация. Забрали вещи, картины, а до этого у нас было много хороших вещей, я это помню, хотя и была еще мала. Да что вы понимаете? Он мне сломал жизнь — мой отец. Меня не приняли в университет из-за него. И из театральной школы меня вытурили, когда узнали, что он сидит. Но при чем тут, вот сейчас, он?
— Арнольд никогда не проявлял интереса к вашему отцу?
— Нет.
— Но он знал, чья вы дочь?
— Знал. Кажется, знал. Они… эти… ну эти… они же все друг про друга знают.
— Но Арнольд был залетный, гастролер.
— Что? Я не понимаю.
— Дела, по которым он был судим, проходили на Дальнем Востоке, в Сибири. А в Москве он…
— О, у него и в Москве были связи, — усмехнулась Фаина, а Колосов мысленно послал проклятие нерасторопному агенту Пашке Губке, который знал (или прикидывался) меньше, чем эта гламурная дива.
— А его босс — Суслов, Аркаша Козырной?
— Это что, его кличка? — Фаина презрительно скривила губы. — Его я вообще не знаю. Видела несколько раз в клубе, когда мы ходили туда с Арнольдом.
— В каком клубе?
— В разных. И, кажется, в ресторане.
— Когда вы видели Арнольда в последний раз?
— Мы редко общались. Поймите, он был человек для меня малоинтересный.
— Он был в вас безответно влюблен, так, что ли? — Колосов усмехнулся.
— Он был мужчина. Я ему нравилась, и я это знала. Но мне он — такой, — Фаина взмахнула рукой, — не был нужен. Совершенно, поверьте мне. Но он не хотел ничего понимать. Был настойчив, хотя и корректен. Вообще его гориллоподобная внешность была довольно обманчива. Мне иногда было даже жаль его.
— Так когда же все-таки вы виделись с ним в последний раз?
— В конце мая он прислал мне цветы. И… нет, потом мы не виделись. Он только звонил. Приглашал меня на неделю в Сочи, но у меня были другие планы. А потом я узнала, что он убит.
— От кого?
— В клубе сказали, — Фаина выпустила изо рта колечко дыма. — Не помню кто.
— Случаем не в «Сто сорок по Фаренгейту»? — Колосов наконец-то решился использовать самую свежую информацию.
— Нет, в другом, — Фаина посмотрела на него с вызовом. — А что — это важно?
— В деле о трех мертвецах все важно. И как знать, какой самый незначительный факт может помочь следствию. Фаина Игнатьевна, вы ведь хотите помочь следствию?
— Конечно. Но чем? Хотя… Нет… нет… нет. — Она покачала головой, словно отгоняя какую-то мысль.
— Мы опросили обслугу клуба, в котором сегодня ночью вы были со своей подругой Алевтиной Ойцевой. Тот самый клуб «Сто сорок…», — Колосов сочинял на ходу. — Так вот, по показаниям свидетелей, там, в клубе, между гражданкой Ойцевой и другими посетительницами возник конфликт. И Ойцева даже угрожала посетительницам ножом.
— Боже мой… но это же так глупо…
— Более того, ряд свидетелей показал, что, по их мнению, гражданка Ойцева приревновала вас к этим самым посетительницам. И угроза была реальной, она угрожала убийством.
— Аля очень вспыльчива. Импульсивна.
— Она занималась раньше спортом?
— Да, бегала на лыжах. Называется «биатлон». Ушла из спорта после травмы.
— В биатлоне не только на лыжах бегают, но еще и стреляют. Ойцева метко стреляет?
Фаина подняла голову. Вот сейчас она не притворялась, не играла — она действительно была ошеломлена.
— Что вы хотите этим сказать? — спросила она тихо.
— Я задам вам тот же самый вопрос: вас не удивляет, что люди, которые к вам неравнодушны, умирают?
— Я не знаю. Она действительно отлично стреляет. И она порой очень резка, но… Вы что, в самом деле решили, что… — Фаина снова прижала ладонь к губам. — Нет, я и думать про такое не хочу.
— Думать всегда полезно, Фаина Игнатьевна, — назидательно изрек Колосов. — Вот взгляните на фото еще раз. Это Голиков, а это вот Арнольд и Суслов. Их застрелили — всех троих. А Голикову еще и нанесли рану холодным оружием. Возможно, ножом. Ничего не хотите добавить к сказанному?
Фаина молчала. Закурила новую сигарету. Взяла со стола снимок, где крупным планом было запечатлено обезображенное, окровавленное лицо Марата Голикова.
— Я никогда никому не хотела причинять зла, — тихо сказала она.
— Охотно в это верю.
— Я должна вам помочь?
— Это было бы здорово, — Колосов усмехнулся.
— Ладно. Попробую. — Фаина открыла сумку, порылась там. — Вот. Это валялось у нас в спальне на полу. Выпало из Алькиной косметички.
И она решительным жестом выложила на стол перед Колосовым патрон.
Глава 21 ПОДСОЛНУХ
Сергей Тихомиров, как только Колосов покинул дачу, сразу же позвонил на мобильный Балмашову. Рассказал обо всем.
— Этот дотошный опер спрашивал, где я был прошлой ночью. Андрей, ты слышишь?
— Я слышу, слышу.
— Я подумал, ты отвлекся, не слушаешь меня.
— Я сейчас в Старогрязнове, на вилле Гурнова. Тут Марина приехала, привезла то, что я просил. Ну и что же этот опер?
— Он меня выслушал и сказал, что это не алиби, — усмехнулся Тихомиров. — Да еще моя Дашка, как назло, фортель выкинула, закатила мне сцену ревности, удрала… Но, черт возьми, как такое могло случиться с Маратом? Какой он был, ты помнишь? И чтобы вот так глупо пропасть, не за понюх табаку… Вот живем, а? Андрей, этот опер про тебя спрашивал. Так что жди, наверняка припрется.
— Что ж, встретим его.
— Мне утром Флоранс звонила. Я ничего не понял, чего она хотела.
— Она… ну, ты сам понимаешь, очередной заскок. Не обращай на нее внимания. Сейчас закончу тут и поеду домой. В чувство приводить.
Балмашов разговаривал с Тихомировым, сидя на верхней ступеньке стремянки, установленной в той самой оранжерее, где составлялось декоративное зеленое панно, некогда так поразившее Колосова. Сейчас оно было готово примерно на две трети. Посреди оранжереи в деревянных ящиках горой были навалены пластиковые емкости с землей — уже использованный материал.
Возле стремянки стояла Марина Петровых. Она только что приехала в Старогрязново на машине. Позади нее переминался с ноги на ногу один из китайцев — помощников Балмашова. Он держал в руках точно такие же пластиковые емкости, но уже с растениями.
Марина терпеливо ждала, когда Балмашов закончит разговаривать. Смотрела на него снизу вверх. На ней был яркий оранжевый топ, который она купила в одном из магазинчиков в Иерусалиме, и коричневая юбка в стиле «хиппи», расшитая стеклярусом и ракушками. В последнее время она зачастила в солярий и даже записалась на прием к дорогому дантисту с целью отбеливания зубов. Не то чтобы она решила претворить в жизнь тот лукавый совет Тихомирова по изменению своего имиджа, но все же…
Балмашов спрятал мобильный в карман. С минуту задумчиво созерцал зеленое панно.
— Вот, Андрей… Андрей Владимирович, я все привезла. Полынь Стеллера, — Марина обернулась к китайцу и забрала у него емкости, — микробиота и мхи…
— Это никуда не годится.
— Но я выбрала лучшие экземпляры, лучшее, что у нас есть. Ну, если не подходит, можно позвонить в…
— Ни черта у меня сегодня не получается. — Балмашов встал, гибко потянулся на стремянке, балансируя, как акробат, затем спрыгнул. — Не клеится что-то. Только зря вас прогонял сюда из Воронцова, Мариночка.
— Мне это нетрудно. И вообще я рада.
— Чему? — Балмашов обернулся к девушке.
— Не знаю, так просто. День сегодня серый, так грустно было что-то. А потом вы позвонили и… С чего вы взяли, что у вас ничего не получается? — Марина снова сунула горшки невозмутимому китайцу, взмахнула руками. — Это все, — она показала на зеленую инсталляцию, — ново, оригинально!
— Все дерьмо.
— А полынь Стеллера куда вы хотели включить — в центр или вот сюда?
— Хотел, да теперь и это не нужно. Не годится, не поможет. И вообще, Марина, хочется только одного.
— Чего? — Она обернулась к китайцу и сделала жест: ступай, потом.
— Бултыхнуться в горячую ванну и отскрестись мочалкой. — Балмашов взял с рабочей подставки пачку белых салфеток, вытер испачканные землей руки. — Отмыться от этого дерьма.
— У вас глаза красные, усталые, — сказала Марина, — плохо спали сегодня?
— Может быть… Да, Сергей звонил, вы слышали… Он сказал — Марат Голиков погиб.
— Авария? — Марина испуганно заморгала, захлопала светлыми ресницами.
— Нет, не авария.
— Такой молодой!
— Молодой, к тому же заядлый охотник. Он ведь вам, кажется, нравился?
— Мне? Он? Да что вы, Андрей.
— Нет? Ну, значит, я ошибся. Но вы так изменились с некоторых пор.
— Стала лучше или хуже? — спросила Марина.
— Вы сами выбрали этот цвет? Солнечный цвет. — Балмашов кончиками пальцев дотронулся до ее рыжих волос.
— Я подумала… просто… Андрей, если вам не нравится, я стану блондинкой. Хотите? Платиновой блондинкой, как Мэрилин?
— Нет, оставайтесь лучше таким вот… подсолнухом.
— Почему подсолнухом? Я что, глупая, как подсолнух, да?
— Вы умница. Вы вообще редкая девушка. А подсолнух — это я так, к слову. Просто я подумал — это гнусное зеленое болото, — Балмашов обвел рукой инсталляцию, — неплохо было бы разбавить чем-то таким… ярким, цепляющим глаз, бьющим такой вот солнечной, подсолнечной силой… Марина, вы сейчас думаете о том, что я вам сказал?
— Думаю. О чем? — Марина спохватилась.
— О его смерти.
— Но я… нет, то есть да… Это ужасно, конечно. Но он был мне почти незнаком. Я знала, что он ваш адвокат, ваш приятель, клиент. Знала, что он заказывает всегда все дорогое и оригинальное для своей матери и… Нет, я думаю, конечно, смерть… это так страшно.
— Смерть — это не страшно. — Балмашов положил руку ей на плечо. — Когда-нибудь я объясню вам это. И вы поймете. Надеюсь, что поймете.
— Объясните сейчас.
— Нет, это долгий разговор.
— Вы обещали, что покажете мне план будущего парка здесь… ландшафтный проект… И как это будет выглядеть на местности. Мы могли бы пройтись и поговорить.
— Мы поговорим об этом потом, — Балмашов смотрел на ее рыжие волосы. — Вы такая красивая, Марина, золотая. Видно, Иерусалим пошел вам на пользу.
«Это не Иерусалим, это ты, ты, ты!» — хотелось крикнуть ей. Крикнуть прямо ему в лицо, оглушить, схватить за руки, сжать, удержать, не отпустить, не дать уехать отсюда, из этого сада под крышей — из этой чужой, душной, богатой оранжереи. Не отпустить от себя. Но она не крикнула. Поправила очки на носу.
— Я на машине, могу вас подбросить, — предложил он.
— Я тоже приехала сюда на машине, — сказала она. — А как же быть с полынью Стеллера и мхами? Везти назад?
— Нет, оставьте здесь. Может, потом пригодятся, если, конечно, я вернусь к этой работе.
— Вы хотите отказаться от панно? Но как же это?
— Не берите в голову. И вообще, вам надо меньше работать, больше отдыхать. — Он улыбался. — Марина, вы любите танцевать?
— Я?
— Как-нибудь непременно отправимся с вами в клуб, потанцуем. Как вам идея? Не откажетесь от моего приглашения?
Марина молчала. Что это с ним произошло? Раньше он никогда не высказывал таких вот потрясающих идей. Потанцевать? И только? Она буквально пожирала его взглядом сквозь затуманенные очки. «И это все, что вы… Что ты можешь мне предложить? А ведь я для тебя готова…»
Она видела только его в этот миг. Оранжерея, китайцы, смерть адвоката Голикова, мхи и полынь Стеллера — весь мир вдруг перестал существовать.
— Марина, если мне будут звонить, разыскивать меня, — донесся до нее голос Балмашова, — например, из милиции… скажите, что я поехал домой, к жене.
Глава 22 ВЕРДИКТ БОТАНИКОВ
Запись в диктофоне кончилась. Голос Фаины смолк. Катя, слушавшая напряженно, внимательно, тоже молчала.
— Вот так и сдала свою пассию Алевтину и бровью не повела, — подвел итог Колосов.
— Что с той «Волгой»? Достали ее со дна наконец? — спросила Катя после долгой паузы.
— Подняли. Угнана, затоплена, в багажнике эксперты обнаружили следы крови, там будет биологическая экспертиза на группу и на ДНК.
— Чья это машина — наша или московская?
— Если бы наша была, тут бы все уже удостоверения на стол положили. «Волга», как мы установили, принадлежала ППС Каляевского ПОМа, владимирский номер, угнана две недели назад.
— Две недели? И ее не хватились? А что с патроном? Вы его проверили?
Колосов достал из ящика стола прозрачный пакет для упаковки вещдоков. Патрон был внутри. Потом он извлек еще один пакет с упакованным там ножом. К пакету были подколоты документы.
— Патрон винтовочный, — сказал он. — И калибр другой. Тот, кто стрелял в Аркашу с Арнольдом и в Голикова, пользовался другими игрушками.
— Другими? Господи, Никита, я окончательно запуталась. А нож-то чей? — спросила Катя, разглядывая рукоятку из оленьего рога.
— Я же тебе говорил: у Тихомирова изъял. Приехал к нему, а он с этим ножом мастера Самоделкина изображает. Я изъял на предмет исследования. Ногу-то Гликову уродовали ведь чем-то.
— И что эксперты сказали?
— Ничего. Следов крови на лезвии нет. И вообще, само оно не той формы. Здесь у нас обычное — прямое, а в случае с адвокатом-охотником раны наносились колюще-режущим предметом с коротким и кривым лезвием. Так что пустышка за пустышкой, — Колосов хмыкнул. — Эх, а как бы хорошо было этого флориста Серегу Геннадьевича в камеру забить на семьдесят два часика предвариловки.
— Ты что — подозреваешь Тихомирова?
— Я справки навел об обоих. Люди с высшим образованием, обеспеченные. У Балмашова дом загородный, Тихомиров с семьей на съемной даче кантуется, а сам, оказывается, тоже себе участок земли прикупил, строится активно на Клязьме. Так что, Катюша…
— Алю эту будешь допрашивать?
— По пульке-то? А как же. Завтра. Хотел, чтобы ее с утра пораньше привезли, пока ее Фаина дражайшая дрыхнет, но меня в министерство вызывают срочно.
— Ой, а я тоже завтра с утра в министерстве. Там награды сотрудникам вручают за мужество и героизм, я очерк об этом должна накатать. — Катя посмотрела на Колосова. — Никита… это что же, и тебя там награждают?
Колосов убрал вещдоки.
— Ну, значит, завтра я тебя из министерства в главк довезу, — ответил он (сама скромность и благородная сдержанность).
— Никита, да это же здорово! — Катя обрадовалась. — Это за мамоновскую эпопею, да? Давно пора было наградить. Анфиса мне все уши прожужжала про тебя, она тебя героем считает.
— Катя, ладно, все — ша! Эту тему закрываем, — Колосов зарделся. — Я сейчас к следователю в прокуратуру, запись допроса еще раз с ним послушаем, порешаем — что и как дальше.
— До завтра, Никита, встретимся в торжественной обстановке под звуки духового оркестра. — Катя была уже в дверях. — А ты в форме будешь? Я тысячу лет тебя в форме не имела счастья лицезреть. На мобильник непременно сфотографирую, Анфиса потом размножит, растиражирует.
В милицейском мундире Катя видела Колосова, дай бог памяти… да, точно вот на таком же торжественном вручении наград за служебную доблесть. В форме начальник отдела убийств смотрелся неплохо, только вот фуражка ему катастрофически не шла.
Первые пафосные строки будущего очерка о награждении сложились сами собой, точно стихи или пародия. Катя спешила к себе в кабинет, чтобы запечатлеть в «Ворде» осенившее ее «героическое вступление». Потом она вспомнила Мамоново-Дальнее, то проклятое кладбище, ржавые покосившиеся кресты и ограды, раненого, едва стоявшего на ногах Никиту и устыдилась сама себе — своей чертовой легкомысленности.
Нет, подобный очерк надо начинать совсем, совсем по-другому. Задумавшись, она едва не налетела на лестнице на Сашу Иванова, лейтенанта колосовского отдела. Тот, зажав под мышкой папку с какими-то бумагами, любезничал с молоденькой сотрудницей информационного центра.
— Екатерина Сергеевна, отчет из ЭКУ, помните, вы просили сразу вам сказать, как получим. Это по цветку. — Лейтенант Иванов зашуршал листами в папке.
— Готово уже? Ну, и что это за муляж? — Катя заглянула через его плечо в отчет.
— Эксперты обращались на биофак МГУ, возили в Ботанический сад эту штуку, что была в ране Голикова. Вот тут заключение, — лейтенант нашел нужный абзац в конце. — «С большой долей вероятности можно предположить»…. так… «имитация цветка анемона»… «Это анемон малоазийский. Широко распространен на Ближнем и Среднем Востоке — в горных районах Ливана, Сирии, Иордании, Турции. В декоративном садоводстве используется активно, период цветения с начала февраля по апрель-май».
Катя внезапно почувствовала, что ей не хватает воздуха.
— Кто подписал заключение? — спросила она, справившись с волнением.
— Полянский Борис Михайлович.
Полянского — старшего эксперта ЭКУ, эрудита и книгочея — Катя знала давно, не раз делала о нем очерки для журнала «Милиция».
Прямо тут, на лестнице, под удивленным взглядом лейтенанта, она отыскала в мобильном телефон эксперта и перезвонила. У Полянского был бархатный актерский баритон.
— По убийству Голикова? — переспросил он. — Екатерина Сергеевна, там вывод бесспорный, мы консультировались с профессором Суровцевым с биофака. Имитирован с большой точностью анемон малоазийский. Если помните миф о любовнике богини Афродиты охотнике Адонисе? Он погиб от раны, нанесенной кабаном. Цветок анемон, согласно мифу, вырос из его крови. В древности был весьма популярен его культ. Анемон же широко распространен на юге, на Ближнем Востоке это один из символов наступающей весны. Имитация выполнена из искусственных полиматериалов, судя по всему, работа не наша, сделано где-то за рубежом. Возможно, в Италии или Франции.
Глава 23 ГВОЗДИКИ
Это была уже вторая по счету бессонная ночь — Катя ворочалась на постели, садилась, ложилась. И опять вставала, шла на кухню, смотрела в окно. С балкона, выходившего на Москву-реку, тянуло зябкой сыростью. Ночью снова то и дело моросил дождь. Только под утро она немного забылась, но тревога не отступила. Снилась все какая-то небыль, несуразица. Словно осколки цветной мозаики, которые надо сложить, а они все не складывались, рассыпались. За краткий отрезок сна Катя измучилась больше, чем за все свое ночное колобродство. Осколки мозаики следовало во что бы то ни стало сложить, упорядочить, понять, увидеть всю картину в целом. От этого зависело многое, если не все. Это был единственный путь к спасению…
Кого она должна была спасти во сне, отгадав причудливую головоломку? Катя проснулась и… ничего толком не вспомнила из своего лихорадочного сна.
Зато она помнила другое — она обязана еще раз поговорить с Никитой. Но на торжественном вручении наград в МВД сделать это было невозможно. Когда она приехала на Житную в министерство, в актовом зале все уже были в сборе. Колосова она увидела в большой группе сотрудников — тут были работники МУРа, региональных управлений уголовного розыска. Многих Никита отлично знал. Сослуживцы были обрадованы встречей, шумно переговаривались, шутили. Это был настоящий мужской клуб. Клуб оперов. Мешать им не следовало. Ничего не оставалось, как ждать.
К тому же надо было делать и свою прямую работу. Катя получила пресс-релиз и список награжденных, сверила свои данные. Вместе с сотрудниками министерской пресс-службы взяла несколько блиц-интервью у представленных к наградам сотрудников, вернувшихся из горячих точек. Приехавший вместе с ней в министерство главковский телеоператор фотографировал бойцов ОМОНа, а затем начал снимать на камеру церемонию награждения.
Когда на сцену к министру поднялся за наградой и Колосов, Катя, как и обещала, сфотографировала его мобильным. Пусть будет Никита FOREVER — в парадной форме, с майорскими погонами, медалями, знаками отличия. Никита редкий, Никита непривычный, официально-торжественный.
Министр МВД вручил Колосову орден и букет красных гвоздик. Катя снова подняла мобильный над головой и… замерла. Ей снова как будто не хватило воздуха. Страх… нет, это даже был не страх, этому чувству не было названия. Вцепившись в подлокотники кресла, Катя силилась понять, что же ее так напугало — напугало до дрожи здесь, в актовом зале МВД, при большом стечении народа, при вспышках камер.
Гвоздики… Колосов, спускаясь со сцены, держал свой букет неумело и неловко. Красные головки цветов ярко выделялись на фоне его серого кителя. «Это самый мужской, воинский цветок. Потому-то их и дарят…» — Катя вспомнила не фразу, а голос. О гвоздиках говорила та флористка из магазина в Афанасьевском переулке — Марина Петровых. На какую-то долю секунды Катя словно наяву увидела тот свой ночной сон — цветная мозаика сложилась и… Вот ее снова как будто рассеяло, разметало в разные стороны налетевшим вихрем. Дождь лепестков, вихрь соцветий… Кто расшвыривал их щедрыми пригоршнями, пуская по ветру? Из ночного тумана возникли призраки — она уже видела их когда-то. И у них были имена, она могла не только вспомнить, но и назвать — крокус, смилакс, нарцисс, гиацинт, кифия-подсолнух, эхо и…
Гвоздики росли из капель крови, упавших на землю. Гвоздики — кровь — смертельная рана — рыхлая земля, жадно принимающая в себя все и всех. Где это было — во сне или наяву? И — лезвие, направленное острием прямо в грудь, готовое упиться жертвенной кровью. Чьей кровью?
Как только торжественная часть закончилась, Катя начала проталкиваться к выходу. Никита ведь обещал отвезти ее в главк. Но тут она вновь увидела его в шумной компании коллег-муровцев. Время как раз наступало обеденное. И ясно было, что друзья-опера просто так, без чисто мужского «разговора» в ближайшем баре на Якиманке, не расстанутся. Грешно было отрывать героя-орденоносца от товарищей в такой день, портить ему настроение какими-то своими бессвязными догадками, бредовыми страхами…
Вы когда-нибудь испытывали страх… ужас смерти? Они слышали это вместе с Никитой. Это было сказано, заявлено как девиз тогда, в самый-самый первый раз…
А в главке в розыске уже дожидалась доставленная на допрос Аля — Алевтина Ойцева. Кате, как только она вернулась из министерства, сообщил об этом лейтенант Иванов: «Вот сейчас Никита Михалыч подъедет, и начнем».
Но Колосов приехал только к трем часам — раньше коллеги-муровцы не отпустили. Явился довольный, благодушный, мирный — после обильного дружеского обеда с коньяком.
Катя ждала его в кабинете.
— Сейчас вот переоденусь, и спортсменку эту нашу, биатлонистку, разговорим на протокол. — Колосов распахнул шкаф, оттуда сразу же вывалились боксерские перчатки. — Катя, а ты куда из зала делась? Я тебя искал по всему министерству.
— Где твои гвоздики? — спросила Катя.
— Какие гвоздики? А эти… лютики-цветочки… в баре официантке отдал. Катя, ты чего такая грустная?
— Мне надо поговорить с тобой.
— Поговорим. Вот только девицу раздолбаем на орехи. Слушай, выйди на минутку, а? Я стесняюсь, штаны-то с лампасами надо снять.
— Ты мне так, в парадной форме, больше нравишься, — ответила Катя, думая о своем.
— Серьезно? — Он потер подбородок. — Ладно, как скажешь. Тогда и спать сегодня в кителе лягу.
Он остался в форме, когда привели Алю. А Катя… осталась при нем в кабинете. Казалось, что с ночи, когда эта самая бесноватая Аля там, в клубе, замахивалась на нее ножом, прошло бог знает сколько времени. А ведь прошли всего-то сутки с половиной.
Ойцева, войдя, оглядела кабинет и поначалу Катю не узнала. Но потом… потом глаза ее от удивления расширились, округлились, как у совы.
— Знакомых увидели, Алевтина Викторовна? — осведомился Колосов. — Вот прошу любить и жаловать — капитан милиции Екатерина Сергеевна. Капитан, а вы на нее в нерезвом виде да с холодным оружием.
— Садитесь, — сказала Катя Ойцевой. — Там, в клубе, разговор у нас не получился, пришлось вас сюда вызывать, к нам.
— Я не знала, что вы с милиции. Чего вы сразу не сказали? — Аля нервно теребила в руках спортивную сумку.
Катя смотрела на нее и не чувствовала к ней того прежнего интереса. За то время, что прошло с их первой встречи, многое изменилось.
— Как же это вы, такая красивая девушка, и с ножом ходите? — хмыкнул Колосов. — Женщинам грозите им в общественных увеселительных местах?
— Я не думала… в общем, я не хотела ничего плохого, просто… Пьяная была. Да и какой это нож? Ерунда одна. — Аля махнула рукой.
— Это ерунда? — Колосов показал ей изъятый у нее нож. — Ну, знаете, гражданочка. Это холодное оружие. За его ношение срок полагается.
— Я больше не буду никогда. Честное слово. У вас можно курить?
Колосов мысленно сравнивал ее с той, другой, с Фаиной. «Подруги, сожительницы, любовницы — и совершенно разные, — подумал он. — Как и те, двое товарищей-флористов».
— Мы беседовали с вашей подругой — Фаиной Пеговой, — сказал он. — В курсе вы?
— Да, ее менты забрали при мне. Прямо из дома. Я просто обалдела. Вломились и забрали, как шлюху последнюю. Вы что? Она же… Какое отношение она может иметь к вашим ментовским делам? Она такая популярная, известная.
— А она вам говорила, что ее отец неоднократно сидел?
— Нет. А какая разница? Отец-то ее ведь еще маленькой бросил.
— Сидел не только ее отец, сидел и один из ее ухажеров. Некто Бойко, более известный как Арнольд. Который цветы присылал.
— Он сдох, — процедила Аля сквозь зубы.
Это ее «сдох» заставило Катю, поглощенную своими мыслями, очнуться.
— Не нравился он вам, да? — Колосов вздохнул. — Не повезло парню крупно, погиб, так сказать, в самом расцвете от злодейского выстрела из кустов. А с ним и его босс — Суслов Аркаша, сынка своего новорожденного осиротил, бедолага. Знали вы его, Алевтина Викторовна?
— Видела. В клубе. Фаина мне его показала. Но он вообще ни при чем был.
— А Арнольд, значит, был при чем? А, между прочим, застрелены они оба. Кстати, Алевтина Викторовна, а вы ведь хорошо стреляете, да?
— К чему этот странный вопрос?
— Здесь вопросы я задаю. Стреляете профессионально?
— Я занималась стендовой стрельбой. И биатлоном.
Читать бесплатно другие книги:
